Эпилог
Спустя 4 года
Конрад
Четыре года. Сорок восемь месяцев. Тысяча семьсот с чем-то дней, за которые мой мир не просто перевернулся — он был разобран до основания и собран заново, в гораздо более ярких и шумных красках.
Я стоял на террасе нашего нового дома, прислонившись плечом к массивной колонне. Это не был дом у озера, о котором мы когда-то вскользь мечтали с Аттелой, но это было нечто большее. Огромный особняк на окраине Милана, окруженный старым садом, где по утрам пели птицы, а по вечерам пахло скошенной травой и жасмином.
Я закрыл глаза, вдыхая этот воздух, и на мгновение вернулся в свое детство. В ту тесную, холодную квартиру, где мама, кутаясь в поношенную шаль, шептала мне сказки о большом доме, где всегда будет тепло, пахнуть выпечкой и слышаться детский смех. Тогда это казалось несбыточной мечтой, сказкой, которую рассказывают, чтобы не умереть от отчаяния.
«Я сделаю это, мама. Обещаю», — сказал я ей тогда, будучи десятилетним пацаном с разбитыми костяшками.
И вот я здесь. Я исполнил это обещание. У меня был уют, который невозможно купить за деньги, — его можно только создать.
Тишину вечера разорвал звонкий детский крик, за которым последовал грохот чего-то явно дорогого и керамического.
— Валентин! Немедленно поставь вазу на место! Это антиквариат, а не футбольный мяч! — голос Аттелы, в котором сейчас смешивались авторитет донны и отчаяние матери двоих четырехлеток, донесся из гостиной.
Я усмехнулся, туша сигарету.
Катрина была права. Четыре года назад она сказала, что у наших детей будет ужасный характер. Она ошиблась только в одном слове — характер не ужасный. Он катастрофический.
Я вошел в дом и сразу наткнулся на Валентина. Свое имя он получил не случайно — «сильный», «мужественный», «здоровый». И он оправдывал его каждую секунду своей жизни. В свои четыре года он уже пытался строить охрану во дворе.
Внешне — вылитая Аттела. Те же густые темные волосы, те же невероятные, горящие глаза, в которых вечно прыгают чертики, и та же обезоруживающая улыбка, которой он пользовался, чтобы избежать наказания. Но внутри... Господи, это была гремучая смесь. От меня он взял холодную расчетливость — он никогда не капризничал просто так, он всегда выжидал момент. От Аттелы — огонь, упрямство и абсолютное бесстрашие.
— Папа! — Валентин подлетел ко мне, врезаясь в ноги. — Скажи маме, что я просто проверял её на прочность! Как ты проверяешь парней в порту!
— Проверять на прочность китайский фарфор династии Мин — плохая затея, мелкий, — я подхватил его на руки, взъерошив волосы. — И я не думаю, что твоя мать оценит этот «тест-драйв».
— Конрад, забери этого террориста, пока я не вызвала экзорциста! — Аттела вышла в холл, вытирая руки полотенцем.
Она выглядела потрясающе. Прошло четыре года, а я всё еще смотрел на неё так, будто мы только что познакомились в том клубе. Она выучилась на ветеринара, как и хотела. Теперь у неё была своя небольшая практика — она подрабатывала там пару раз в неделю, когда дети были в садике. Она возвращалась домой, пахнущая антисептиком и собачьим шампунем, но для меня она оставалась самой желанной женщиной на планете.
— Где моя принцесса? — спросил я, целуя Аттелу в висок и передавая ей притихшего Валентина.
— Твоя принцесса строит замок из твоих юридических документов в кабинете, — вздохнула Аттела, но в её глазах светилась нежность.
Я направился в кабинет.
Там, прямо на ковре среди папок с грифом «Конфиденциально», сидела Артемизия. Её имя означало «красивая», «недоступная», «гордая». Мы долго спорили, но когда я впервые взял её на руки, я понял — только так.
Если Валентин был маленькой Аттелой, то Артемизия была моим зеркальным отражением. Те же резкие черты лица, та же тяжелая аура власти, которая чувствовалась даже в ребенке. Но лицо... черты лица были мамины. Утонченность, мягкость линий, этот крошечный вздернутый носик. Она была «папиной дочкой». Настоящая маленькая гордячка. Она не лезла в драки, как брат, она просто смотрела на человека так, что тот сам хотел извиниться. Нежная, но с хребтом из титана.
— Мия, — тихо позвал я.
Она подняла на меня свои темные, пронзительные глаза и мгновенно преобразилась. Гордая маска сползла, сменяясь сияющей улыбкой.
— Папочка! Смотри, я сделала домик для твоих бумажек, чтобы они не мерзли.
