Пульс Тишины

Аттела

Двадцать один день. Пятьсот четыре часа. Тридцать тысяч минут вязкого, липкого ожидания, пропитанного запахом хлорки и увядающих белых роз. Для кого-то три недели — это просто отрезок времени. Для нас это стало персональным чистилищем, в котором каждый горел на своем медленном огне. Я смотрела на своих мужчин и не узнавала их. Мой мир, когда-то состоявший из дерзких планов и семейного тепла, схлопнулся до размеров больничного крыла, где время замерло, как муха в янтаре. Леон пугал меня. Это было больно признавать, но мой старший брат, мой защитник, превратился в нечто, вышедшее из городских легенд. Он перестал бриться, его скулы стали острыми, как бритвы, а глаза... в них поселилась такая ледяная пустота, что медсестры обходили его по дуге, прижимаясь к противоположной стене.

Он сидел на полу, прислонившись спиной к двери её палаты, или стоял у смотрового окна, замерев в одной позе часами.

— Леон, съешь хоть немного, — я опустилась рядом с ним на корточки, протягивая контейнер с домашней едой, которую приготовила сама, надеясь, что запах дома хоть немного вернет его в реальность. — Ты превращаешься в призрак. Ты нужен ей сильным, а не скелетом.

Он даже не повернул головы. Его взгляд был прикован к стеклу, за которым врачи проводили очередную процедуру.

— Я не могу есть, Аттела, — его голос был похож на шелест сухих листьев. — Каждый кусок стоит у меня в горле комом. Я чувствую вкус того железа. Вкус крови, который она видела на мне. Если я закрою глаза, я вижу, как она вжимается в стену при виде меня. Я — её персональный дьявол.

— Ты её спаситель, идиот! — я сорвалась, чувствуя, как слезы обжигают глаза. Я схватила его за костлявое плечо и с силой встряхнула. — Ты вытащил её из ада!

— Нет, — он наконец посмотрел на меня, и я вздрогнула. В его зрачках отражалось всё то безумие, которое он принес с того завода. — Я принес ад с собой. Я впустил его в её голову, когда она увидела, как я превращаю человека в кровавое месиво. Для неё Вименнс и я теперь — одно лицо. Лицо насилия.

Я обняла его, уткнувшись нобом в его грязное плечо. От него пахло отчаянием, крепким кофе и застарелым горем. Мой сильный брат сломался. Его бок, затянутый уродливым багровым шрамом, ныл, я видела, как он морщится при каждом движении, но он отказывался от обезболивающих. Он хотел чувствовать эту боль. Он наказывал себя за то, что не успел на пять минут раньше.
Конрад появлялся в клинике каждый вечер. Его присутствие было единственным, что удерживало меня от того, чтобы самой не сойти с ума. Но и он менялся. Его профессиональная маска «железного консильери» давала трещины.

Мы стояли в курилке у входа в клинику. Холодный декабрьский ветер забирался под куртку, но мы его не замечали.

— Леон совсем плох? — Конрад затянулся сигаретой, глядя на темные окна больницы.

— Он не уходит от двери. Почти не спит. Конрад, бизнес... я слышала, что ты говорил по телефону. Всё действительно так плохо?

Конрад тяжело вздохнул, выпустив облако дыма. Он выглядел измотанным. Его идеально выглаженные рубашки теперь казались ему велики, а под глазами залегли глубокие тени.

— Империя трещит по швам, Аттела. Шакалы Маркони почуяли кровь. Они знают, что Дон не в себе. Портовые терминалы под угрозой, логистика рушится. Нам нужно его присутствие. Хотя бы один звонок, одно распоряжение. Но когда я захожу к нему с папкой документов, он смотрит сквозь меня. Он сказал, что ему плевать, если город сгорит.

— Он любит её больше, чем власть, — прошептала я.

— Я знаю. И я уважаю это. Но если мы потеряем всё сейчас, нам не на что будет её лечить и негде будет её прятать. Маркони не прощают смерти своих наследников. Вименнс был ублюдком, но он был их ублюдком.

Конрад подошел ко мне и прижал к себе. Я почувствовала запах его парфюма, смешанный с табаком — этот запах был для меня единственным якорем в этом шторме.

