Трёхнедельный ад.
Машина останавливается у подъезда, который находится в дорогом жилом районе. Адель глушит двигатель, тяжело вздыхает и через зеркало смотрит на девушек, что разложились на заднем сидении её машины.
Маша уже давно спала, как только Филина усадила её внутрь. Вика же ели держалась, но всё равно её веки были открытыми. Она мелко тряслась, видимо ей было холодно.
Саша открывает дверь, ничего не говоря. Выходит из машины и смотрит на небо, будто ненадолго в мыслях своих зависает, обдумывает.
— Поднимешь её?, — доносится сзади.
Саша не сразу отвечает. Проводит ладонью по лицу, выдыхает в холодный воздух и только потом оборачивается.
— А у меня есть выбор? — глухо, без раздражения, скорее устало.
Адель чуть ведёт плечом, будто ответ очевиден и обсуждать нечего.
— Я могу её поднять, — открывает дверь Маши.
Саша мотает головой, двигается с места и будто не может позволить это сделать кому-то другому.
— Подниму.
— Уверена? — спокойно, без давления.
Саша уже рядом. Не отвечает сразу, только наклоняется и осторожно подхватывает Машу под плечи.
— Да.
Романова что-то бессвязно бормочет, но не сопротивляется. Саша рывком её поднимает, идёт в сторону подъезда.
Адель обходит машину, открывает соседнюю дверь и на Вику смотрит выжидающе.
— Выходи.
Николаева её оглядывает взглядом сверху вниз, игнорирует открытую дверь рядом с собой и двигается на заднем сиденье в противоположную сторону - откуда забрала Романову Саша. Она выходит из машины, закрывает дверь и шатаясь, двигает ногами.
— Сучка, — под нос, закрывает автомобиль, идя за одногруппница и следом.
— Сама такая, — Вика упрямо отвечает, руки на груди складывает. Дрожит совсем чуть-чуть.
— Не будь такой злой, — усмехается, заходит в подъезд и ищет в своих карманах ключи.
Они заходят в квартиру. Тёплый воздух сразу накрывает, но Вика всё равно не расслабляется. Она чувствует холодок, бегущий по её венам густой тенью. Холодно.
— Я её сейчас уроню, — Саша ели говорит, держится из последних сил, а Адель ловко Машу сама подхватывает, неся в спальню, — Мы хоть все поместимся в твой домик?
Адель отвечает не сразу, заносит девушку в спальню и укладывает её на кровать, снимает с неё обувь аккуратно.
— Если не поместимся, ляжешь с Машей впритык.
Саша фыркает, прислоняясь плечом к косяку двери, переводя дыхание.
— Мечтать не вредно.
Она проводит рукой по шее, разминая затёкшие мышцы, и бросает короткий взгляд на Машу. А ведь идея Шайбаковой казалось не такой уж и плохой.
— Так, ты с ней разберись, — головой на спящую указывает.
Филина лишь хмыкает, кивая послушно. Подходит к кровати ближе, разглядывает спокойное лицо и снимает с себя ветровку, вешая на спинку стула.
Адель выходит в коридор. Вика всё ещё стоит, облакачиваясь на стену сзади себя. Её вид был на из лучших; пьяные, мутные глаза, едва заметно трясущееся тело, потрёпанные волосы.
— Долго стоять будешь?, — подходит к ней, — Помочь?
Вика будто из воды выныривает, смотрит на одногруппницу как-то хмуро и недовольно, отталкивает от себя слабым толчком.
— Я сама, — делает шаг, который выходит кривым и она уходит немного в сторону.
— Ты сама можешь сейчас только упасть, — без разрешения хватает уже за локоть, тянет к себе ближе, практически впритык, — И нахуя столько пить?
— Не твоё дело, — грубо, — Может у меня горе в жизни.
Адель чуть ослабляет хватку, но не убирает руку полностью — скорее поддерживает, чем держит.
— Проект написала на четыре с половиной вместо пяти?
— Очень смешно, — немного толкает девушку, пьяно закатывает глаза, — Да отпусти уже.
Короткая пауза. Вика смотрит на неё зло, упрямо, но в этом взгляде больше усталости, чем настоящей агрессии.
— Упадёшь же, староста, — не слушается, тянет за собой Вику прямо в спальню соседнюю, — Личико твоё красивое пострадает.
— Переживу, — сухо, но не сопротивляется.
Адель ведёт её в соседнюю спальню, открывает дверь плечом и заводит внутрь. Там темнее, тише. Кровать аккуратно заправлена, будто её вообще не трогали.
— Помочь раздеться?, — шепчет тихо, поддевая рукой чужую рубашку, — Или справишься?
Вика раздражённо вздыхает, отводит её руку от себя резко и садится на край кровати. Матрас под ней прогибается со скрипом.
— Отстань.
— Ну как скажешь, — опирается плечом о спину, наблюдая, как тонкие пальцы Николаевой тянутся к пуговицам.
Вика определённо не справляется, возится слишком долго. Руки не слушаются, мажут мимо. Она тихо матерится сквозь зубы, дёргает сильнее, чем нужно.
