Пульс Тишины

Конрад

Солнечный свет пробивался сквозь панорамные окна нашего нового дома, разрезая утреннюю дымку золотыми мечами. Я стоял на террасе, сжимая в руке чашку черного кофе, и смотрел на раскинувшийся внизу сад. Тишина. В нашем мире тишина — это роскошь, которую нельзя купить, её можно только отвоевать. Этот дом пах деревом, новой кожей и надеждой. Я смотрел на стены и видел не просто архитектурный проект, а крепость. Спустя годы скитаний, смертей и возвращений, у нас наконец-то был свой фундамент. Ферро вернулись. И сегодня был первый настоящий праздник в этих стенах — день рождения моей королевы.

Я бросил взгляд на часы. Пять минут восьмого. Аттела еще спала — я чувствовал это кожей, каждой клеткой своего тела. Её дыхание там, в спальне, было единственным ритмом, под который стоило жить.

— Ну что, Конрад, — прошептал я сам себе, — пора делать этот день великим.

Я выехал из гаража на старом «Мустанге» — мне хотелось чувствовать рев мотора и вибрацию руля. Милан просыпался неспешно, но для меня время уже неслось вскачь.

Первым делом я заехал к своему флористу. Джованни уже ждал меня, нервно поправляя галстук-бабочку.
— Дон Ферро, всё готово! Две тысячи триста цветов. Как вы и просили. Розы, орхидеи, лилии — всё самых редких сортов. Доставка выедет ровно в полдень. Пять фургонов, заполненных до потолка.

— Хорошо, Джованни. Если хоть один лепесток завянет раньше времени — ты знаешь, что будет.

— Обижаете, синьор! Это лучшие цветы в Европе.

Но я не мог приехать просто с обещанием доставки. Я выбрал один-единственный букет, который должен был вручить ей лично. Это были черные тюльпаны, переплетенные с белоснежными каллами. Контраст, как и мы сами. Тьма и свет, неразрывно связанные одной фамилией.

Когда я укладывал букет на заднее сиденье, завибрировал телефон. Леон.

— О, брат! — голос Леона был подозрительно бодрым для человека, который вчера пил технический спирт с охраной. — Ты где пропадаешь? Мы тут с Катриной и мелким уже у ворот твоего замка.

— Я в городе, Леон. Выбираю то, что ты никогда не сможешь выбрать правильно — подарок для женщины.

— Эй! Я своей Катти подарил... э-э... кухонный комбайн на прошлый праздник! Она была в восторге! — Леон заржал, и я услышал на заднем плане возмущенный вскрик Катрины.

— Она тебя чуть не пришибла этим комбайном, если я правильно помню, — хмыкнул я. — Аттела дома. Заезжайте, поздравьте. Только не разнесите мне кухню. Мы только вчера закончили ремонт.

— Не боись, Конрад. Эрик уже рвется искать «тетю Атти». Кстати, ты подарок-то нашел? Что-то стоящее дона Ферро?

— Я нашел то, что стоит её слез, Леон. В хорошем смысле.

— Ой, пафос! Ладно, заезжай за тортом и дуй домой. Катрина уже печет блины, кажется. Она решила, что в твоем доме не хватает запаха домашней еды.

— Скорее, она решила, что я заморю Аттелу голодом. Всё, конец связи. Ждите.

Я заехал в кондитерскую, где уже стоял упакованный торт. «Красный бархат». Аттела могла контролировать поставки оружия и наркотиков, могла хладнокровно допрашивать предателей, но перед этим тортом она была безоружна. И я любил это в ней больше всего — эти маленькие человеческие слабости, которые она доверяла только мне. Но торт и цветы были лишь прелюдией. Главный подарок лежал во внутреннем кармане моей куртки в маленькой бархатной коробочке. Я заказал его у старого ювелира в Женеве еще месяц назад. Это не было просто украшение. Это был винтажный золотой браслет, на котором были выгравированы координаты всех мест, где мы были счастливы. И одно пустое звено — для нашего нового дома. И надпись на внутренней стороне: «Моему свету, на которой я всегда буду идти».

Когда я въехал во двор, я увидел их. Леон стоял у своей машины, держа на плечах Эрика. Катрина обнимала Аттелу, что-то весело ей нашептывая. Аттела выглядела потрясающе — в простом шелковом халате, с растрепанными волосами, она смеялась. Этот смех был для меня дороже всех сокровищ мира.

— Ну всё, всё! — Катрина похлопала Аттелу по плечу. — Мы поехали. Эрику пора спать, а этому животному, — она кивнула на Леона, — пора заняться делами, пока он не деградировал окончательно.

— Я всё слышу! — крикнул Леон. — Атти, вечером жди! Придем полным составом, уничтожим твой ужин и выпьем всё вино Конрада!

— Будем ждать! — Аттела помахала им рукой.

В этот момент она увидела мой «Мустанг». Она замерла, и её улыбка стала еще шире. Я вышел из машины, держа в одной руке букет черных тюльпанов, а в другой — коробку с тортом.