— Помоги мне с ним, Аттела. Убеди его хоть на пару часов вернуться в офис. Или хотя бы поесть. Я не хочу хоронить его вслед за этой историей.

Я кивнула, понимая, что на мои плечи легла невыполнимая задача: быть мостом между умирающим бизнесом и умирающей душой моего брата.
Мои заходы в палату к Катрине были самыми сложными моментами дня. Я оставляла всё свое отчаяние за порогом, надевая маску спокойствия, которую сама едва удерживала.

Катрина сидела на кровати. Она была такой хрупкой, что казалось, дуновение ветра может её разрушить. Её волосы начали отрастать, но она всё еще часто касалась затылка, где шрамы были самыми глубокими.

— Привет, котенок, — я мягко опустилась на край кровати. — Смотри, что я принесла. Твои любимые акварельные краски. Помнишь, ты хотела дорисовать тот пейзаж с морем?

Она медленно повернула голову. Её взгляд был мутным, словно она смотрела на мир через слой воды.

— Море... — её голос был едва слышным. — Леон говорил, что там будет домик. Без стен. Стены — это плохо, Аттела. Они шепчут.

Я начала расчесывать её волосы, стараясь делать это максимально нежно.

— Стены здесь защищают тебя. Доктор Вайс говорит, что ты делаешь успехи. Ты сегодня съела весь завтрак?

— Да. Но «красный человек»... он всё еще там? — она вцепилась в мою руку. Её пальцы, когда-то изящные, теперь были в мелких шрамах. — Я слышу его шаги. Тяжелые. Бам... бам... Как будто гром. Когда он придет, небо станет красным?

Мое сердце разрывалось. Она ассоциировала Леона с тем ужасом, который он прекратил.

— Это не «красный человек», Катрина. Это Леон. Твой Леон. Он принес тебе эти белые розы. Видишь? Вся палата в них. Он сам срезал шипы, чтобы ты не поранилась. Он сидит там, за дверью, потому что не может дышать без тебя.

Она вдруг закрыла уши руками и начала раскачиваться.

— Нет! Не говори это имя! Оно пахнет железом! Там был нож... и его глаза... они были такие страшные, Аттела. Он убивал... он превращал их в цветы. Красные цветы на ковре. Я не хочу видеть цветы!

Я обняла её, пытаясь унять её дрожь.

— Тише, тише... Всё хорошо. Никто не придет. Я здесь. Мы в безопасности.

В тот вечер я вышла из палаты и буквально споткнулась о Леона. Он вскочил, жадно вглядываясь в мое лицо.

— Она спрашивала? Она назвала мое имя? — в его голосе была такая надежда, что мне захотелось ударить его, чтобы не видеть этой боли.

— Она боится, Леон. Ей нужно время. Твое имя для неё — это триггер. Пожалуйста, уйди хотя бы на пару часов. Ты давишь на неё своим присутствием. Она чувствует твою ярость даже через дверь.

Он отступил, и я увидела, как он буквально уменьшился в размерах. Конрад уже не скрывал, что ситуация в порту выходит из-под контроля. Было совершено нападение на один из наших складов. Леон отреагировал на это лишь коротким кивком: «Сделай, что нужно, Конрад. Мне плевать».

Я поняла, что нужно действовать радикально. Мы с доктором Вайс решили попробовать метод аудиозаписей. Катрина боялась видеть Леона, но, возможно, она могла его слышать? Я заставила Леона записать сообщение. Мы заперлись в кабинете в клинике.

— Я не знаю, что сказать, Аттела, — он вертел в руках диктофон. — «Прости, что я стал чудовищем, чтобы спасти тебя»? Или «Прости, что я не успел»?

— Просто скажи ей, что любишь её. Расскажи про розы. Расскажи что-то из вашей жизни до этого кошмара.

Он долго молчал, а потом нажал кнопку. Его голос изменился. Исчезла хрипота, исчез холод. Это был голос того Леона, которого я знала всю жизнь — нежного, сильного, преданного.

«...Катрина, сегодня в саду расцвели те самые розы, которые ты любишь. Я каждое утро проверяю их для тебя. Я убрал все шипы, до единого. Я жду, когда ты сможешь их увидеть... Дыши, маленькая. Просто дыши за нас двоих».