Адель наблюдает пару секунд молча. Будто ждёт, когда Вика наконец сдастся и попросит о помощи.
Но Вика не просит. Старается сама, даже если совсем не получается.
У Адель истекает лимит терпения на десятой секунде, она со вздохом отталкивается от стены, садится рядом со старостой на корточки. Медленно перехватывает пуговицы холодными пальцами, ощутив, как девушка вздрогнула.
— Не надо, — перехватывает запястья чужие, тонкие, — Я са...
— Заткнись.
А Вика затыкается и вправду. Внимательно наблюдает за чужими действиями, будто боится пропустить их. Она чувствует, как чаще начинает биться её сердце. И совсем не понятно от чего. Из-за выпитого алкоголя или такого сладкого и притягательного запаха тела напротив?
Адель на секунду задерживает пальцы у края рубашки, потом отстраняется, будто между ними снова должна появиться дистанция. Расстёгивает последнюю. Мучительно долго.
— Какое у тебя горе?
— Четыре с половиной по проекту, — отвечает староста сухо, нехотя.
— Я серьёзно, — Адель поднимает на неё свои глаза, — Скажи честно.
— А разве ты со мной честна?
Адель выдыхает через нос, отводит взгляд в сторону на мгновение, будто что-то взвешивает. Она разглядывает кё глаза в темноте. Зелёные, с ели заметным отливом мягко карего.
— Ты считаешь, я тебе вру?
Вика тихо усмехается, головой вертит из стороны в сторону.
— Ты пробовала быть с кем-то искренней?, — говорит почти шёпотом, — Испытывала хоть что-то кроме похоти?
— Я уже отвечала, — гулко сглатывает Шайбакова, — Я никого никогда не любила.
— Нет, — Вика качает головой, медленно. — Ты говоришь, что не любила. Это не значит, что ты ничего не чувствуешь.
— Что ты хочешь сказать? Я тебя не понимаю.
Вика будто внезапно приходит в себя. Она отстраняется почему-то, оглядывает одногруппницу сверху вниз и бормочет ели слышно:
— Я сама себя не понимаю.
Адель на секунду зависает, будто не сразу улавливает эту смену в её настроении, но не спорит. Ведь диалог ей кажется бессмысленным.
— Тебе дать сменную одежду, староста?, — встаёт, идёт к своему шкафу, — Футболка или топ?
— У меня есть имя, — хмурясь, — Почему ты меня постоянно старостой называешь?
Адель внезапно резко к ней оборачивается, взглядом скользя по её силуэту. Вика почти расслабленно сидит, руками опираясь сзади на матрас.
— Привычка, — коротко.
— Странная ты, — делает вывод, снимая со своих плеч хлопковую ткань.
— Мне просто слишком нравится твоё имя, чтобы вслух произносить.
— Чего? — тихо, будто не уверена, что правильно услышала.
Адель уже отвернулась к шкафу, будто ничего особенного не сказала. Перебирает вещи, слишком спокойно.
— Ты слышала.
Вика хмурит брови, прикрывает на секунду глаза, будто хочет переварить услышанное. Она вздыхает ели слышно, а потом видит как Шайбакова подходит к ней, протягивая чёрную базовую футболку.
— Что ты имела в виду?, — принимает одежду медленно, немного касаясь своими пальцами чужих.
— А у этой фразы есть много смыслов?, — Адель говорит совершенно серьёзно, подсаживаясь к девушке рядом.
— Я просто тебя, блять, не понимаю, — вздыхает, поворачивая к ней голову, — Ты меня заебала уже! Сколько можно?!
Шайбакова губы поджимает, наблюдая за каждой эмоцией на чужом лице. Видит, как выпучиваются её пьяные глаза, как вены на шее немного раздуваются, как её ладони мелко подрагивают. Адель на секунду отводит взгляд, потом возвращает его обратно.
— Ложись спать, — толкает старосту в плечо.
— Нет, блять, договаривай!, — Вика её ладонь с силой отводит, резко поднимается с места, застав Адель врасплох.
Та от неожиданности чуть отшатывается, но быстро возвращает равновесие. Она смотрит на неё удивлёнными глазами, будто не ожидала таких резких движений от пьяного человека. Николаева подходит слишком близко, настолько, что Адель ощущает её дыхание в районе шеи.
Шайбакова начинает немного злиться от чужого упрямства. Разговор с пьяной Викой не предвещал ничего хорошего.
— Давай ты сегодня ляжешь спать, — осторожно начинает, — А завтра поговорим.
— Я не хочу!, — резко, на выдохе, — Ты можешь хоть раз сказать правду?
— Какую правду ты хочешь услышать?, — Адель внезапно двигается к ней ближе, заставляет девушку попятиться назад.
Вика пьяно делает несколько шагов назад, чувсвует как икрами ног упирается в кровать. Но она всё равно взгляд не отпускает, смотрит прямо, будто в душу заглядывает. Алкоголь развязывает язык, заставляет пламя внутри разжечься с новой силой.