Леон, проезжая мимо меня, высунулся из окна:
— Красиво жить не запретишь! С днем рождения еще раз, сестра!

Они уехали, оставив нас в тишине. Аттела стояла на крыльце, глядя на меня так, будто я был единственным человеком на всей планете.

— Ты опоздал на завтрак, — сказала она, когда я подошел вплотную.

— Я готовил сюрприз, — я протянул ей цветы. — С днем рождения, Аттела Ферро.

Она прижала букет к себе, вдыхая аромат.
— Черные тюльпаны... Конрад, они прекрасны. Но ты же знаешь, что мне ничего не нужно, кроме тебя.

— Тебе нужно всё самое лучшее, — я поставил торт на столик на террасе и обнял её за талию, притягивая к себе. — Пойдем в дом. У меня есть еще кое-что.

Мы зашли в гостиную. Тот самый «минимализм», о котором мы спорили вчера, сегодня казался идеальным фоном для её красоты. Я усадил её на диван и достал коробочку.

— Атти... пять лет назад я думал, что потерял тебя навсегда. Я думал, что наше будущее сгорело. Но ты вернула меня к жизни. Этот дом, эти стены — это всё для тебя. Ты — моё начало и мой конец.

Я открыл коробочку. Золото блеснуло в лучах солнца.
— Посмотри на гравировку. Это Милан, это наша первая встреча в Риме, это наш отдых на острове... И это наше новое место. Здесь.

Аттела взяла браслет дрожащими пальцами. Она долго всматривалась в мелкие цифры координат, а потом прочитала надпись внутри.

И тут произошло то, чего я не ожидал. Она не просто улыбнулась. Она зарыдала. Это не были тихие слезы радости. Она уткнулась лицом в ладони, и её плечи затряслись от рыданий. Это был какой-то надрыв, крик души, который вырвался наружу.

— Аттела! — я мгновенно оказался рядом, обнимая её, пытаясь заглянуть в лицо. — Эй, ты чего? Что случилось? Если тебе не нравится, мы заменим, я... я дурак, я не то заказал?

— Нет... нет... — она всхлипывала, пытаясь поймать ртом воздух. — Он идеальный... Конрад, он такой красивый...

— Но почему ты так плачешь? — я был в полном замешательстве. Я видел её в разных ситуациях, но такой эмоциональной вспышки не припомню. — Это просто подарок, малышка.

Аттела подняла на меня глаза. Они были красными от слез, но в них светилось нечто такое, что заставило моё сердце пропустить удар. Она прижала мою руку к своей щеке, всё еще содрогаясь от плача.

— Ты просто не представляешь... — выдавила она сквозь слезы. — Ты не представляешь, как вовремя этот подарок. Про путь домой... Конрад, я так сильно тебя люблю. Я так сильно боялась, что мы никогда не будем просто счастливы.

Я прижал её к себе, гладя по волосам. Я не знал, что её слезы — это выход всего того страха, который она копила пять лет. Для меня это был просто трогательный момент, но её реакция... она пронзила меня насквозь.

— Тише, тише... Всё хорошо. Мы дома. Мы вместе. И теперь нас никто не разлучит. Слышишь?

Она кивнула, утыкаясь носом в мою шею.
— Я просто... я просто очень счастлива. Наверное, это слишком много счастья для одного утра.

— К счастью нужно привыкать, миссис Ферро, — я поцеловал её в висок. — Привыкай. Потому что это только начало.

Мы сидели так долго, в тишине нашего нового дома. Она постепенно успокаивалась, её дыхание выравнивалось, но она всё еще крепко сжимала мой подарок в кулаке. А за окном уже слышались звуки подъезжающих фургонов — две тысячи триста цветов были готовы заполнить наш дом, превращая его в настоящий рай. Но в тот момент мне было плевать на цветы. Единственное, что имело значение — это женщина в моих объятиях, которая плакала от счастья. И я пообещал себе, что сделаю всё, чтобы эти слезы были единственными, которые она прольет в этом доме.

Шум подъезжающих фургонов вырвал нас из того хрупкого, наполненного слезами и нежностью момента, который мы делили в гостиной. Я помог Аттеле подняться, всё еще не выпуская её руки, и мы вышли на террасу.
То, что развернулось перед нами, напоминало сцену из какого-то сюрреалистичного фильма. Пять черных фургонов выстроились в ряд, и из них начали выходить люди в форме флористов. Один за другим они заносили в дом огромные охапки цветов. Тысячи роз — от нежно-сливочных до почти черных, как кровь, орхидеи, которые казались фарфоровыми, и лилии с их дурманящим ароматом.

— Конрад... — Аттела замерла, прижав ладонь к губам. — Ты с ума сошел. Здесь же... здесь же целое поле!