Я присел рядом с ней на ковер, наплевав на то, что мои брюки стоят как подержанный автомобиль.
— Очень красиво, Мия. Но давай перенесем стройку в детскую? Маме нужно, чтобы мы пошли ужинать.
— Только если ты понесешь меня на плечах, — она выставила подбородок. Недоступная. Гордая. Но такая любимая.
Ужин в нашем доме никогда не был тихим мероприятием. Это был форум, поле битвы и сеанс групповой терапии одновременно. Мы сидели за большим дубовым столом. Валентин усердно пытался намотать спагетти на вилку, попутно объясняя нам, почему в садике его боятся даже старшие дети.
— ...и тогда я сказал Марко, что если он еще раз возьмет мою машинку, его папа не приедет за ним, потому что я его уволю! — Валентин гордо выпятил грудь.
Аттела едва не поперхнулась вином.
— Валентин Ферро! Мы же договаривались. Ты не можешь увольнять родителей своих друзей!
— А почему? — он искренне удивился. — Папа же увольняет людей? Леон говорит, что папа — главный. Значит, я — главный в садике.
Я кашлянул, стараясь скрыть улыбку под салфеткой. Леон, скотина, всё-таки учит их плохому.
— Сын, власть — это не то, чем хвастаются перед детьми. Власть — это ответственность. Если ты главный, ты должен защищать Марко, а не пугать его. Понял?
Валентин нахмурился, обдумывая мои слова. Его маленький мозг работал на запредельных скоростях — выкопанная Аттела, когда она обдумывает бизнес-план.
— Защищать? Ладно. Тогда я буду его боссом. За защиту надо платить. Пусть отдает мне свои десерты.
— Конрад, сделай что-нибудь, — простонала Аттела, закрывая лицо руками. — Он растет маленьким рэкетиром.
— Весь в мать, — парировал я, подмигивая ей. — Ты тоже когда-то требовала от меня невозможного.
— Я требовала любви и уважения! — возмутилась она, но тут же рассмеялась.
— Папа, — подала голос Мия, аккуратно отодвигая тарелку. Она ела так изящно, будто родилась во дворце, а не в криминальном районе Милана. — А почему Валентин такой шумный? В книжках написано, что сильные люди должны быть тихими. Как ты.
Я посмотрел на свою четырехлетнюю дочь и в очередной раз поразился её глубине.
— Потому что Валентину нужно много места, Мия. А тебе достаточно просто быть в комнате, чтобы все поняли, кто здесь главный.
Она удовлетворенно кивнула, принимая это как должное.
Жизнь, о которой я не смел мечтать
Когда дети, наконец, были уложены (после трех сказок, двух стаканов воды и одного «папа, проверь, нет ли под кроватью албанцев»), мы с Аттелой остались одни.
Мы сидели на веранде, завернувшись в один большой плед. Она положила голову мне на плечо, а я обнимал её, чувствуя её тепло. Это были те самые моменты, ради которых я жил.
— Ты сегодня опять была в клинике? — спросил я, перебирая её волосы.
— Да. Привезли лабрадора со сломанной лапой. Знаешь, Конрад... когда я смотрю в глаза этим животным, я чувствую такой покой. В этом нет политики, нет крови, нет интриг. Только честная боль и честная благодарность.
Я поцеловал её в макушку.
— Я рад, что ты нашла это, Атти. Я горжусь тобой.
— А я горжусь тобой, — она подняла голову и посмотрела мне в глаза. — Посмотри, какой дом ты создал. Ты дал им всё. Ты дал мне всё.
— Я просто исполнил обещание, — тихо ответил я. — Одному маленькому мальчику и одной очень сильной женщине.
Аттела прижалась ко мне теснее.
— Катрина была права насчет характера детей, да? Они нас с ума сведут.
— Сведут, — согласился я. — Но я бы не променял это сумасшествие ни на что на свете. Знаешь, когда я сегодня смотрел на Валентина, который пытался «уволить» отца одноклассника... я увидел в нем тебя. Ту дерзкую девчонку, которая не побоялась войти в мой кабинет и заявить о своих правах.
— А Мия? — улыбнулась она.
— Мия — это моя кара, — я хмыкнул. — Она уже сейчас вертит мной как хочет. Если она в шестнадцать лет скажет мне, что хочет управлять синдикатом, я просто отдам ей ключи и уйду на пенсию выращивать розы. Против её взгляда у меня нет защиты.
Мы замолчали, глядя на звезды. Где-то далеко шумел Милан — город, который по-прежнему принадлежал мне. Но здесь, за этим забором, в этом уютном доме, я не был доном Ферро. Я был Конрадом. Мужем самой прекрасной женщины и отцом двоих маленьких стихийных бедствий.
