Пульс Тишины

Конрад

Запах гниющей зелени и влажной земли отвратительно бил в нос. Я ненавидел этот запах.

Склад на окраине Милана, который мы арендовали специально для «ФеКо» — цветочного бизнеса Аттелы — сейчас казался мне филиалом ада. Пока моя жена вынашивала двоих наследников Ферро, я взял на себя управление её фирмой. Я, дон мафии, человек, чье имя заставляло бледнеть политиков и картели, теперь разбирался в поставках голландских тюльпанов и эквадорских роз.

И сегодня кто-то решил, что меня можно наебать.

Я стоял посреди огромного ангара, заставленного коробками. Передо мной, трясясь как осиновый лист, потел толстый поставщик по имени Марко.

— Я задам вопрос только один раз, Марко, — мой голос был тихим, ровным и холодным, как лед. Я медленно достал из-под пиджака свой «Глок» и приставил дуло прямо к его потному, блестящему лбу. — Какого хрена половина фуры забита вялыми орхидеями? Ты думаешь, моя жена продает мусор? Или ты думаешь, что раз она беременна, то я не проверю товар?

— Д-дон Ферро... — заикался Марко, скашивая глаза на дуло пистолета. Капля пота стекла по его носу и упала на воротник грязной рубашки. — Это проблема на таможне... задержка... рефрижератор сломался...

Я снял пистолет с предохранителя. Щелчок в гулкой тишине склада прозвучал как удар хлыста. Мои парни, стоявшие по периметру, даже не шелохнулись. Кассиан, скрестив руки на груди, с абсолютным безразличием наблюдал за сценой.

— Меня не волнует таможня, Марко. Меня волнует то, что моя жена расстроится. А когда расстраивается моя жена, кто-то умирает.

Я уже готов был рукояткой пробить ему череп, чтобы преподать урок, как вдруг тишину разорвал звонок моего телефона.

У меня стоял особый рингтон.
Только на один номер.

«Самая любимая».

Внутри всё мгновенно сжалось. Я не опустил пистолет, но свободной рукой выхватил телефон из кармана и нажал «Ответить».

— Да, малышка? — я попытался сделать голос мягким, хотя адреналин всё еще кипел в крови.

Вместо привычного «Привет, милый», из динамика раздался такой крик, от которого у меня заледенела кровь.
А затем последовал отборный, трехэтажный мат, который я от своей утонченной студентки-ветеринара не слышал никогда.

— КОНРАД! ТВОЮ Ж МАТЬ!

— Аттела?! — я резко убрал пистолет от лба Марко. Тот рухнул на колени, тяжело дыша, но я его уже не видел. Мой мир сузился до размеров телефонного динамика. — Атти, что случилось?! Нападение?! Где охрана?!

— Какое, нахуй, нападение! — взвизгнула она в трубку, тяжело и прерывисто дыша. — Воды! Воды потекли, Конрад! Я походу рожаю! Болит так, что просто ужас ! А-А-А! Господи, за что мне это?!

Мир остановился.
Мой мозг, способный просчитывать многоходовки на годы вперед, просто выключился.

Рожает.
Воды.
Сейчас.

Я стоял посреди склада с пистолетом в руке и чувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Я... я еду. Атти, дыши. Я лечу. Я уже еду! — крикнул я, не узнавая собственный, сорвавшийся на панику голос.

Я сбросил вызов и бросился к выходу.
Кассиан перегородил мне дорогу, его лицо было напряженным.
— Босс? Что стряслось? Что делать с этим ублюдком? — он кивнул на скулящего Марко.

— Жена рожает, — бросил я на ходу, отталкивая Кассиана с дороги. — Делай с ним что хочешь! Хоть в жопу ему эти орхидеи засунь!

Я запрыгнул в свой черный внедорожник, даже не дождавшись, пока водитель откроет дверь. Вышвырнул парня с водительского сиденья.

— Я сам!

Рев мотора разорвал воздух. Я вылетел с территории склада, снеся шлагбаум.