Обида, которая копилась весь этот добрый месяц сочится наружу. То, как Адель наглым образом издевалась над ней, то, как она делала всё, лишь бы Вика наконец сдалась и отдалась ей.
Ну что же.
Её план определённо сработал и Николаева торжественно в мыслях ей аплодирует. Ведь Адель Шайбакова снова выиграла. Ведь она никогда не проигрывает. Она заставляет человека мучиться, убиваться по ней. Даёт надежду, тонкую, как вены на бледной девичьей шее.
Люди хватаются за неё, борются за её внимание, любовь. А потом Адель Шайбакова с усмешкой злорадной плюёт им в лицо, ведь кто они такие, чтобы заслужить её любовь.
Они молчат почти минуту, просто смотря в глаза друг друга. Вика ощущает как злость медленно ползёт сквозь её каппеляры. Она сжимает кулаки, вздыхает тяжело.
— Ты самая настоящая сука, — почти шёпотом, — Я в ахуе, что есть такие люди, как ты.
— Что ты несёшь?, — голос Адель становится серьёзным, почти железным.
— А я тебе сейчас объясню, — резко делает шаг вперёд, наступает всё ближе и ближе, а одногруппница тем временем отступает, пока не упирается лопатками в холодную стену, — Нахуя ты мне говоришь такие слова? Целуешь? Чтобы что? Сделать меня одной из тех, которая тебе на лицо готова сесть за один лишний взгляд?
Адель вжимается спиной в стену, но взгляд не отводит. Ни на секунду. Только челюсть сильнее сжимается — так, что скулы проступают резче.
— Это всё, что ты хочешь сказать? — тихо, но опасно спокойно.
— Нет, — мотает головой, ощущает как слёзы медленно к глазам подступают, — Ты хотела, чтобы я почувствовала к тебе что-то? Поэтому ты от меня уже месяц отвязаться не можешь? Устраиваешь спектакли в кинотеатрах, кричишь на весь двор хуй пойми что.
Голос предательски рвётся, первая горячая слеза катится с щеки и Адель будто на мгновение замирает. Она закрывает глаза на мгновение. Сжимает губы сильно.
— Ты даже мне блять ответить не можешь, — уже ели слышно, — Притащила меня к себе, строишь из себя заботливую. Зачем ты за нами вышла вообще? Говоришь тут всякую херь. Моё имя тебе нравится?, — подходя непозволительно близко, — Я его нахуй поменяю.
В груди что-то срывается и падает. У обеих.
Шайбакова смотрит как чужие слёзы медленно катятся. Она не знает, что ответить, потому что Вика права. Права во всём и во всех смыслах.
Но Адель совершенно не знает как объяснить старосте то, что не всё она до конца понимает. Не знает как объяснить, что чувствует как становится зависимой от неё. Что Вика не такая, как другие. Что к Вике у неё совершенно по-другому.
— Когда это закончится?, — шмыгает носом, — Когда мы переспим? Так давай! Я готова.
Вика окончательно снимает с себя рубашку, хватает девушку за шею и двигает прямо на себя, резко целуя. Пьяно, быстро, совершенно неумело, агрессивно. Пытается всю свою злость в этот поцелуй запечатать.
Адель сначала не двигается, ждёт, когда Вика сама отстраниться, передумает. Но этого не случается. Она одним ловким движением цепляет её запястья, фиксирует за спиной и отодвигает от себя.
Дыхание у неё сбивается. Взгляд тёмный, напряжённый.
— Всё, — глухо. — Хватит.
Вика дёргается, пытается вырваться, но сил уже нет — только злость и остатки упрямства.
Она смотрит на неё сквозь ресницы, пелену в глазах, пытается дрожь внутри себя унять.
— Отпусти меня.
— Успокойся сначала, — Адель аккуратно ведёт её к кровати, толкает с силой, заставляет почти лечь, — Хватит уже с тебя.
Николаева снова пытается что-то сказать, но ей не дают. Садятся близко-близко, так, что чуть-чуть и их тела в одно сольются.
— Послушай, я не знаю, что у тебя в голове и как ты себе это фильтруешь, — смотря прямо в тёмно зелёные, говорит медленно, с паузами, — Ты права. Во всём права и мне жаль. Но я не могу с этим ничего поделать, понимаешь? Я не контролирую свои чувства.
— Ты можешь хотя бы отстать?, — голос звучит отчаянно, на грани срыва, — Если ты не уверена, любишь ли ты меня, почему не отстанешь?
— Потому что не могу, — тихо.
Слова её будто бьются о что-то и разбиваются на миллиарды частей. Они смотрят друг на друга долго, настолько, что уже потеряли отчёт времени. Адель рассматривает её заплаканные глаза, а у самой на душе паршиво.
Она не знает, как объяснить самой себе происходящее. Она лишь чувствует, как к Вике её тянет невидимыми сильными канатами, как они издевательски связывают её вокруг старосты, не давая выбраться. Адель никогда не испытывала интерес ни к кому больше недели.