— Две тысячи триста, — тихо сказал я, наблюдая за её реакцией. — По одному за каждый день, что мы были в разлуке, когда я думал, что потерял тебя. Плюс те, что мы проживем вместе.

Через час наш дом превратился в настоящие джунгли. Цветы были везде: в вазах, в корзинах, просто разложены на подоконниках и лестнице. Воздух стал настолько густым от ароматов, что кружилась голова. Аттела преобразилась. Она исчезла в спальне и вышла оттуда через десять минут в коротком шелковом халате цвета темного изумруда. Халат едва держался на одном плече, полностью обнажая её ключицу — ту самую впадинку, которую я так любил целовать. А под тонким шелком проглядывало черное кружевное белье, которое действовало на мой рассудок похлеще любого элитного виски.

— Сфотографируй меня, — она лукаво улыбнулась, присаживаясь прямо на пол среди ковра из лепестков роз. — Я хочу запомнить этот день.

Я достал телефон, но мои руки слегка подрагивали. Она знала, как на меня влиять. Каждый её изгиб, каждый взгляд из-под полуопущенных ресниц... В её глазах вспыхнул тот самый огонек, который я видел, когда мы только начинали наш путь — опасный, дерзкий, обещающий бурю. Мои щеки обдало жаром, а в горле пересохло.

— Ты издеваешься надо мной, Атти, — прохрипел я, делая очередной снимок. — Ты же знаешь, что после этих фоток я не смогу держать себя в руках.

— А кто сказал, что ты должен себя сдерживать? — она поднялась, медленно подходя ко мне. Халат соскользнул еще ниже, и я почувствовал, как мир вокруг перестает существовать.

Я отбросил телефон в сторону и притянул её к себе. Поцелуй был глубоким, требовательным, со вкусом кофе и её кожи. Я подхватил её на руки, направляясь к огромному кожаному креслу у камина, готовый забыть о гостях, о празднике, о всем мире...

И тут до моего носа донесся резкий, едкий запах.

— Твою мать... — выдохнул я, замирая на полпути. — Утка!

Аттела широко открыла глаза.
—Конрад, мы же её поставили томиться!

Я пулей вылетел на кухню. Из духовки валил сизый дым. Я выхватил противень, едва не обжегшись. Утка, которую Аттела так бережно мариновала, была на грани превращения в уголь, но, к счастью, обгорела только кожа.

Я вернулся в гостиную, тяжело дыша, и повалился в то самое кресло, глядя на свои перепачканные сажей пальцы.

— Кажется, романтический ужин спасен ценой моих нервных клеток. Коппола был прав: в мафиозных семьях всегда что-то идет не так именно в момент близости.

Я рассмеялся, и Аттела подхватила мой смех. Это было так по-домашнему, так нелепо и уютно. Я откинул голову на спинку кресла, прикрыв глаза. Но внезапно смех Аттелы стих. Я почувствовал, как она тихо, почти невесомо, подкралась к креслу. Я открыл глаза.

На её лице была странная маска — смесь дикого страха и ослепительной надежды. Она стояла передо мной, комкая подол халата, и её пальцы мелко дрожали. Моя внутренняя тревога, отточенная годами войны, мгновенно взвилась вверх.

— Атти? — я подался вперед, хватая её за руки. — Малышка, что такое? Тебе плохо? Ты из-за утки расстроилась? Или кто-то звонил? Скажи мне, я всё решу.

Она покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Затем она медленно протянула мне небольшую бархатную коробочку.

— Сегодня мой день рождения, я знаю... — прошептала она, и её голос сорвался. — Но у меня тоже есть подарок для тебя. Маленький.

Я взял коробочку. Мои мысли неслись вскачь: серьги? Часы? Пуля от врага? Я открыл крышку.

Внутри лежал белый пластиковый тест. С двумя четкими, яркими розовыми полосками.

Мир вокруг меня просто перестал существовать. Звуки города, аромат цветов, треск камина — всё исчезло. Остался только этот белый предмет и тишина, звенящая в ушах.

Беременна.

В моей голове за долю секунды пронеслась вся наша жизнь. Годы боли, когда я думал, что наша ветвь семьи Ферро обрублена навсегда. Тот морг, тот холод, те кошмары, в которых я видел пустые колыбели. Я всегда считал, что за мои грехи Бог лишил меня права на продолжение рода. Что я — последний.

И тут — это.

Я почувствовал, как внутри меня что-то огромное, стальное и холодное, что я выстраивал годами, просто рухнуло, превращаясь в пыль. На его месте разлилось такое тепло, от которого физически заболело в груди.

— Это... — я поднял на нее взгляд, и понял, что не вижу её четко из-за нахлынувших слез. — Это правда, Атти? Это не сон?

— Правда, — она всхлипнула, и первые слезы покатились по её щекам. — Я сделала три теста ночью. Я так боялась, Конрад... Я так боялась, что ты скажешь, что сейчас не время... или что я не смогу...

— Дура, — я сорвался с места, роняя коробочку на ковер. — Какая же ты дурочка...