Моя жизнь была полна опасностей, и я знал, что покой в моем мире — вещь хрупкая. Но глядя на спящий дом, я понимал: я построю вокруг него такие стены, которые не пробьет ни одна пуля. Я защищу этот уют любой ценой. Потому что это и была моя настоящая империя. Империя, построенная не на страхе, а на любви. И за четыре года я ни разу не пожалел о том пути, который мы прошли.
— Я люблю тебя, Атти, — прошептал я в темноту.
— Я знаю, Конрад, — ответила она, засыпая у меня на груди. — Я знаю.
И в этом «я знаю» было всё: и наше прошлое, и наше безумное настоящее, и наше общее, бесконечное будущее.
Аттела
Иногда я смотрю в зеркало и пытаюсь найти там ту самоуверенную девчонку, которой я была много лет назад. Ту Аттелу, которая носила только строгие костюмы, мерила жизнь графиками прибыли и считала, что чувства — это системная ошибка в коде успешного человека.
Я была «сестрой Леона» — и это было моим проклятием и моей броней одновременно. Все знали: к Аттеле нельзя приближаться. Нельзя смотреть слишком долго. Нельзя даже думать о ней, если не хочешь, чтобы мой брат превратил твою жизнь в руины. А потом в моей жизни появился Конрад. Все говорили, что я сошла с ума. Пробить «броню» друга собственного брата, влезть в жизнь человека, который был синонимом опасности, — это было всё равно что прыгнуть в клетку к голодному льву. Но я всегда была азартной. Я видела в его глазах не только тьму, но и бесконечное одиночество, которое так пугающе перекликалось с моим собственным.
Я рискнула всем. Я нарушила негласный кодекс чести, я пошла против воли Леона, и в итоге — я выиграла весь мир.
От управления империей к управлению хаосом
Моя жизнь поменялась не просто кардинально — она вывернулась наизнанку. Раньше я управляла компанией, принимала решения, от которых зависели миллионы. Я думала, что это предел моих амбиций. Но когда я забеременела, когда внутри меня начали толкаться двое крошечных людей, все мои «важные» контракты вдруг показались мне детскими раскрасками.
Мы с Конрадом долго говорили об этом. Я помню тот вечер, когда я честно призналась ему, что больше не хочу воевать в офисах.
— Конрад, я не хочу выбирать между совещанием и первым словом наших детей, — сказала я тогда, глядя на свой уже внушительный живот. — Я хочу лечить животных. Я хочу приходить домой и не думать о том, как нас пытаются кинуть поставщики.
Он просто взял мои руки в свои и поцеловал ладони.
— Занимайся тем, что любишь, Атти. Я возьму твою компанию на себя. Я сделаю так, чтобы ты даже не вспоминала о налогах и логистике. Твоя единственная работа — быть счастливой.
И он сдержал слово. Конрад объединил наши активы, и теперь он правит этой огромной машиной «ФеКо» вместе со своим основным бизнесом. А я? Я стала тем, кем всегда хотела быть в глубине души. Ветеринаром. Да, иногда я выхожу на смены в клинику. Это выматывает, это порой грязно и больно, но когда я спасаю чью-то жизнь — настоящую, живую, которая смотрит на тебя с благодарностью, — я чувствую себя на своем месте. А всё остальное время я — мама. И это самая сложная должность в моей биографии.
Мои дети — это мой триумф и моя ежедневная головная боль.
Валентин. Мой маленький рыцарь с глазами, в которых горит огонь. Когда я смотрю на него, я вижу себя: тот же овал лица, те же непослушные волосы. Но его характер... Господи, это Конрад в миниатюре. Он не просит — он ставит перед фактом. Он не плачет — он сердится.
Сегодня утром в садике была сцена.
— Валентин, почему ты не хочешь надевать эти колготки? Они теплые! — я пыталась поймать его по всей гостиной.
— Мама, посмотри на меня, — он остановился и сложил руки на груди точно так же, как это делает его отец перед расстрельным списком. — Я — Ферро. Ферро не носят колготки с уточками. Это подрывает мой авторитет среди средней группы.
— Твой авторитет подрывает сопля, которая у тебя под носом, — отрезала я, хватая его за шиворот. — Одевайся, или я расскажу отцу, что ты вчера съел все его коллекционные шоколадки.
Валентин замер. Тонкий расчет. Он взвесил риски, оценил угрозу и... улыбнулся моей самой обворожительной улыбкой.
— Ладно, мамочка. Но только один раз. И только под штаны. Чтобы никто не видел уток.