Но время шло и уже перевалило за месяц, а Шайбакова огонь внутри себя потушить всё ещё не может. Её глаза, мысли, разум и желания были прикованы к ней стальными нитями, которые Адель пока понять и развязать не может.
Николаева всхлипывает глубоко, прикрывает лицо ладонями и начинает плакать. От бессилия, боли и усталости. Её плечи мелко подрагивают, спина прогибается впервые.
Адель на секунду теряется. Руки сами тянутся, но она останавливает себя на полпути. Не знает, стоит ли прикоснуться, стоит ли успокоить и стоит ли вообще делать что-либо.
Она медленно касается её плеча, располагает ладонь мягко и медленно. Поглаживает, чувсвует как содрогается чужое тело. Тянет к себе ближе, в объятья. Вика впервые не сопротивляется, позволяет себя обнять.
Ладонь медленно скользит по её спине вверх-вниз, успокаивающе, почти машинально.
Вика утыкается лицом ей в плечо, цепляется пальцами за ткань её футболки. Плачет уже не сдерживаясь — глухо, рвано, так, будто внутри слишком долго копилось.
Адель прикрывает глаза, прислушиваясь к её всхлипам и она впервые ощущает тяжесть всего. Тяжесть своих действий и слов. Она ощущает их отчётливо, резкими волнами, громкими рыданиями молодого тела.
До Адель наконец за столько лет доходит.
Она не знает сколько они так просидели. Час? Два?
Может всю ночь.
Но Николаева уснула резко, что сначала она даже не поняла, пока вес её тела не стал чувствоваться тяжелее. Шайбакова опускает взгляд на её лицо, стук собственного сердца бьёт в ушах. Её ресницы ещё влажные, дыхание неровное, но уже тихое. Будто совсем мёртвое.
Адель медленно перекладывает её на спину, накрывает тяжёлым одеялом и оглядывается её ещё несколько секунд.
Она не знала, что испытывает. Была ли это любовь, привязанность, простое желание или зависимость. Она не знает, когда именно оно началось и когда должно закончиться.
Сколько поцелуев должна подарить ей Вика, чтобы это прекратилось? Сколько вместе проведённых часов нужно? Сколько совместно проведённых ночей? Сколько прикосновений и сколько раз они должны переспать чтобы Адель остыла?
Она не знала ответ ни на один вопрос.
Но она знала одно.
Она не могла смотреть на Вику в таком состоянии. Заставлять её ждать своего решения, которое может измениться в любую минуту.
Поэтому она отстанет.
......
Прошло три недели.
А Адель действительно отстала. Она ни разу не подошла к Вике, ни разу не заговорила. Ни разу не написала даже одного сообщения и даже ни разу не взглянула на неё.
Сначала Вика ждала. Думала, что Адель лишь испытывает лимит её нервов и терпения. Но время шло и ничего не менялось. Пустой молчащий чат и ни одного даже намёка на то, что было между ними. Адель теперь её не то что старостой, она вообще её никак не зовёт. Не обращается к её персоне вообще.
И Вика поняла, что это состояние намного хуже того, когда Шайбакова была в её жизни. Да, она заставляла злиться, заставляла плакать, ругаться и мучаться. Она заставляла рвать на самой себе волосы от бессилия. Но она была рядом.
Вика готова терпеть её. Её поцелуи без надежды, прикосновения просто так, потому что "скучно". Но теперь ничего не изменить и Николаева лишь злится на саму себя.
Она становится раздражённой, максимально рассеянной и злой. Она немного отстаёт в учёбе, заказов на проекты и самостоятельные становится подозрительно мало. Она не спит ночами, не спит днём, не спит вообще в принципе. В голове одни и те же мысли, которые никак не дают покоя.
С Адель было сложно.
Но без неё ещё сложнее.
Организм начинает сдавать быстрее, чем она ожидала. Недосып бьёт по голове, внимание рассыпается, мысли путаются. На парах она ловит себя на том, что просто смотрит в одну точку, не слыша ни слова.
— Вика!, — громкий шёпот Маши раздаётся где-то рядом с ухом.
Николаева резко осекается, поворачивает к ней голову, смотрит не понимающе.
— Я тебя уже третий раз зову, — негодующие, — Ты в порядке?
Вика чуть выпрямляется, проводит ладонью по лицу, будто пытается стереть усталость.
— Нормально всё, — автоматически.
Романова на её слова глаза закатывает раздражённо, ладонь подносит к чужому лбу, проверяет на наличие температуры. Поняв, что подруга физически здорова, а морально - так себе, Маша вздыхает.
— У тебя не температура, у тебя пиздец, — тихо, но без насмешки.
Вика чуть кривится, отводит её руку в сторону.
— Спасибо за диагноз.
— Не за что, — сухо, — Я ещё и лечение могу назначить.
— Отстань, Маш, — устало, уже без агрессии.
Маша не отстаёт.
Она никогда не отстанет.
Смотрит на неё внимательно, чуть наклоняясь ближе, будто пытается поймать взгляд.
— Меня уже начинает нервировать твоё состояние. У тебя четвёрка за самостоятельную. Четвёрка!