Я подхватил её на руки и начал кружить по комнате среди сотен цветов. Я смеялся во весь голос, и этот смех смешивался с моими слезами.

— Слышишь? У нас будет ребенок! — кричал я, обращаясь к стенам нашего нового дома. — У нас будет Ферро! Маленький Ферро!

Я поставил её на ноги, но не выпустил из объятий. Я покрывал её лицо, глаза, лоб бесконечными поцелуями. Она и смеялась, и плакала одновременно, задыхаясь от моих объятий.

— Ты счастлив? — спросила она, заглядывая мне в глаза.

— Счастлив? — я прижал её к своей груди так крепко, как только смел. — Аттела, я сейчас самый могущественный человек на земле. Не из-за денег и не из-за оружия. А потому что ты даришь мне жизнь. Настоящую жизнь.

Я опустился перед ней на колени, прямо на ковер из лепестков. Мои руки, которые привыкли держать сталь, теперь с благоговением коснулись её абсолютно плоского живота.

— Привет, малыш, — прошептал я, и мой голос дрогнул. — Это твой папа. Я еще не знаю, кто ты, но обещаю тебе... я сожгу этот мир дотла, если кто-то посмеет тебя обидеть. Но лучше я построю для тебя мир, в котором тебе никогда не придется брать в руки оружие.

Аттела положила свои ладони поверх моих, склоняясь ко мне.
— Мы справимся, Конрад? — тихо спросила она. — Ты не дашь мне снова пройти через тот ужас?

Я поднялся и взял её лицо в свои ладони, заставляя смотреть мне в глаза.
— Клянусь тебе всем, что у меня есть. Этой ночью, этим домом, моей жизнью. Я буду твоей тенью. Я буду твоим щитом. Ты больше никогда не будешь одна в этом страхе. Мы — семья. Теперь по-настоящему.

— Это лучший подарок в моей жизни, — прошептала она, прижимаясь к моему плечу.

— Нет, Атти, — я поцеловал её в висок. — Это ты — лучший подарок. А он... он наше искупление.

Мы стояли посреди моря цветов, в доме, который наконец-то перестал быть просто зданием и стал живым. За окном садилось солнце, утка на кухне окончательно остывала, а впереди у нас была целая вечность. И впервые за всю свою жизнь, Конрад Ферро не боялся будущего. Потому что будущее теперь билось под сердцем его женщины. Вечер опустился на Милан, укутав наш новый дом мягкими бархатными сумерками. Из окон первого этажа лился теплый золотистый свет, а внутри царил такой хаос, который еще пару лет назад показался бы мне невозможным в резиденции главы криминального синдиката. Но сегодня это был не штаб. Сегодня это был наш дом.

Воздух был пропитан густым, сводящим с ума ароматом запеченной утки (которую мы всё-таки спасли), розмарина, чеснока и сладковатым запахом ванили от десерта.

Я стоял у края длинного обеденного стола из темного ореха и с легкой усмешкой наблюдал за разворачивающейся передо мной картиной. Мои обязанности на этот вечер свелись к абсолютному минимуму: я поправлял серебряные приборы и следил, чтобы хрустальные бокалы стояли идеально ровно.

Аттела и Катрина носились между кухней и столовой с такой скоростью, будто от этого зависела судьба картеля.

— Катти, соусник! — крикнула Аттела, грациозно уворачиваясь от открытой дверцы холодильника. — Он на верхней полке, я не достаю, а Конрад делает вид, что он статуя!

— Я не статуя, я — стратегический наблюдатель, — парировал я, сдвигая вилку на миллиметр влево. — И вообще, в нашем мире суета — признак слабости.

Катрина фыркнула, проносясь мимо меня с огромным блюдом, на котором покоилась та самая утка, окруженная карамелизированными яблоками.
— В нашем мире, Конрад Ферро, если жена просит соусник, муж идет за соусником, даже если в него стреляют!

Она поставила блюдо в центр стола и вытерла лоб тыльной стороной ладони.

— Леон! — скомандовала она, не оборачиваясь. — Если твой сын сейчас разобьет ту антикварную вазу, которую вы подарили Аттеле, ты будешь склеивать её своими ресницами!

Я перевел взгляд в угол гостиной и хмыкнул. Леон, человек, чье имя заставляло бледнеть половину должников Милана, сейчас являл собой воплощение абсолютной отцовской покорности. В одной руке он бережно, словно хрустальную, прижимал к груди Корнелию. Малышке исполнился всего месяц, и сейчас она мирно посапывала, уткнувшись крошечным носиком в воротник его дорогой рубашки.

Свободной рукой Леон пытался перехватить Эрика, который с энтузиазмом исследовал новую территорию.

— Эрик, бамбино, — голос Леона был мягким, увещевающим, лишенным даже капли той жесткости, которую он использовал в делах. — Давай договоримся как мужчины. Ты не трогаешь эту красивую вазу тети Атти, а я завтра разрешу тебе посидеть за рулем моей машины. По рукам?