Когда я включила эту запись Катрине, я затаила дыхание. Она сначала замерла, её глаза расширились. Я ожидала крика, ожидала, что она выбросит диктофон. Но она... она прижала его к груди.

— Это он? — прошептала она. — Без крови?

— Да, котенок. Это он. Настоящий.

— В его голосе... океан, — она закрыла глаза, и впервые за всё время я увидела, как её лицо расслабляется. — Аттела, скажи ему... скажи, что я слышу. Но пусть он еще не заходит. Мне нужно вымыть глаза от того красного цвета.

Я вышла в коридор, где Леон сидел, опустив голову на руки. Конрад стоял рядом, держа папку с документами, которые Леон снова отказался подписывать.

— Она слушала, — сказала я.

Леон резко поднял голову. В его глазах впервые за три недели зажегся крохотный огонек жизни.

— И что? Она закричала?

— Нет. Она сказала, что в твоем голосе океан. И она просила передать, что слышит тебя.

Леон закрыл лицо руками, и я увидела, как его плечи начали содрогаться. Он плакал. Тихо, надрывно, выплакивая всю ту черноту, которая скопилась в нем за эти дни. Конрад положил руку ему на плечо. В этом жесте было всё — мужская поддержка, преданность и облегчение.

— Завтра она захочет тебя увидеть, — добавила я, глядя на брата. — И тебе лучше побриться, Леон. Она хочет видеть своего мужчину, а не привидение с завода.

Новая надежда
Прошло три недели. Двадцать один день моего персонального чистилища подходил к концу. Шрам на моем боку (да, я тоже получила пулю в тот день, прикрывая отход) всё еще ныл, но это была живая боль.

Я смотрела, как Леон впервые за долгое время берет ручку из рук Конрада и быстро подписывает бумаги.

— Конрад, по терминалу в четвертом секторе — усилить охрану вдвое. Поднять парней из резерва. Если кто-то из Маркони хотя бы посмотрит в сторону порта — стрелять без предупреждения. Я вернусь в офис через два дня.

Конрад ухмыльнулся — той самой своей хищной ухмылкой, которую я так любила.
— С возвращением, Леон.

Я стояла у окна и смотрела, как в небе заходит солнце, окрашивая облака в нежно-розовый цвет. Больше не было «красного». Был вечер, был покой, и была надежда. Я знала, что впереди еще долгие месяцы терапии. Что Катрина может снова сорваться. Что ночные кошмары будут возвращаться к ним обоим. Но сегодня, глядя на то, как Леон осторожно, почти благоговейно касается ручки двери её палаты, я поняла: мы победили. Мы вырвали их из лап смерти и безумия.

— Идем, — Конрад подошел ко мне сзади и обнял за талию. — Им нужно побыть вдвоем.

Мы уходили по длинному коридору клиники. Я слышала, как за нашей спиной тихо скрипнула дверь. И я знала, что там, внутри, за этой дверью, только что начался первый день их новой жизни.

Пентхаус Конрада всегда казался мне крепостью из стекла и полированного гранита, парящей над городом, который мы только что перевернули вверх дном. Но этой ночью, когда адреналин последних недель наконец начал выветриваться, оставляя после себя лишь свинцовую усталость и странное, почти забытое чувство покоя, эта крепость стала нашим домом. Я сидела на широком кухонном острове из черного мрамора, подтянув колени к подбородку. На мне была только его огромная белая рубашка — чистая, пахнущая его парфюмом с нотками сандала и чего-то неуловимо «мужского», что всегда заставляло мое сердце биться чаще. Конрад стоял напротив, у панорамного окна, в котором отражались огни ночного города. В его руке был стакан тяжелого виски, а на столе перед ним лежал раскрытый ноутбук и несколько папок, залитых светом точечных ламп.

Он выглядел как чертов принц тьмы, решивший взять выходной после конца света. Его галстук был развязан и висел на шее, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, открывая вид на сильные ключицы. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня всё переворачивается. Это не была просто влюбленность. Это была какая-то одержимость, выросшая из крови, верности и общих шрамов. Я любила его больше своей жизни. Больше, чем воздух, которым дышала. Глядя на то, как он хмурится, читая очередной отчет, я понимала: я хочу видеть это каждое утро. Я хочу спорить с ним из-за недопитого кофе, хочу, чтобы его вещи валялись по всей моей спальне, хочу... я хотела от него детей. Маленьких, упрямых копий этого невыносимого, гениального мужчины.