Вика медленно проводит пальцами по краю страницы, будто собирается с мыслями.
— Ма-а-аш, не нагнетай, — устало, голову рукой подпирая, — И так тошно.
А Маша в ответ только вздыхает. Внешний вид и моральное состояние подруги было её самой большой темой для того, что бы переживать. Вика была дорогим человеком. Самой близкой и любимой. Романова была готова на всё, лишь бы та перестала чахнуть на глазах.
Она медленно оборачивается через плечо, глазами скользит к дальним рядам. Её взгляд быстро находит тот, который нужно.
Саша сидит расслабленно, в своей излюбленной позе - опираясь рукой на стул Адель, которая положив голову на парту, спокойно спала. Филина сначала попыток Маши поймать зрительный контакт не видит, а потом резко встречается с ней глазами.
Маша чуть приподнимает брови, будто хочет передать ей свои мысли. Саша сначала не реагирует — будто не понимает, чего от неё хотят. Головой дёргает, задавая немой вопрос.
Романова злится, что та не понимает. Достаёт свой телефон максимально недовольно и со скоростью света печатает сообщение.
Мария Романова.
Нужно что-то делать с этими. Так дальше продолжаться не может.
12:09
Ждёт пару секунд, поднимает голову снова, видит как Саша берёт свой телефон в руки, глазами бегает по пришедшему тексту. Немного помедлив, Маша замечает, как чужие длинные пальцы начинают печатать ответ.
Александра Филина.
Меня это ситуация тоже бесит. Ходят, как будто умер кто-то.
12:09
Мария Романова.
Умерла их любовь.
12:09
Саша на секунду замирает, глядя в экран.
Потом медленно выдыхает носом — почти как смешок, но без веселья. Её пальцы снова ложатся на клавиатуру.
Александра Филина.
Не драматизируй.
12:09
Она поднимает глаза на Вику, что сидит прямо, но вокруг неё будто распалзлось что-то тёмное, мрачное и липкое. Её взгляд расфокусирован, будто она вообще не здесь. Ручка в пальцах лениво двигается по полям тетради.
Потом Саша переводит глаза на спящую под боком Адель. Она спокойна, почти безмятежна. Но под взор девушки попадают тёмные круги под глазами и усталый внешний вид.
Саша думает, что всё, что происходит между этими двумя портит жизнь сразу четырём людям. Поэтому она снова чат с Машей открывает, печатая короткое:
Александра Филина.
Есть план?
12:10
Ответа ждать долго не приходится.
Мария Романова.
После пар встретимся в парке около универа. Обсудим.
12:10
И почему-то Саша улыбается, хотя вроде бы улыбаться то нечему. Она выключает телефон, кладёт его экраном вниз и до конца пары буравит взглядом копну пшеничных волос, что маячит перед глазами в первых рядах.
......
Парк встречает Машу прохладой, ели заметным ветром и свежим воздухом. Она спешит, несколько раз спотыкается о свою же ногу, но доходит до места встречи с ней.
Саша сидит на скамейке, которая укрыта от солнца кронами большого и толстого дерева. Её листья редко оподают, создавая атмосферу ранней весны. Романова глубже в кофту кутается, подходит ближе и бесцеремонно садится к одногруппнице почти впритык, близко.
— Ну?, — поворачивая голову в её сторону, Маша огругляет свои и так большие глаза.
Саша на неё смотрит несколько секунд, подмечает как длинные ресницы поддрагивают от её морганий. Её волосы ветер обдувает и они на лицо беспорядком лезут.
— Ну?, — отвечает вопросом на вопрос, голову слегка набок наклоняя.
Маша шумно выдыхает, закатывает глаза, но почти сразу снова смотрит прямо.
— Что "ну"? Надо что-то предпринять! Иначе Вика скоро мхом покроется.
Саша усмехается уголком губ, но не спорит. Чуть выпрямляется, локтями упирается в колени.
— Уже покрывается, — спокойно замечает Саша, глядя куда-то вперёд.
Маша фыркает.
— Адель выглядит, — замолкает, будто подбирает слова, — Будто ей совершенно всё равно. Я ей поражаюсь.
— Поверь, ей не всё равно, — смотря прямо в глаза.
— Ну раз ей тоже плохо, то нужно их помирить.
— Они не ссорились, Маш, — Филина подпирает голову рукой, локтём опираясь на спинку скамейки, — Они просто делают вид, будто ничего не было.
— Но что-то же было!, — Маша активно жестикулирует.
Саша чуть кривит губы, наблюдая за её жестикуляцией.
— Было, — спокойно, — И до сих пор есть.
Маша замирает на секунду. Она потирает усталое лицо ладонью, поворачивается к одногруппнице и заглядывает в глаза.
— Меня бесит то, что я не могу ничего сделать, — со вздохом, — Им же обоим плохо. А нам плохо от того, что им плохо! И в итоге плохо всем.
Саша тихо выдыхает, чуть отворачивается, проводит пальцами по переносице. Холодный поток ветра бежит сквозь одежду, заставляет невольно вздрогнуть.