Эрик замер, обдумывая сделку.
— И посигналить можно? — деловито уточнил он.

— Один раз. Иначе мама нас обоих выгонит жить в гараж, — Леон серьезно кивнул сыну и бросил на меня умоляющий взгляд. — Брат, скажи своей жене, что ужин готов. Если я буду ходить с Корнелией еще десять минут, она проснется и потребует молока, а Катти тогда точно пустит меня на фарш.

— Ладно, спасу тебя, — я усмехнулся и направился на кухню.

Аттела стояла у столешницы, нарезая свежий хлеб. Я подошел сзади, скользнул руками по её талии и уткнулся носом в волосы.

— Всё идеально, королева. Стол ломится, гости на грани обморока от голода. Пора садиться.

Она развернулась ко мне, и у меня в очередной раз перехватило дыхание. Сегодня она выбрала платье из плотного шелка глубокого рубинового оттенка. Ткань струилась по её телу, облегая каждый изгиб, а тонкие бретели подчеркивали хрупкость её плеч. Но главным было её лицо. Она сделала легкий макияж: немного мерцающих теней, подчеркивающих её пронзительный взгляд, и темная помада. Но ни одна косметика в мире не смогла бы создать того сияния, которое сегодня исходило изнутри. Её глаза светились. В них плескалась та самая тайна, о которой знали только мы двое.

— Я так волнуюсь, — шепнула она мне, поправляя мой воротник. — Конрад, я до сих пор не верю.

— Поверь, — я оставил легкий поцелуй на её губах. — Идем. Они ждут.

Мы заняли свои места. Овальный стол казался островком света в полумраке комнаты. Катрина забрала Корнелию у Леона и устроила её в специальной переноске-люльке прямо возле своего стула, время от времени покачивая её ногой. Эрик уселся рядом со мной, требуя, чтобы именно я положил ему самую большую порцию картошки.

Леон поднялся. В его руках блеснула тяжелая бутылка винтажного виски для нас с ним и бутылка изысканного французского вина для дам.

— Так, семья, — Леон прочистил горло, его лицо стало непривычно торжественным. — Прежде чем мы набросимся на эту утку, ради которой Атти, кажется, пожертвовала частью кухни... я хочу сказать тост.

Он подошел к Катрине.
— Тебе, любимая, как кормящей матери, я лью этот замечательный, невероятно дорогой персиковый сок.

Катрина закатила глаза, но счастливо улыбнулась, подставляя стакан.

Затем Леон шагнул к Аттеле, откупоривая вино. Рубиновая жидкость готова была политься в хрустальную чашу.
— А тебе, наша именинница...

Но прежде чем первая капля коснулась дна бокала, Аттела плавно подняла руку и накрыла край хрусталя своей изящной ладонью.

— Нет, Леон, — её голос прозвучал тихо, но очень отчетливо в наступившей тишине. — Я не буду.

Леон замер. Бутылка зависла в воздухе. Он моргнул, явно сбитый с толку.
— Атти, ты чего? Это же «Шато Марго». Твое любимое. Я лично заказывал его из Франции ради твоего дня рождения. Всего один бокал, Конрад же не против?

Катрина тоже перестала качать люльку и нахмурилась, глядя на подругу.
— Аттела, ты себя плохо чувствуешь? Может, давление? Ты так бледнела сегодня утром...

Я сидел во главе стола. Внутри меня бушевал вулкан гордости и нежности. Чтобы не выдать себя раньше времени, я оперся локтем о стол и прижал сжатый кулак к губам, скрывая широкую, почти мальчишескую улыбку. Мой взгляд встретился со взглядом Аттелы. Друзья, заметив эту странную заминку, начали переводить взгляды с неё на меня и обратно. В воздухе повисло напряжение, смешанное с непониманием.

Аттела смотрела на меня, её глаза влажно блестели в свете свечей. В этом взгляде был немой вопрос: «Сейчас? Можно?» Я медленно, едва заметно, кивнул головой. Мои глаза говорили ей: «Да, моя королева. Скажи им».

Аттела глубоко вздохнула. Она убрала руку с бокала, но не позволила Леону налить вино. Она посмотрела на Катрину, затем на опешившего Леона.

— Мне нельзя, Леон, — она произнесла это так мягко, словно делилась величайшим сокровищем. — Ни сегодня, ни в ближайшие... восемь месяцев.

Тишина, рухнувшая на столовую, была оглушительной. Слышно было только, как потрескивают поленья в камине и как Эрик тихо жует картошку, не понимая, почему взрослые вдруг превратились в статуи. Леон медленно, очень медленно опустил бутылку на стол. Его лицо, обычно скрывающее эмоции за маской легкой иронии или ледяного спокойствия, сейчас отражало целый спектр чувств. Непонимание сменилось осознанием, а затем — чистым, глубоким потрясением.