Я не помню, как ехал. Это была не езда — это был слепой, животный полет. Красный? Плевать. Желтый? Газ в пол. Я подрезал фуры, вылетал на встречку, сигналил так, что пешеходы шарахались в стороны. В моей голове билась только одна мысль, в такт бешено колотящемуся сердцу: Только бы успеть. Только бы с ней всё было хорошо. Боже, двое сразу. Она же такая маленькая! У меня потели ладони. Я, человек, который не моргая смотрел в дуло автомата, сейчас трясся от страха, как сопливый пацан.

Визг тормозов у нашего дома. Я бросил машину прямо на газоне, не заглушив мотор, и пулей взлетел по ступенькам. Дверь была открыта — охрана уже стояла на ушах.

— Где она?! — рявкнул я на охранника в холле.
— В спальне, босс!

Я перепрыгивал через три ступеньки. В голове рисовались страшные картины: Аттела лежит на полу в луже крови и вод, корчась в агонии, не в силах подняться.

— Родная! — я ворвался в спальню, чуть не выбив дверь с петель. — Я здесь, малышка, я прие...

Я осекся. Слова застряли в горле.
Моя жена, моя рожающая, умирающая от боли жена... сидела перед туалетным столиком.

На ней был накинут шелковый халат, под ногами действительно была лужа, но сама Аттела, стиснув зубы до скрежета и побелев как мел, держала в дрожащей руке щеточку от туши и... красила ресницы.

Я замер, как вкопанный. Мой мозг отказывался обрабатывать информацию.
— Какого... что ты делаешь?! — выдохнул я, чувствуя, как у меня начинает дергаться глаз.

Она посмотрела на меня через зеркало. Её глаза были огромными, испуганными, но в них горело упрямство истинной Ферро.

— Я крашу ресницы, Конрад, — прошипела она, тяжело дыша. — Я не поеду в роддом как... как чучело! Я буду встречать своих детей красивой!

— Аттела, мать твою! — я подлетел к ней, хватаясь за голову. Меня трясло. Паника накрывала меня с такой силой, что, казалось, у меня самого начались схватки. Сводило сердце, не хватало воздуха. — Ты рожаешь! Из тебя вода льется! Какие нахуй ресницы?!

Внезапно её лицо исказилось. Щеточка выпала из её рук. Она вцепилась побелевшими пальцами в край столика с такой силой, что деревянная панель жалобно скрипнула.
— А-а-а-х-х! — простонала она, сгибаясь пополам. —Как же больно! Конрад, они меня разрывают изнутри!

Я рухнул перед ней на колени, схватил её за руки, покрывая их поцелуями. У меня на глазах выступили слезы паники.

— Всё-всё, я здесь! Дыши, моя королева, дыши, как на курсах учили! Вдох-выдох! Поехали, умоляю, поехали в больницу!

Схватка отступила. Аттела шумно выдохнула, откинула прилипшие ко лбу волосы и посмотрела на меня.
— Так. Подожди. Мне нужно докрасить левый глаз. Иначе я буду асимметричной. Подай тушь.

— Я сейчас сойду с ума, — простонал я, но дрожащими руками поднял щеточку с пола и вложил ей в ладонь. — Быстрее, умоляю тебя.

Она красилась еще пять минут. Пять самых долгих, самых блядских минут в моей жизни. Я стоял рядом, готовый в любой момент подхватить её, и чувствовал, как седею.

Наконец, она отбросила тушь.
— Всё. Пошли. Ох... бля-я-ядь! — очередная волна боли накрыла её.

Я подхватил её на руки, но она замотала головой.
— Нет! Поставь! Мне нужно ходить, иначе больнее!

Мы шли к машине. Эти жалкие пятьдесят метров от спальни до двери казались мне марафоном по пустыне. Каждые пятьдесят секунд она останавливалась, вцеплялась мертвой хваткой в мой пиджак, сгибалась и стонала.

— Стоп... Конрад, стой! — хрипела она, упираясь лбом мне в грудь.

— Держу, держу тебя, всё хорошо! — я обнимал её, гладил по спине, а сам мысленно молился всем богам, чтобы она не родила прямо на лестнице. У меня реально крутило живот от нервов. Я не знал, что делать. Впервые в жизни я был абсолютно, тотально беспомощен.

Наконец мы загрузились на заднее сиденье. Водитель, бледный как смерть, ударил по газам.