А потом есть Артемизия. Моя Мия. Моя гордая, холодная красавица. Она — вылитый Конрад. Тот же пронзительный взгляд, та же грация. Но когда она улыбается, я вижу в ней свои черты. Она — «папина дочка» до мозга костей. Конрад превращается в пластилин в её руках.
— Мама, почему папа всегда покупает мне всё, что я прошу? — спросила она вчера, расчесывая свои длинные волосы перед зеркалом.
— Потому что он тебя очень любит, Мия.
— Нет, — она покачала головой с таким серьезным видом, что мне стало не по себе. — Это потому, что он боится, когда я молчу. Он говорит, что когда женщина молчит, где-то в мире умирает один план по захвату города.
Я едва не расхохоталась. Конрад учит её своим методам манипуляции с пеленок. Это будет катастрофа, когда она вырастет.
Наш новый дом — это то место, где я наконец-то смогла выдохнуть. Здесь нет лишних людей, нет постоянного ожидания удара в спину. Здесь пахнет лавандой, которую я высадила в саду, и детским шампунем. Иногда по вечерам, когда дети уже спят, а Конрад еще засиживается в кабинете, я просто хожу по комнатам. Я смотрю на разбросанные игрушки, на книги по ветеринарии на журнальном столике, на наши общие фотографии. И я чувствую такое переполняющее счастье, что порой становится страшно.
За ужином мы сегодня обсуждали садик.
— Конрад, — я посмотрела на мужа поверх бокала вина. — Твой сын сегодня пытался договориться с воспитательницей о «крышевании» песочницы. Он сказал ей, что гарантирует порядок, если ему разрешат не спать в тихий час.
Конрад усмехнулся, не отрываясь от стейка.
— И каков был результат?
— Она согласилась, — вздохнула я. — Он запугал её своим обаянием.
— Наш парень, — Конрад подмигнул Валентину, который с гордым видом жевал брокколи (единственное, что он ест, потому что я сказала, что от них растут мышцы как у папы).
Мия тем временем внимательно наблюдала за нами.
— Папа, а когда я пойду в школу, ты дашь мне свою охрану?
— Зачем тебе охрана, принцесса? — спросил Конрад, мгновенно меняясь в лице.
— Чтобы они носили мой портфель. Он тяжелый. И чтобы мальчики знали, что если они дернут меня за косичку, им придется иметь дело с доном Ферро.
Я посмотрела на Конрада. Он выглядел так, будто готов был прямо сейчас пойти и нанять личную армию для четырехлетнего ребенка.
— Конрад, не смей, — предупредила я. — Она должна учиться решать проблемы сама.
— Я просто прослежу, чтобы у неё был лучший портфель на колесиках, Атти, — невинно ответил он, но я-то знала этот взгляд. Бедные одноклассники Мии.
После ужина, когда в доме наконец воцарилась тишина, я вышла на террасу к Конраду. Он стоял, глядя на ночной сад, и в его позе было столько спокойствия, сколько я никогда не видела раньше.
Я подошла сзади и обняла его, прижимаясь щекой к его широкой спине.
— Ты счастлив? — тихо спросила я.
Он развернулся в моих руках, притягивая меня к себе. Его глаза, когда-то холодные и пустые, сейчас светились таким теплом, что я готова была в нем утонуть.
— Атти, если бы мне сказали, что за все мои грехи я получу тебя и этих двоих чертят... я бы прошел этот путь еще тысячу раз. Ты — моё искупление.
Я закрыла глаза, чувствуя его дыхание на своих волосах. Я больше не та акула бизнеса, которой была раньше. Я — женщина, которая нашла свой покой. Я ветеринар, который знает цену жизни. Я мать, которая готова загрызть любого за своих детей. И я жена человека, который сделал невозможное возможным.
У нас ужасные характеры. Наши дети — маленькие тираны. Наша жизнь — это постоянный баланс между нежностью и жесткостью. Но в этом доме, в этом огромном, теплом доме, который Конрад построил для нас, я наконец-то поняла: истинная власть — это не компания. Истинная власть — это когда тебя любят так сильно, что весь остальной мир просто перестает существовать.
Я посмотрела на окна детской, где спали наше будущее — Валентин и Артемизия. Мои сильные, мужественные, красивые и гордые. Мои Ферро.
И я улыбнулась. Жизнь определенно удалась.
***
Ну вот и всё. Последняя точка поставлена, и эхо шагов Конрада и Аттелы медленно затихает в коридорах этого огромного, тёплого дома.💕💕
Очень рада что вы были со мной весь период книги) Вы даете мне и вдохновение и силы писать что то ведь я вижу что людям нравится🔗
Спасибо что прожили эту книгу со мной🫀