Он перевел взгляд на меня. Я убрал кулак от лица и открыто, широко улыбнулся, кивнув ему.

— Боже мой... — прошептала Катрина. Она вскочила со своего места с такой скоростью, что стул жалобно скрипнул по паркету. — Аттела! Господи, Аттела!

Катрина бросилась к ней, обхватывая за шею, и обе женщины мгновенно разрыдались. Это были слезы абсолютного, очищающего счастья. Катрина прекрасно знала нашу историю. Знала, через какой ад прошла моя жена, и понимала, сколько мужества стоило ей снова поверить в это чудо.

Леон обошел стол. Он не был тем грубым уличным бойцом, каким его иногда пытались представить наши враги. Он был моим братом. И сейчас в его глазах стояли слезы.

Он подошел ко мне, крепко схватил за плечо и притянул к себе, заключая в медвежьи объятия.
— Конрад... брат... — его голос дрогнул, и он тяжело сглотнул, похлопывая меня по спине. — Я... у меня нет слов. Я так за вас счастлив. Вы заслужили это больше, чем кто-либо в этом чертовом мире.

— Спасибо, Леон, — я ответил на объятие так же крепко, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Я сам узнал только утром. До сих пор кажется, что это сон.

Леон отстранился, его глаза сияли. Он посмотрел на Аттелу, которая всё еще обнималась с Катриной, и его тон стал серьезным, исполненным глубочайшего уважения.
— Аттела. Ты сделала моего брата самым счастливым сукиным сыном на земле. Если вам что-то понадобится... любая помощь, в любое время дня и ночи. Я лично буду стоять под окнами с автоматом, пока ты спишь.

Аттела рассмеялась сквозь слезы, вытирая тушь с ресниц.
— Леон, Конрад уже занял это место под окном. Но спасибо. Нам просто нужно, чтобы вы были рядом.

Тут в разговор решил вмешаться Эрик. Он вытер губы салфеткой, окинул нас всех подозрительным взглядом и громко спросил:
— А почему мама плачет? Тетя Атти заболела? Ей нельзя сок?

Катрина опустилась на колени перед стулом сына и поцеловала его в лоб.
— Нет, мой хороший. Тетя Атти не заболела. Просто... у тебя скоро появится еще один братик. Или сестричка.

Глаза Эрика округлились. Он посмотрел на меня с нескрываемым восторгом.
— Серьезно?! А он сможет играть со мной в машинки? Потому что Корнелия только спит и кричит! С ней скучно!

Мы все разразились громким смехом. Напряжение, висевшее в воздухе, окончательно испарилось, уступив место легкости и семейному теплу.

— Обещаю, Эрик, — я подмигнул мальчишке, — как только он немного подрастет, я куплю вам самую большую трассу для гонок в Милане. Будете играть вместе.

Леон, наконец, справился с эмоциями. Он взял свой стакан с виски, налил Катрине персикового сока, а Аттеле — воды с лимоном, и поднял свой бокал высоко вверх.

— За семью Ферро, — торжественно, без тени улыбки произнес он. — За то, что наша кровь продолжается. За то, чтобы этот дом всегда был полон детского смеха. За тебя, Аттела. И за малыша, который еще не родился, но уже стал самым главным боссом для всех нас.

— За семью, — эхом отозвались мы, и звон хрусталя разнесся по комнате, словно колокольный звон, возвещающий о начале новой эры.

Ужин прошел в невероятной атмосфере. Мы забыли про все правила этикета, про то, кем мы являемся за пределами этих стен. Катрина бесконечно расспрашивала Аттелу о её самочувствии, давала советы, от которых Аттела то краснела, то смеялась.

— Запомни, — наставляла Катрина, активно жестикулируя вилкой, — если в три часа ночи ты захочешь клубники со вкусом чеснока — буди Конрада. Это его святой долг!

— Не учи мою жену плохому, Катти, — усмехнулся я, отрезая кусок утки. — Она и так может заставить меня поехать на другой конец города просто потому, что ей показалось, что там кофе вкуснее.

— И ты поедешь, брат, — философски заметил Леон, наливая себе еще немного виски. — Поверь моему опыту. Когда Катрина была беременна Эриком, я однажды угрожал менеджеру ресторана, чтобы он открыл кухню в четыре утра, потому что ей срочно понадобился их фирменный луковый суп.

— И это было очень романтично, дорогой, — Катрина послала мужу воздушный поцелуй.

Я смотрел на них, смотрел на спящую Корнелию, на Эрика, который уже строил башню из кусков хлеба, и, наконец, перевел взгляд на Аттелу.

Она поймала мой взгляд. В её глазах больше не было ни капли страха. В них читалось абсолютное умиротворение. Она сидела за этим столом, окруженная людьми, которые готовы были умереть за неё, и носила под сердцем того, ради кого мы все теперь будем жить. Я протянул руку под столом и сжал её ладонь. Она переплела свои пальцы с моими. Никакие слова сейчас были не нужны. В этом прикосновении, в запахе нашего дома, в шутках Леона и смехе Катрины крылся ответ на все вопросы, которые мы задавали судьбе последние пять лет.