Мы неслись по городу. Аттела лежала головой у меня на коленях, сжимая мою руку так, что хрустели кости. Я гладил её волосы, шептал какие-то бессвязные слова любви, когда в моем кармане завибрировал телефон.

Леон.

Я рывком достал аппарат и принял вызов, включив громкую связь, потому что вторая рука была в плену у жены.

— Конрад! — голос брата был раздраженным и напряженным. — Что за херня происходит? Звонил Кассиан, сказал, что ты бросил склад и улетел. Ты понимаешь, что без тебя бизнес Аттелы с этими цветами встанет? А у нас через час встреча с албанцами! Мне нужна моя правая рука по делам мафии, а ты...

— Иди нахуй, Леон! Иди нахуй вместе с албанцами, цветами и всем миром! — заорал я в трубку так, что водитель дернулся.

В динамике повисла ошеломленная пауза.
— Чего? Конрад, ты рамсы попутал? Что случилось?

— Жена рожает! — рявкнул я. — Мы едем в клинику!

И словно в подтверждение моих слов, Аттелу накрыла новая, еще более мощная схватка.
Она запрокинула голову и закричала прямо в телефон:

— А-А-А! ЛЕОН, ИДИ В ЖОПУ СО СВОИМИ АЛБАНЦАМИ! Я УМИРАЮ ОТ ЭТОЙ БОЛИ-И-И! КОНРАД, Я ТЕБЯ УБЬЮ, ЕСЛИ ТЫ ЕЩЕ РАЗ КО МНЕ ПРИТРОНЕШЬСЯ!

Леон охнул.
—... Понял. Держись, брат. Держись, Атти! Я отменяю все встречи, отправляю охрану в клинику, оцепляем этаж. Катрина уже выезжает!

Я сбросил вызов, отбрасывая телефон на сиденье.
— Я тебя не трону, клянусь, — шептал я, целуя её мокрый лоб. — Только потерпи, родная, мы почти приехали.

Клиника встретила нас суетой. Леон сработал оперативно — на въезде нас уже ждала бригада врачей с каталкой.

Я выскочил из машины, подхватил Аттелу на руки, несмотря на её протесты, и положил на каталку.
— Быстрее! — орал я на медбрата. — Ей больно!

Мы неслись по коридорам. Мигали белые лампы дневного света. Запах антисептиков смешивался с запахом её духов и моего пота. Перед дверями родильного блока, на которых горела красная надпись «Только для персонала», дорогу мне преградил доктор Моретти.

— Синьор Ферро, дальше вам нельзя. Нам нужно осмотреть синьору, подключить мониторы, проверить сердцебиение плодов. Ждите здесь!

— Я иду с ней! — я шагнул вперед, сжимая кулаки.

— Конрад, стой! — крикнула Аттела с каталки. Она была бледной, растрепанной, но её глаза смотрели на меня с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание. Даже сквозь боль она думала обо мне. — Пусть посмотрят... я позову тебя. Пожалуйста.

Я замер. Двери закрылись, отрезая меня от неё.

И начался ад.
Хуже любого допроса. Хуже любой перестрелки.
Я остался один в стерильном коридоре. Я ходил из угла в угол, как загнанный зверь в клетке. Я мерил шагами расстояние от окна до автомата с кофе. Двадцать шагов туда. Двадцать обратно.

Я съедал себя изнутри. Мой мозг рисовал страшные сценарии. Что, если давление упадет? Что, если детям не хватает кислорода? Что, если они не смогут... Боже, нет. Я подошел к стене и с силой ударил по ней кулаком, сбивая костяшки в кровь. Боль немного отрезвила. Я осел на пол прямо в коридоре, запустив пальцы в волосы. Меня трясло. Я, Конрад Ферро, человек без страха и упрека, сейчас был готов отдать свою жизнь, свою душу, всю свою империю, лишь бы забрать эту боль у неё.

Сколько прошло времени? Час? Два? Вечность?
Наконец, двери открылись. Моретти вышел, снимая перчатки. Я подскочил к нему так резко, что врач отшатнулся.

— Как она?! Что с детьми?!

— Синьор Ферро, успокойтесь. Всё идет по плану. Воды чистые, сердцебиение у обоих малышей в норме. Мы перевели её в палату. Но процесс будет долгим.