— Конрад, — тихо позвала я.

Он обернулся, и его взгляд мгновенно смягчился. Эта перемена всегда поражала меня: секунду назад он был безжалостным консильери, просчитывающим схемы уничтожения врагов, а сейчас он смотрел на меня так, будто я была единственным живым существом на этой планете.

— Тебе нужно поспать, ангел, — сказал он, подходя ближе. Он поставил стакан на мрамор и положил ладони на мои колени. Его пальцы были теплыми и надежными. — Ты не смыкала глаз три дня.

— Как и ты, — я улыбнулась, запуская пальцы в его волосы, которые он так любил зачесывать назад, но которые сейчас непокорно падали ему на лоб. — Что там по документам? Росси подтвердил зачистку завода?

Конрад вздохнул, его лицо снова приобрело деловое выражение.
— Завод стерт. Муниципальные службы получили приказ о «плановом демонтаже аварийного объекта». Детектив Миллер получил свой конверт и уже пишет рапорт о том, что это были разборки двух пришлых банд наркоторговцев. Имен Леона, Маркони или Вименнса в деле нет и не будет.

— А портовые терминалы? — я прищурилась. — Ты сказал, что мы теряем четвертый сектор.

— Это бизнес, Аттела, — он слегка нахмурился, и в его голосе прорезались те самые властные нотки, которые всегда вызывали у нас споры. — Я разберусь с этим завтра. Тебе не нужно в это лезть. Там грязная работа, нужно будет встретиться с парой ублюдков из профсоюза, которые думают, что могут диктовать нам условия, пока Леон в клинике.

Я резко убрала руки от его головы.
— «Не нужно лезть»? Серьезно, Конрад? Мы прошли через этот ад вместе. Я прикрывала тебе спину на том заводе, я три недели вытаскивала Леона из петли, а ты сейчас говоришь мне, что я не должна лезть в дела семьи?

— Это не дело семьи, это технические вопросы безопасности, — он заговорил громче, его глаза потемнели. — Я не хочу, чтобы ты сидела за столом с этими животными. Они не понимают дипломатии, Аттела. Они понимают только силу.

— И ты думаешь, я не смогу показать им силу? — я спрыгнула с острова, оказавшись к нему вплотную. — Я — Аттела, сестра Леона. Я — женщина, которая видела смерть в лицо и не моргнула. Не смей запирать меня в золотой клетке пентхауса, пока ты там «решаешь вопросы». Мы партнеры, Конрад. Или ты забыл?

— Я не забыл! — он ударил ладонью по мраморной поверхности, и стакан с виски жалобно звякнул. — Но я люблю тебя! Черт возьми, я люблю тебя так сильно, что одна мысль о том, что какой-то портовый подонок посмотрит на тебя не так или, не дай бог, попробует коснуться... она лишает меня рассудка! Я хочу будущего для нас, Аттела. Нормального будущего. Где нет крови под ногтями.

— Наше будущее строится сейчас, — я схватила его за лацканы рубашки, притягивая к себе. — И оно строится нами обоими. Я хочу просыпаться с тобой в одном доме, я хочу видеть, как наши дети бегают по этому гребаному граниту, но я никогда не буду просто «женой при муже». Я буду стоять рядом с тобой. Всегда. Понял?

Мы стояли так, тяжело дыша, глядя друг другу в глаза. В воздухе искрило от напряжения — смесь ярости, страха за друг друга и того самого всепоглощающего желания, которое всегда взрывалось между нами после споров.

Конрад вдруг глухо зарычал и, обхватив мое лицо ладонями, впился в мои губы поцелуем.

Это не был нежный поцелуй. Это был захват, утверждение власти и одновременно крик о помощи. Он целовал меня яростно, почти грубо, словно пытался выпить мою душу, чтобы убедиться, что я всё еще здесь, что я жива и принадлежу ему. Я ответила с той же страстью, запустив пальцы в его волосы и прижимаясь к нему всем телом через тонкую ткань рубашки. Вкус виски, табака и его собственного, неповторимого запаха закружил мне голову. Его язык требовательно ворвался в мой рот, и я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он подхватил меня за бедра, усаживая обратно на мраморный остров, и его руки начали лихорадочно блуждать по моему телу, сминая ткань рубашки.