Мы выжили.
И мы были счастливы.
По-настоящему.
Навсегда.

На часах было 23:21. Время, когда шумные поздравления сменяются тихими вздохами облегчения, а дом, еще недавно дрожавший от смеха и звона бокалов, начинает погружаться в ту самую уютную дрему, ради которой мы и затевали этот переезд. Праздник в честь триумфального вступления Аттелы в её новый год жизни подходил к своему логическому и невероятно счастливому завершению.

Мы стояли в дверях — Аттела, накинув мой пиджак поверх своего рубинового платья, и я, обнимая её за плечи. Ночной воздух Милана ворвался в холл, смешиваясь с ароматом трех тысяч роз и запеченной утки.

Леон пытался одной рукой удержать сонного Эрика, который то и дело клевал носом, вцепившись в отцовское плечо, а другой — безуспешно пытался закрыть багажник, забитый контейнерами с остатками ужина, которые Катрина «приказала» забрать с собой.

— Конрад, клянусь, если я еще раз увижу столько еды, я подамся в веганы, — проворчал Леон, наконец захлопнув багажник. — Наша Атти готовит так, будто хочет усыпить бдительность всей итальянской полиции через их желудки.

— Не ворчи, Леон, — Катрина аккуратно пристегивала люльку с Корнелией на заднем сиденье. — Ты ел так, что я боялась за твои пуговицы на жилете.

Она выпрямилась и подошла к Аттеле. В свете садовых фонарей их лица казались особенно мягкими. Катрина снова обняла мою жену — уже, кажется, в десятый раз за вечер.

— Завтра, — прошептала Катрина, — как только выйдете от врача — сразу звони. Не заставляй меня поседеть раньше времени. Я уже составила список лучших витаминов и курсов для беременных в Ломбардии.

Аттела рассмеялась, и этот звук, чистый и искренний, заставил моё сердце сжаться.
— Катти, дай мне сначала увидеть его на мониторе. Я всё еще... я всё еще боюсь, что это коллективный галлюциноз от твоего персикового сока.

— Это не галлюцинация, — Леон подошел ко мне и крепко пожал руку. — Это Ферро. Мы живучие, брат. Помни об этом. И если завтра врач скажет, что тебе нужно меньше нервничать — передай это дело мне. Я буду нервничать за двоих, пока ты будешь выбирать цвет для детской.

— Иди уже, «советчик», — я шутливо толкнул его в плечо. — Эрик уже десятый сон видит у тебя на шее.

— С днем рождения, Атти! — крикнул Леон, уже садясь за руль. — Конрад, не забудь закрыть периметр. Хотя... сегодня даже киллеры, наверное, побоялись бы портить такую идиллию.

Мы стояли на крыльце, пока красные габаритные огни их машины не скрылись за поворотом кипарисовой аллеи. Тишина, наступившая после, была такой глубокой, что я слышал дыхание Аттелы.

Я закрыл тяжелую дубовую дверь и провернул замок. Всё. Мир остался там, за порогом. Внутри — только мы. И еще кто-то крошечный, о ком мы боялись даже говорить громко. Аттела прислонилась спиной к двери и медленно сползла вниз, усаживаясь прямо на пол, среди разбросанных лепестков роз. Мой пиджак всё еще висел на её плечах, делая её похожей на маленькую девочку, играющую во взрослую жизнь. Но её глаза... в них была мудрость и тихая, торжествующая радость.

— Это был лучший день рождения в моей жизни, Конрад, — прошептала она, глядя на горы цветов в гостиной. — Даже если завтра... даже если всё это окажется просто коротким сном, я запомню это мгновение. Эту утку, этот смех Леона, этот твой взгляд, когда ты узнал.

Я опустился перед ней на корточки, убирая выбившуюся прядь её волос за ухо.
— Это не сон, Атти. И завтра не будет «если». Завтра будет «когда». Когда врач подтвердит, когда мы услышим первое сердцебиение, когда начнем считать недели.

— Ты такой уверенный, — она улыбнулась, прижимаясь щекой к моей ладони. — Откуда в тебе это?

— Потому что я Ферро, — я повторил слова Леона, но без тени иронии. — И потому что я слишком долго ждал этого света, чтобы позволить ему погаснуть. Я буду рядом. Каждую секунду. В кабинете врача, в аптеке, в три часа ночи, когда тебе захочется жареных огурцов в шоколаде. Я никуда не уйду.

— Жареных огурцов? — она сморщила носик. — Катрина сказала, что это миф. Обычно хочется просто плакать и чтобы все оставили в покое.

— Ну, плакать ты можешь на моем плече, а тех, кто не оставит тебя в покое, я быстро научу манерам, — я подхватил её на руки, как делал это уже сотни раз, но сегодня в этом движении было гораздо больше осторожности. Словно я нес величайшую драгоценность, сделанную из тончайшего стекла.