— Долгим? — я схватил его за плечи. — Ей же больно! Вколите ей что-нибудь! Сделайте кесарево!

— Мы сделали эпидуральную анестезию, она немного облегчит боль, но полностью её не снимет, так как роды уже в активной фазе, — врач мягко освободился от моей хватки. — Можете зайти к ней. Но предупреждаю, раскрытие пока всего лишь четыре сантиметра. А нужно десять.

— Четыре?! Она кричала так, будто из неё душу тянут, а там всего четыре?!

Моретти вздохнул, с пониманием глядя на меня.
— Это двойня, Конрад. Организм работает на пределе. Ей нужна ваша поддержка. Идите.

Я ворвался в палату.
Полумрак. Писк аппаратов. Аттела лежала на огромной кровати-трансформере, подключенная к куче проводов. Её идеальный макияж, ради которого мы потеряли время, уже потек от слез и пота, но для меня она была красивее любой богини.

Очередная схватка скрутила её тело. Она зажмурилась, вцепившись в поручни кровати, и глухо застонала, запрокидывая голову.
— М-м-м.... Конрад...

Я мгновенно оказался рядом. Схватил её за руку, переплетая наши пальцы.
— Я здесь. Я рядом, моя любовь.

Она открыла глаза, посмотрела на меня, и в её взгляде было столько боли, что мое сердце разорвалось на тысячи кусков.
— Конрад... почему так долго? — прохрипела она, тяжело дыша после схватки. — Врач сказал, всего четыре сантиметра... Я больше не могу. Убейте меня. Просто пристрели меня из своего пистолета.

— Тише, тише, не смей так говорить, — я гладил её по мокрым волосам, стирая потекшую тушь с её щек. Мои собственные руки тряслись так, что я еле попадал по её лицу. — Ты сильная. Ты самая сильная девочка в мире. Ты же Ферро.

— Я хочу домой... — она всхлипнула, как маленький ребенок. — Я не хочу рожать. Давай оставим всё как есть? Пусть сидят там.

Я горько усмехнулся, целуя её ладонь.
— Они не могут там сидеть вечно, Атти. Они хотят увидеть самую лучшую маму на свете. Потерпи.

Я стоял возле неё, держал её за руку и говорил, говорил, говорил. Я обещал ей весь мир. Обещал, что куплю ей ветеринарную клинику, куплю стадо этих чертовых коров, куплю остров, на котором мы будем жить в тишине. Я молол какую-то чушь, только бы отвлечь её, только бы она слышала мой голос.

Но когда приходила новая схватка, и она выгибалась дугой, крича от боли, я замолкал. Я боялся. Я боялся так сильно, что у меня перехватывало горло. Я не знал, что сказать, как помочь. Я был самым влиятельным человеком в городе, но здесь, в этой палате, я был абсолютно бессилен. Я мог только стоять, смотреть на её мучения и проклинать себя за то, что это я сделал с ней.

— А-а-а-х! Конрад! — она вцепилась в мою руку так, что её ногти впились мне в кожу до крови. Но я даже не поморщился.

— Дыши со мной, Атти. Вдох. Выдох. Смотри на меня, — я заставлял её смотреть мне в глаза. — Только на меня. Я забираю твою боль. Слышишь? Я всё забираю.

Она кивала, глотая слезы, и дышала, глядя в мои глаза полным боли и безграничного доверия взглядом.
Впереди нас ждали еще долгие часы ада. Но я никуда не уйду. Я буду стоять здесь, даже если она сломает мне все пальцы.

Прошло три часа. Три бесконечных, тягучих, выматывающих душу часа, которые показались мне десятилетиями.

Схватки становились всё жестче. Я видел, как моя непробиваемая, сильная Аттела, моя дерзкая девочка, которая могла одним взглядом заткнуть любого бандита, ломалась под этой первобытной болью. Она металась по кровати, сжимая простыни так, что трещала ткань, и её крики вонзались мне в мозг раскаленными иглами. Я не находил себе места. Я массировал ей поясницу, подавал воду, стирал пот с её лица, но чувствовал себя абсолютно бесполезным ублюдком. Наконец, когда раскрытие позволило, анестезиолог вколол ей сильную дозу обезболивающего. Препарат подействовал почти сразу. Тело Аттелы, натянутое как струна, медленно расслабилось. Она тяжело выдохнула, её ресницы задрожали, и она провалилась в короткий, тяжелый, но такой необходимый медикаментозный сон.