Мир вокруг перестал существовать. Остался только этот жар, этот бешеный стук двух сердец, сливающихся в одно. Я знала, что он чувствует то же самое — то невыносимое желание защитить и одновременно разделить всё бремя этого мира на двоих.

И в этот самый момент, когда мои пуговицы начали поддаваться под его нетерпеливыми пальцами, на столе пронзительно запел ноутбук. Звук входящего вызова по видеосвязи.

Конрад замер, уткнувшись лбом в мое плечо и тяжело дыша.
— Клянусь, если это Росси с отчетом о патронах, я его уволю, — прохрипел он.

Я со смехом оттолкнула его, поправляя рубашку.
— Посмотри, кто это. В такой час звонят только по очень важным делам.

Конрад выпрямился, провел рукой по лицу, пытаясь вернуть себе самообладание, и взглянул на экран. Его брови взлетели вверх.
— Это Леон.

Я мгновенно оказалась рядом, заглядывая в монитор. Сердце сжалось от тревоги — неужели Катрине стало хуже?

Конрад нажал кнопку ответа. Экран заполнило лицо моего брата. Но это был не тот Леон, которого мы видели последние три недели.

Он светился. Буквально. Его глаза, раньше похожие на две выжженные дыры, теперь сияли тем самым золотистым светом, который я любила в детстве. Он был гладко выбрит, волосы аккуратно уложены, а на губах играла слабая, но абсолютно искренняя улыбка.

— Привет, семья, — сказал он. Голос его больше не был скрежетом могильной плиты. В нем была жизнь.

— Леон! — я не смогла сдержать радостного вскрика. — Что случилось? Почему ты так сияешь?

Леон немного отвел камеру в сторону, и у меня перехватило дыхание. На больничной койке, полусидя, опираясь на подушки, была Катрина. Она выглядела бледной, её лицо всё еще несло на себе следы гематом, но она смотрела в камеру. И в её взгляде не было ужаса.

Она держала Леона за руку. Её тонкие пальцы были переплетены с его огромной ладонью, и она не пыталась вырваться. Напротив, она слегка сжала его руку, когда увидела нас.

— Всем привет, — тихо сказала она. Её голос был слабым, но осознанным. — Простите, что напугала вас.

— Катрина... — Конрад выдохнул это имя с таким облегчением, будто с его плеч свалился гранитный валун. — Слава богу. Мы так рады тебя видеть.

— Она проснулась утром и сама потянулась к моей руке, — Леон посмотрел на неё с такой бесконечной нежностью, что у меня слезы навернулись на глаза. — Она сказала, что «красный человек» ушел, потому что я принес ей настоящий рассвет. Мы проговорили два часа. Доктор Вайс говорит, что это чудо, но мы-то знаем, что это просто... это просто Катрина. Она сильнее всех нас.

— Мы очень за вас рады, — я вытирала слезы рукавом рубашки Конрада. — Леон, ты выглядишь как человек. Наконец-то.

— Я и чувствую себя человеком, Аттела, — Леон снова перевел взгляд на нас. — Конрад, я знаю, что ты там зашиваешься с делами. Я видел твое сообщение про терминалы. Дай мне еще пару дней. Я хочу быть здесь, когда она сделает свои первые шаги по саду клиники. А потом я вернусь. И мы закончим то, что начали.

— Не торопись, Леон, — Конрад улыбнулся, и я увидела, как он расслабился. — С терминалами я разберусь. У нас тут... свои методы ведения переговоров. Отдыхайте. Главное, что вы вместе.

— Спасибо, брат, — Леон кивнул. — Катрина хочет спать, так что я отключусь. Берегите себя.

Экран погас. В пентхаусе воцарилась тишина, но теперь она была другой — легкой, наполненной надеждой.

Конрад обернулся ко мне и притянул к себе, целуя в макушку.
— Видишь? Всё налаживается.