В спальне горел только один торшер. На кровати всё еще лежали те самые тесты — я не позволил ей их выкинуть. Я хотел видеть их утром, когда проснусь, чтобы убедиться: реальность не изменилась.

Я аккуратно помог ей выбраться из платья. Мои пальцы касались её кожи с таким трепетом, что Аттела невольно вздрогнула.

— Ты так смотришь на меня... — выдохнула она, когда я накинул на неё легкую ночную сорочку. — Будто я сделана из сахара и могу растаять.

— Для меня ты сейчас сделана из звездной пыли и надежды, — я усадил её на кровать и сел рядом, взяв её руки в свои. — Завтра в десять утра у нас запись. Доктор Моретти — лучший специалист в Милане. Он работал с Катриной, он знает, как важна конфиденциальность. Он не будет задавать лишних вопросов. Просто сделает свою работу.

Аттела кивнула, но я почувствовал, как её ладони стали влажными.
— Конрад, а если он скажет, что из-за моих прошлых... проблем... из-за того случая пять лет назад... шансов мало? Если мой организм просто не выдержит?

Я перехватил её взгляд, не давая ей отвернуться и уйти в свои страхи.
— Послушай меня. Тело — это не просто машина, это воля к жизни. Твоя воля сильнее, чем у кого-либо из тех, кого я встречал. Если природа дала нам этот шанс сейчас, значит, она знает, что ты справишься. А я... я буду твоим экзоскелетом. Твоей иммунной системой. Твоим спокойствием. Мы пройдем это обследование, мы сдадим все анализы. И если нужно будет лежать все девять месяцев, не шевелясь — мы будем лежать. Вместе. Я куплю тебе самую удобную кровать в мире и буду читать тебе учебники по бизнесу вслух, пока ты не уснешь.

Аттела тихо рассмеялась, вытирая непрошеную слезу.
— Ты будешь читать мне про то как вести переговоры мирным путем? Это самый странный способ соблазнения, Конрад Ферро.

— Это способ показать, что я готов на всё, — я обнял её со спины, прижимаясь к ней. — Почувствуй это. Мы здесь. В нашем доме. Завтра — новый день. И это будет первый день нашей новой истории.

Мы легли в кровать, когда на часах было уже почти полночь. Дом дышал тишиной. Где-то внизу еще витал запах праздника, но здесь, наверху, была только наша личная вселенная. Аттела лежала, уткнувшись мне в грудь. Я чувствовал, как её дыхание становится всё более ровным и глубоким.

— Знаешь, — прошептала она уже в полусне, — когда я сегодня задувала свечи на торте... я не загадывала желание.

— Почему? — я поглаживал её по плечу, наслаждаясь моментом.

— Потому что оно уже исполнилось. Прямо в ту секунду, когда я увидела две полоски. Всё, что я хотела от этой жизни — это вернуть тебя и иметь шанс на что-то настоящее. Сегодня я получила и то, и другое.

Я поцеловал её в макушку, чувствуя, как внутри разливается бесконечная, щемящая нежность.
— С днем рождения, Атти. С нашим общим новым началом.

— Обещай мне одну вещь, — она приподнялась на локте, глядя на меня совершенно серьезно.

— Всё, что угодно.

— Что бы ни сказал врач завтра... что бы ни случилось дальше... мы не позволим страху снова встать между нами. Мы будем говорить друг другу всё. Никаких тайн «ради защиты», никаких недомолвок. Только правда. Даже если она пугает.

Я взял её лицо в свои ладони.
— Даю слово Ферро. Никаких стен. Никаких тайн. Только ты, я и то, что мы создали. Мы — команда, Аттела. До самого конца.

Она выдохнула, словно сбросила с плеч огромный груз, и снова прижалась ко мне. Через несколько минут её рука, лежавшая на моем плече, расслабилась. Она уснула.

А я еще долго лежал в темноте, глядя на лунный свет, пробивающийся сквозь шторы. Я думал о том, как странно устроена жизнь. Мы убивали, мы теряли, мы прятались в тенях. Но сегодня, в этом новом доме, среди тысяч цветов, мы наконец-то нашли свет. Завтра будет утро. Будет поездка в клинику, будут строгие лица врачей и холодный гель ультразвука. Будут цифры, графики и рекомендации. Но всё это не имело значения по сравнению с тем фактом, что мы больше не были «призраками». Мы стали семьей.

Я закрыл глаза, прижимая Аттелу к себе еще крепче. Праздник закончился, но жизнь — настоящая, полнокровная жизнь — только начиналась. И я знал, что справлюсь со всем. Потому что я больше не был один. Нас было двое... а скоро станет трое.

И это была единственная победа, которая действительно имела значение.

***
Ну что как вам такое?) Еще пару глав и конец🥲 но это будет самый счастливый конец для них двоих💍
Жду ваши реакции и звездочки 🤩