Я сидел возле её кровати, не отпуская её обмякшую руку. Я смотрел на бледное лицо моей жены и ловил каждый её вдох, как сторожевой пес, готовый разорвать любого, кто посмеет нарушить эту хрупкую тишину.

Дверь палаты тихо скрипнула. Я мгновенно напрягся, готовый рявкнуть на медсестру, но на пороге появились Катрина и Леон. Леон, человек, который прошел через адские перестрелки и пытки, замер на пороге. Его лицо побледнело. Он был на родах Катрины, он знал, как это выглядит, но сейчас перед ним лежала не просто женщина. Перед ним лежала его маленькая сестра. Та самая девочка, которую он защищал всю жизнь. Увидев её — измученную, с потекшим макияжем, с искусанными в кровь губами — жесткий мафиози Леон сглотнул подступивший к горлу ком.

Катрина сразу же метнулась к кровати с другой стороны. Она опустилась на стул, мягко коснулась лба Аттелы и начала осторожно поправлять прилипшие от пота волосы.
— Бедная моя девочка... — прошептала Катрина, и в её глазах блеснули слезы. — Конрад, как она?

— Уснула десять минут назад, — мой голос был хриплым, как наждачная бумага. — Ей вкололи дозу. До этого... это был ужас, Катти. Я думал, я свихнусь.

Леон медленно подошел ко мне. Он положил свою тяжелую руку мне на плечо и слегка сжал.
— Брат. Тебе нужно выйти. Пойдем, подышим воздухом. Выпьем кофе.

Я резко дернул плечом, сбрасывая его руку.
— Я никуда не пойду.

— Конрад, ты сидишь здесь уже четыре часа без движения, — голос Леона был настойчивым. — Посмотри на себя. Ты бледнее простыни. Пойдем. С ней побудет Катрина.

— Нет, — отрезал я, не сводя глаз с лица Аттелы. — Вдруг она проснется, а меня нет? Я в туалет бегаю бегом за сорок секунд, чтобы не оставлять её одну. Я останусь здесь.

— Конрад, послушай Леона, — мягко, но твердо вмешалась Катрина. Она посмотрела на меня своим фирменным взглядом, который заставлял подчиняться даже самых упрямых быков в нашем синдикате. — Ей сейчас нужен отдых. А тебе нужно выпустить пар. Ты сейчас похож на сжатую пружину, которая вот-вот взорвется. Когда начнутся потуги, Аттеле понадобится твоя сила, а не твоя паника. Иди. Даю слово, если она откроет глаза, я тут же тебе наберу.

Я перевел взгляд с Катрины на Аттелу. Её грудь размеренно поднималась и опускалась. Она спала.
Я тяжело вздохнул, наклонился, поцеловал её в прохладную щеку и, нехотя выпустив её пальцы из своих, поднялся.

— Пять минут, Леон. Не больше, — процедил я.

Ночная прохлада миланской весны ударила в лицо, как только мы вышли на служебный балкон клиники. Я дрожащими руками достал из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет. Чиркнула зажигалка. Я сделал глубокую затяжку, чувствуя, как никотин ударяет по оголенным нервам.

Леон стоял рядом, опираясь локтями на бетонный парапет, и грел руки о картонный стаканчик с отвратительным больничным кофе. Мы молчали. Вдали шумел ночной город, но для нас сейчас существовал только тот блок на третьем этаже.

— Знаешь, — наконец нарушил тишину Леон, не глядя на меня. — Когда рожала Катрина, я думал, что страшнее этого в жизни ничего нет. Я тогда чуть с ума не сошел в коридоре. Но сейчас...Конрад. Это моя сестра.

— И моя жена, — глухо отозвался я, стряхивая пепел.

— Я посмотрел на неё сейчас... и мне захотелось достать пушку и пристрелить врача за то, что ей больно, — Леон усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Мы с тобой контролируем половину Италии. Мы можем достать кого угодно из-под земли. А тут стоим, как два беспомощных идиота, и ничего не можем сделать.