— Мы не можем заставить их заговорить силком, но можем сделать обстоятельства при которых им придётся разговаривать.
Маша ей улыбается ели заметно, поворачивает к ней голову, смотрит намного дольше, чем позволено. А Саша её взгляд ловит, не отводит. Между ними в моменте проходит что-то тяжёлое, липкое, почти привязывающие.
— Ты сейчас мягко намекнула на то, чтобы их где-нибудь запереть?
— А почему нет?, — с усмешкой.
Маша её черты лица глазами гладит. Чувствует как что-то внутри рассыпается медными монетами. Саша чуть приподнимает бровь, ловя этот взгляд, но не уходит от него.
— Хорошо, — кивает Романова, — Ради того, чтобы Вика не выглядела как зомби, можно рискнуть своей жизнью.
— Ради Вики, — Саша за ней эту фразу повторяет как мантру, будто на вкус пробуя.
Маша на неё смотрит чуть с прищуром, будто не до конца понимая её действий.
— Что?
— Да так, — Филина плечами жмёт, — Просто не очень уверена, что ты тогда правду сказала.
— Про что?
— Про то, что не влюблена в неё.
Маша шумно вздыхает, поджимает губы.
— Саш, это бред.
Саша чуть склоняет голову, не отводя взгляда. Но молчит. Романова не знает, что сказать, пытается подобрать слова, чтобы свою правоту доказать.
Ведь Саша и вправду несёт полный бред. Вика ей как сестра, подруга, мама, папа, бабушка, но никак блять не пара. Никаким боком.
— Я с ней три года дружу, — говорит жёстко, — Если бы она мне нравилась, я бы давно призналась.
Саша не перебивает её, смотрит долго и внимательно. Так долго, что Маша физически ощущает каждую холодную мурашку на своей спине. Сердце глухо отдаётся внутри.
— Хорошо, — Филина кивает медленно, — Допустим, я верю.
Маша уже злится начинает резко, подходит вплотную, близко-близко. Ощущает дыхание чужое, горячее, прерывистое. Хватается за чужое запястье, в руках сжимает.
— Не "допустим", — твёрдо, почти в приказном тоне.
Саша не дёргается. Только взгляд чуть опускается на её пальцы, сжимающие запястье, а потом возвращается обратно — в глаза. Бегает по её лицу, бледному и спокойному.
Поднимает ладонь вверх мягко, медлительно. Касается ими волос Маши, ощущает их мягкость и шелковистость. Пальцами медленно зарывается, пытаясь что-то там нащупать.
Романова чувствует как вдох застрял в горле. Она задерживает дыхание, ощущает стук своего беспокойного сердца. Она следит за её движениями, наблюдает внимательно.
Саша убирает с её волос маленький сухой лист дерева, который упал сверху. Маша не двигается. Только смотрит на неё, слишком внимательно, слишком близко. Дыхание сбивается, грудь поднимается чуть резче обычного.
Саша задерживает этот лист на секунду между пальцами, а потом бросает куда-то в сторону. Совершенно не смущённная близостью из лиц, она наоборот тянется ближе, почти лбом ко лбу.
— Хорошо, я верю.
......
Вика устало матерится, снова стирая написанный текст на компьютере. Она злится неимоверно, потому что всё валится с рук. Курсор снова мигает на пустой строке, будто издевается. Она откидывается на спинку стула, проводит ладонями по лицу, задерживая их на глазах.
— Да блять.
Она пытается собраться, пытается написать хоть что-нибудь стоящее, но ничего не выходит. Пустая аудитория их группы эхом отдаёт её голос от стен. Пара закончилась двадцать минут назад, а Вика всё ещё была тут, пытаясь дописать очередной проект своего клиента.
Но как назло ничего не выходило. В голове гулял лишь белым шум и тень чужих глаз.
Пальцы снова опускаются на клавиатуру. Она печатает строчку. Понимает, что пишет совершенный бред и стирает заново.
— Да чёрт бы тебя побрал, — Николаева не знает на кого злится. На себя на проект, на свою несобранность или на Адель?
Скорее на всех сразу.
Шум медленно открывшейся двери выбивает из мыслей и девушка поворачивает голову на резкий звук. Перед ней стоит миниатюрная блондинка, с широкой улыбкой и блестящими глазами.
— Привет, Вика, — её голос ровный, спокойный. Она оглядывает старосту оценивающим взглядом, а потом подходит ближе.
— Привет, Дана, — выходит устало, почти лениво.
Дана училась на первом курсе, но уже была её постоянной клиенткой. Они часто пересекались на разных мероприятиях и собраниях универа, поэтому были близко знакомы.
Вика бы соврала, если бы сказала, что не чувсвует откровенный интерес со стороны первокурсницы. Та постоянно пытается быть ближе, старается лишний раз коснуться её или просто заговорить. Вика её упорно игнорирует, так как совершенно не рассматривает её как любовного партнёра.
— Ты домой не собираешься?, — Дана прикрывает за собой дверь, садится за соседний стул рядом, улыбается легко.