Я затянулся еще раз, глядя на тлеющий огонек сигареты.
— Я никогда в жизни так не боялся, Леон. Клянусь тебе. Когда в меня стреляли в Палермо, когда меня резали в доках — мне было плевать. Я знал, что выживу. А здесь... Когда она кричала в машине, что умирает от боли... у меня сердце останавливалось. Я готов был на колени упасть и молиться. Я, мать твою, молился в этой чертовой палате, Леон.

Леон повернул ко мне голову. Его взгляд был серьезным и полным уважения.
— Ты хороший муж, Конрад. Я рад, что тогда, много лет назад, не убил тебя, когда узнал, что вы вместе.

— А я рад, что ты меня не убил, потому что иначе я бы не узнал, каково это — быть по-настоящему живым.

— Двойня, — Леон покачал головой, делая глоток кофе. — Ты ювелир, брат. Мальчик и девочка. Ты представляешь, что будет, когда они подрастут? Мой Эрик, Корнелия, твои двое... Мы создадим армию Ферро.

Я криво улыбнулся, вспомнив её огромный живот и то, как они пинались там внутри.
— Сначала мне нужно пережить эту ночь, Леон. Если я выйду из этой больницы седым, не смей ржать надо мной.

Мой телефон, зажатый в левой руке, завибрировал. На экране высветилось имя Катрины.

Я не стал отвечать. Я просто бросил недокуренную сигарету на бетон, раздавил её дорогим ботинком и сорвался с места.
— Началось, — бросил я Леону на ходу.

Я бежал по коридорам так, словно за мной гнались все демоны ада. Я снес плечом какую-то каталку, не обратив на это внимания.

Я ворвался в палату и застыл.
Сон закончился. Действие анестезии сошло на нет, потому что роды перешли в самую агрессивную, финальную фазу.
Аттела рыдала. Это был даже не плач, это был скулеж раненого зверя. Она металась на кровати, Катрина пыталась удержать её за плечи, а Аттела просто кричала в подушку.

— Атти! — я подлетел к ней, оттесняя Катрину, и обхватил лицо жены руками. — Я здесь, я здесь, маленькая моя!

Она распахнула глаза, залитые слезами.
— Конрад! Конрад, как же больно! Сделай что-нибудь! Достань их! Разрежь меня, умоляю! А-а-а-х! — её тело выгнулось навстречу новой схватке. Она вцепилась мне в шею так, что ногти разодрали кожу.

— Дыши, родная, смотри на меня! — я уткнулся лбом в её лоб, задыхаясь от её боли. — Всё хорошо, мы на финишной прямой.

Она тяжело дышала мне в губы, её глаза метались.
— Конрад... мне страшно. Я не справлюсь... у меня нет сил... Спой мне. Пожалуйста, Конрад, спой мне. Я не хочу слышать эту боль.

Спой. Мне.
Я, человек, чей голос ассоциировался у подчиненных со смертным приговором.
Но я даже не раздумывал. Если бы она попросила меня сплясать на битом стекле, я бы это сделал.

Я обнял её крепче, прижимаясь щекой к её мокрым волосам, и начал тихо, хрипло петь старую итальянскую колыбельную, которую когда-то давно в детстве слышал от матери. Мой голос дрожал, он был далек от идеала, но я вкладывал в каждое слово всю ту бесконечную любовь, которая разрывала мою грудную клетку.

«Dormi, dormi, bel bambino...»

Аттела закрыла глаза, вцепившись в мою рубашку. Мой голос словно стал для неё якорем в этом шторме. Она дышала в такт моему пению.

В этот момент в палату стремительным шагом вошел доктор Моретти в сопровождении акушерок. Он быстро надел перчатки, подошел к кровати и провел осмотр.
Его глаза блеснули поверх маски.

— Полное раскрытие. Головка первого малыша уже в тазу. В родильный зал, немедленно! У нас активные роды!

В палате начался управляемый хаос. Каталку сорвали с тормозов.

— Я иду с ней! — рявкнул я, не отпуская руку Аттелы.

— Переодевайтесь в стерильное, синьор Ферро, и бегом за нами, — бросил врач.

Свет в родильном зале бил по глазам белым, беспощадным неоном.
Запахи йода, крови и антисептиков сводили с ума. Писк кардиомониторов сливался в один непрерывный вой в моей голове. Аттела лежала на кресле, раскинув ноги на специальных упорах. Её лицо было серым, губы потрескались. Я стоял у её изголовья, облаченный в нелепый стерильный халат и шапочку, и держал её за руку так крепко, словно передавал ей свою жизненную энергию.

— Давай, Аттела! Тужься! — командовал Моретти.

Она набрала воздуха в легкие и напряглась всем телом, издав глухой, животный рык. Её пальцы хрустнули в моей руке. Я смотрел на неё, и у меня по лицу текли слезы. Я даже не замечал их. Я плакал вместе с ней, проживая каждую секунду этой агонии.
Я чувствовал такой колоссальный стресс, что моё сердце, казалось, било прямо в горло. Мой мозг взрывался от адреналина и страха. Я хотел кричать вместе с ней.

— Еще раз! Вдохнула — и давай, толкай его сюда! — кричал врач.

— Не мо-о-гу... — прохрипела Аттела, откидывая голову назад. — Больно... Конрад...

— Можешь! Ты всё можешь, моя королева! — я целовал её лицо, стирая слезы. — Давай, ради меня! Ради нашего сына! Покажи им всем, кто такая Ферро! Давай, малышка! Я держу тебя!

Она снова собрала остатки сил, вцепилась в меня и закричала.

— Вижу головку! Отлично, Аттела, еще одно усилие!

Она издала последний, отчаянный крик, и вдруг напряжение в зале спало. Врач сделал ловкое движение руками, и тишину родильного зала разорвал громкий, требовательный, недовольный крик.

— Мальчик! — торжествующе объявил Моретти.

Акушерка быстро обтерла сизого, орущего младенца и подняла его.

— Три килограмма пятьсот пятьдесят граммов! Пятьдесят три сантиметра! Настоящий богатырь для двойни!

Аттела всхлипнула и уронила голову на подушку, жадно глотая воздух. Я перевел взгляд на сына и почувствовал, как мир вокруг меня рухнул и перестроился заново. Это был мой сын. Моя кровь.

Но расслабляться было рано.

— Аттела, не спать! — голос Моретти снова стал жестким. — У нас там второй пассажир! Пуповина перерезана, давай, девочка уже идет следом! Тужься!

Аттела замотала головой.
— Нет... всё... я пустая. Конрад, я не могу больше. У меня нет сил.

Её глаза начали закатываться. Паника накрыла меня с головой.

— Эй! Посмотри на меня! — я схватил её за лицо, заставляя сфокусировать взгляд. — Аттела! Не смей сдаваться! Там наша девочка! Ты слышишь меня?! Одно усилие! Я дам тебе всё свое дыхание, только сделай это! Я люблю тебя!

Слова подействовали, как разряд дефибриллятора. В её глазах снова вспыхнул тот самый упрямый, дерзкий огонь. Она зарычала, вдыхая воздух так, словно собиралась проглотить весь мир, и напряглась в последний раз.

Это было страшное усилие. Я видел, как вздулись вены на её шее.
А затем последовал второй крик — более тонкий, звонкий и возмущенный.

— Девочка! — выдохнул врач, улыбаясь. — Два килограмма девятьсот граммов, сорок девять сантиметров! Блестящая работа, мамочка!

Всё закончилось.

Акушерки быстро обмыли детей, завернули их в теплые пеленки и положили обоих прямо на грудь Аттеле.

Я рухнул на колени прямо возле кресла. Моя броня, моя жестокость, мой холод — всё это исчезло навсегда. Я рыдал. Я, дон синдиката, человек, убивавший без колебаний, стоял на коленях и плакал в голос, зарываясь лицом в волосы моей жены. Я целовал её щеки, её лоб, её соленые от слез губы. Я целовал крошечные, теплые макушки своих детей, которые копошились на её груди.
Аттела была выжата как лимон. Её кожа была серой, волосы слиплись, но её глаза... Господи, её глаза сияли ярче всех звезд над Миланом. Она гладила дрожащими пальцами спинки малышей и улыбалась так, что у меня перехватывало дыхание.