— Нужно кое-что доделать, — складывает руки на парте, переводя взгляд на чужое привлекательное лицо, — Как дела?
Дана моргает медленно, потом откидывается на спинку стула.
— Нормально. Есть свободное окошко? Мне нужен реферат до понедельника.
— Конечно, да, — Вика кивает, — Какая тема?
Дана увлечённо что-то начинает рассказывать и объяснять. Но Николаева её будто даже не слушает, заглядывается на её лицо. Дана была красивой, умной, с хорошим чувством стиля. Она была честной и если уж любила кого-то, то до конца.
Она никогда не оставит в трудную минуты и всегда будет рядом. Будет любить в здравии и болезни.
А с Адель Вика дай бог хотя бы неделю без ссор сможет прожить.
Дана ей может заменить всех членов семьи и друзей. Своей любовью окутать и даже задушить.
Адель не осилит даже роль верного партнёра.
С Даной можно болтать обо всём на свете и смеяться до смерти.
С Адель лишь сдохнуть от сильного оргазма.
— Если хочешь, я могу потом скинуть тебе пример, — заканчивает Дана, чуть наклоняя голову. — Ты вообще слушала?
Вика моргает, резко возвращаясь.
— Да, — автоматически.
Дана смотрит на неё внимательно, без упрёка, но слишком точно.
— Врёшь, — спокойно констатирует она.
Вика устало выдыхает, проводит рукой по лицу.
— Извини. Просто голова забита.
Первокурсница ей улыбается ободряюще, заботливо. Она медленно тянет ладонь к её спине, гладит с некой нежностью, которая свойственна только ей. Вика пытается её прикосновения в себя захлебнуть без остатка. Пытается её прочувствовать, погрузить в себя. Пытается ощутить ток, который лежит по венам.
Но нет.
Лишь глухая пустота.
— Не надо так себя мучить работой, — мягко, шёпотом, — Отдыхай хоть иногда.
Дана руку убирать не собирается. Она пододвигает свой стул к ней ближе, пытается своим теплом поделится.
— Я отдыхаю, — Вика говорит и понимает, что даже сама в эти слова не верит.
— Я не вижу, чтобы ты отдыхала, — поглаживает медленно, лёгкими круговыми движениями.
Дана вверх рукой поднимается к её голове, поправляет волосы. Ели ощутимо к ним касается, заправляет за ухо. Этот момент мог бы ощущаться по другому, мог подарить ей бабочки в животе и бурю эмоций. Мог бы заставить Вику плакать и смеяться одновременно. Умирать в мучениях и быть готовой принять эту участь.
Но только если бы на месте Даны был кто-то другой.
Этот "кто-то другой" резким рывком и хлопком двери врывается в аудиторию. Своими любопытными глазами оглядывается, смотрит на близко сидевших девушек как-то странно, отстранённо.
Воздух будто меняется сразу.
Вика резко выпрямляется, как будто её поймали на чём-то неправильном, хотя формально ничего не происходит. Но ощущение именно такое.
Адель будто не совсем этого "ничего не происходит" не понимает. Она смотрит так, будто в её голове уже сложился столетний пазл. Но сложился он явно неправильно. Она чуть наклоняет голову, как будто оценивает сцену перед собой без эмоций.
Дана осторожно опускает руку, кладёт её обратно на парту и ощущает напряжение, которое повисло между ними. Она смотрит на девушек поочередно, а те тем временем будто пытались сжечь друг друга взглядом.
Адель стоит у входа, не двигается дальше. Она смотрит Николаевой прямо в глаза, будто задаёт немой вопрос. Оглядывает их ещё раз, в голове придумывает сотню оправданий, медленно сама себе кивнув.
— Извините, что помешала, — шагает в сторону своей парты, — Телефон забыла.
Вика молчит, но буквально спиной ощущает желчь, которую Адель только что выплюнула в её сторону. Она слышит её шаги, затылком может почувствовать все её действия.
Через семнадцать секунд, которые Николаева терпеливо высчитывала, Адель наконец плетётся в сторону двери. Медленно, ели двигая ногами, будто оттягивает момент ухода на подольше.
Вика с силой сжимает ручку. Пальцы белеют. Она не знает, что раздражает её сильнее — присутвие Адель или его отсутствие.
Шайбакова подходит к выходу, уже хватается ладонью за ручку двери, а потом оборачивается, как будто хочет запечатлить картину перед собой навсегда.
Из взгляды встречаются и Вика чувсвует.
Чувствует всё. Чувствует тот самый ток, бегущий по венам, чувствует как готова умереть и принять смерть. Чувсвует как все эмоции разом смешиваются в её голове.
— Мы просто занимаемся, — почему-то Вика выпаливает, будто она обязана оправдаться.
Адель не должна понять её неправильно.
Адель смотрит долго. Так долго, что будто отчёт времени давно потерен. Она медленно кивает, сжимает ручку сильнее, открывает дверь и уходит, бросая напоследок:
— Я так и поняла.
Хлопок оглушает Вику как будто наглухо. Она вздрагивает невольно, ощущая бешеный ритм собственного сердцебиения.
Адель нихуя блять не поняла.
......
Шайбакова с силой хлопает дверью своей машины, кидает свой ненавистный телефон на сиденье рядом. Матерится долго, громко, всю свою злость пытается из себя вытащить.
— Как я к ней лезу, так ей не нравится, — начинает недовольно, сковозь зубы цедит, — А как лезит какая-то малолетка, так ей блять нравится! Сидит вот как статуя, не двигается даже!
Она резко выпрямляется, откидывается назад, смотрит в потолок машины пустым взглядом. Чувсвует, как что-то горячее, запретное ползёт по позвоночнику вверх, не давая нормально вздохнуть.
— Она вообще блять, — проговаривает так, будто сейчас обматерит её с ног до головы, но слова предательски так со рта и не срываются. Адель себе по лицу ладонью проводит, вздыхая протяжно, — Да сука!
Тишина снова наваливается, глухая, липкая.
Она наклоняется вперёд, упирается локтями в колени, пальцами в волосы вцепляется, сжимает так, будто это хоть как-то поможет мысли в кучу собрать.
— То есть мне она что-то говорила про то, что я ей надоела, что я постоянно к ней как-то так это, — не может найти правильных слов и злится от этого пуще прежнего.
Она со всей силы бьёт рукой по рулю автомобиля, выбивая из него долгий и громкий сигнал. Она устало лбом утыкается в него, проклиная тот момент, когда вообще туда зашла.
— Надоела ей, блять, — глухо, почти в металл.
Она резко отстраняется, проводит руками по лицу, будто стирает с себя это. Берёт с соседнего сидения свой телефон и быстро находит уже давно пустующий чат.
Пальцы быстро, в порыве злости начинают печатать агрессивное:
Тебе нормально вообще?
Быстро стирает. Печатает заново:
Ты нахуй с ней так сидишь?
Удаляет сообщение, протяжно матерясь под нос. Она снова кидает свой телефон, только теперь уже подальше. Она не понимает, как заглушить огонь внутри себя, который рвётся, заставляет гореть органы.
Адель злит, что Вика оттолкнула её. Грубо, так бессовестно. А Адель ведь до сих пор нормально функционировать не может, хоть и решила для себя, что с Викой всё покончено. Она ведь впервые думает о ком-то так часто, она ведь впервые хочет кого-то так сильно. Она ведь впервые смогла почувствовать, смогла ощутить.
Она ведь почти поняла, как это — сходить с ума по человеку.
И Адель же и вправду верила, что всё это временно. Она ждала. Смиренно и терпеливо. Ждала когда Вика остынет, поймёт, что с Адель можно. Что её всё ещё можно любить.
— Я ведь ждала блять, — прикрывая лицо рукой, уже без злости, только шёпотом, — А она с ней.
Её голос рвёт тишину вокруг, и Адель, на самом деле, становится по настоящему плохо.
— В если они и правда только занимались?, — спрашивает саму себя, а потом усмехаясь, добавляет, — Ага, конечно. Сидеть на расстоянии дальше, чем пять сантиметров нельзя же.
Адель откидывает голову назад, закрывает глаза, но картинка перед ними никуда не девается.
— Даже если и занималась, — снова не унимается, — Какого хуя она так сидела?
Шайбакова впервые ощущает такие эмоции. Когда хочется сломать буквально всё на своём пути. Адель проводит рукой по лицу, задерживая ладонь на глазах. Она снова берёт свой телефон, решая, что ещё час в таких условиях и она просто сойдёт с ума.
Набирает уже знакомый номер, слышит долгие гудки, которые тянутся липким сиропом в промежутке ожидания. Трубку берут почти сразу, и Адель слышит уже знакомый, задорный голос:
— Ну наконец ты вспомнила обо мне!, — он нежный, мягкий, почти затягивающий.
Адель прикрывает глаза, заставляет себя улыбнуться. Приоткрывает губы, шепча почти неслышно:
— Я всегда о тебе помню.
Адель сама слышит эту фальшь, но не отдёргивает. Наоборот — цепляется за неё, как за спасательный круг.
— Да ладно?, — в голосе скользит недоверие, — Поэтому на два месяца пропала?
Адель выдыхает, открывает глаза, утыкается взглядом в лобовое стекло.
— Я просто занята была, — лениво тянет, — Встретимся сегодня.
Она буквально ощущает, как девушка по ту сторону телефона улыбается, как сверкают её глаза.
— Конечно, зачем о таком спрашивать вообще?, — игривым тоном, — Я всегда тебе рада.
Адель снова хочет почувствовать то, как по телу текло удовольствие от сказанных девушкой слов. Но она из не ощущает, они не нахлынывают на неё с силой как раньше.
Шайбакова материт себя в своих же мыслях, пытается себя в норму привести. Но никак не выходит. У неё не получается.
— Я приеду вечером.
Адель эти слова как обещание себе даёт. Как приказ, который нельзя как-то изменить совершенно невозможно. Она включает двигатель и двигает машину с места, в ожидании, когда этот трёхнедельный ад закончится.