— Мы сделали это, Конрад... — прошептала она. — Посмотри на них. Наши копии.

Но тут голос Моретти разрушил эту идиллию
.
— Синьора Ферро, дети были крупными для двойни. У вас серьезный разрыв промежности. Придется зашивать. Сейчас вколем местную анестезию.

Слово «разрыв» и вид окровавленных инструментов в руках врача моментально вернули меня в реальность. Во мне проснулся зверь.
Я резко поднялся, заслоняя собой Аттелу.

— Какого хера?! — прорычал я, сверля Моретти взглядом убийцы. — Вы сказали, всё идет по плану! Сделайте так, чтобы ей не было больно, иначе я вам эти щипцы в глотку засуну!

Акушерки испуганно отшатнулись. Моретти побледнел.

— Конрад... — слабая, но твердая рука Аттелы легла мне на запястье. — Конрад, остановись.

Я повернулся к ней. Моя грудь тяжело вздымалась.
— Они делают тебе больно.

— Это нормально, Конрад, — она слабо усмехнулась, не отрывая взгляда от детей. — Я только что выдавила из себя двух человек. Зашейте меня, доктор. А ты, Ферро... стой здесь и держи меня за руку. И не смей пугать персонал, иначе я сама тебе голову оторву.

Её слова, её улыбка — всё это мгновенно успокоило меня. Я послушно сел обратно на стул, переплетая наши пальцы, и смотрел только ей в глаза, пока врач накладывал швы. Я чувствовал, как она иногда вздрагивает, но она терпела. Потому что на её груди лежали две крошечные вселенные.

На часах было 5:43 утра.

Детей забрали в неонатологическое отделение для стандартного наблюдения — всё-таки двойня требует особого внимания в первые часы.
Аттелу перевели в комфортабельную палату класса люкс. Ей ввели снотворное, и сейчас она спала глубоким, спокойным сном, кутаясь в мягкое одеяло. Леон и Катрина уехали полчаса назад. Они пробыли с нами до тех пор, пока врач не вышел и не сказал, что жизни матери и детей вне опасности. Леон обнял меня так, что у меня снова хрустнули ребра, а Катрина расцеловала в обе щеки, рыдая от счастья. Им нужно было возвращаться к Эрику и Корнелии, но они обещали приехать к обеду с половиной цветочного магазина (который, к слову, я так и не разгромил).

А я остался.
Я сидел в кресле возле двери её палаты в пустом, тихом коридоре VIP-блока. Вокруг стояли мои охранники, невидимые, но бдительные.

На моих коленях лежал открытый ноутбук, в руке был телефон. Я решал те самые дела, которые бросил на складе. Я отдавал приказы, переводил деньги, улаживал вопросы с таможней и албанцами. Мой голос звучал сухо и жестко, как и всегда. Я был доном Ферро.

Но внутри... внутри меня бушевал океан.
Я был счастлив так, как не смел даже мечтать в своих самых смелых фантазиях.

Каждые пять минут я отрывал взгляд от экрана и смотрел сквозь полуоткрытую дверь на спящую Аттелу. Мою жену. Мою бизнес-леди. Моего будущего ветеринара. Мать моих детей.

Я вспоминал, как она красила ресницы, корчась от боли. Вспоминал, как она рычала в родильном зале. Вспоминал, как она успокаивала меня, когда её саму зашивали.

Гордость за эту женщину переполняла меня. Она прошла через ад, чтобы подарить мне рай.

Я отложил телефон, закрыл ноутбук и тихо вошел в палату. Я подошел к её кровати, наклонился и осторожно коснулся губами её лба.

Мое сердце билось ровно и сильно.
И я знал одну неоспоримую истину: оно билось только благодаря ей. Моя империя, мои деньги, моя власть — всё это было просто пылью по сравнению с тем, что сейчас спало на этой кровати, и тем, что мирно сопело в кроватках в соседнем отделении.

Я — Конрад Ферро. И сегодня я одержал самую главную победу в своей жизни.

***
Ну что готовы завтра рыдать над эпилогом?)
Все ставили ставки что Аттела убьет Конрада при родах но её детишки решили спасти отца тем самым истощая мать, короче веселуха🤭

Как вам?) жду ваши реакции и звездочки