— Да, — я вздохнула, прижимаясь к нему. — Всё действительно налаживается. Но раз уж Леон возвращается в строй, у нас есть еще одно незаконченное дело.

— Какое? — он приподнял бровь.

— Я зверски голодна, — я высвободилась из его объятий и направилась к огромному хромированному холодильнику. — Три недели на кофе и сигаретах — это не то, чего заслуживает мой организм.

Я открыла дверцу, ожидая увидеть там хотя бы сыр или остатки вчерашнего ужина, но... мои глаза расширились от разочарования. Полки были девственно чисты. Бутылка минералки, засохший лимон и початая банка горчицы. Всё.

— Конрад! — я обернулась к нему, картинно всплеснув руками. — Ты издеваешься? Пентхаус за десять миллионов, империя в руках, а в холодильнике — мышь повесилась! Ты что, питаешься святым духом?

Конрад подошел, заглянул через мое плечо и виновато усмехнулся.
— Ну... я как-то не думал о покупках. Конрад-консильери не ходит по супермаркетам, Аттела. Обычно это делает служба клининга или Росси заказывает доставку, но я всех распустил на время зачистки.

Я закрыла холодильник с громким стуком и решительно посмотрела на него.
— Значит так. Доделываем твои бумажки по терминалам. Прямо сейчас. Я помогу тебе составить план встречи, чтобы ты не поубивал там всех без нужды. А потом...

— А потом? — он заинтригованно улыбнулся.

— А потом мы едем за покупками. И я не шучу. Мы возьмем самую большую тележку, купим стейки, овощи, вино и гору всяких вредных штук. И мы будем готовить нормальный ужин. Как обычные люди. Без пушек на столе и прослушки в стенах.

Конрад рассмеялся — громко, открыто, так, как умел только рядом со мной.
— Ты хочешь, чтобы я, правая рука Дона, толкал тележку в супермаркете в три часа ночи?

— Именно этого я и хочу, — я подошла к нему и легонько щелкнула его по носу. — И не забудь надеть куртку, на улице холодно. А теперь — за работу. Чем быстрее закончим с делами, тем быстрее я получу свой стейк.

Мы сели за стол. Конрад открыл ноутбук, а я устроилась рядом, положив голову ему на плечо. Мы работали еще час, обсуждая стратегию давления на профсоюзы. Я предлагала более тонкие ходы, Конрад — более радикальные, но в итоге мы нашли тот самый баланс, который и делал нашу команду непобедимой.

Глядя на то, как наши руки иногда соприкасаются на клавиатуре, я понимала: это и есть мое счастье. В этой смеси опасности, власти и безграничной любви. И я знала, что какие бы бури ни ждали нас впереди, мы справимся. Потому что теперь мы не просто выживали — мы начинали жить.

— Всё, — Конрад нажал «отправить» на последнем письме. — Порт наш. Идем грабить супермаркет?

— Идем, — я вскочила, потянув его за руку. — Только обещай, что не будешь угрожать кассиру, если он забудет пробить нам скидку.

— Постараюсь, ангел, — он подмигнул мне, накидывая пиджак. — Но ничего не обещаю.

Мы вышли из пентхауса, и тихий звук закрывающейся двери ознаменовал конец нашей личной войны. Впереди был только город, рассвет и целая жизнь, которую мы собирались прожить вместе.

Спустя двадцать минут мы уже выкатывались из подземного паркинга на его бронированном новом «Рендж Ровере» ведь его машины была в ремонте. Конрад вел машину так же, как решал дела — жестко, уверенно, игнорируя красные сигналы светофоров, если на горизонте не было копов.

— Значит так, — я перебирала в уме список. — Мясо, овощи, много зелени для Катрины — ей нужны витамины, — и что-то нормальное для Леона. Он после клиники будет как после концлагеря.

— Леон будет в порядке, — бросил Конрад, не отрывая взгляда от пустой дороги. — Судя по его роже в FaceTime, он уже готов свернуть шею любому, кто косо посмотрит на его «маленькую». У него инстинкты проснулись раньше, чем он побрился.

Мы затормозили у огромного круглосуточного гипермаркета. Яркие неоновые лампы отражались на капоте машины. Конрад заглушил двигатель и повернулся ко мне.

— Слушай, — он серьезно посмотрел мне в глаза. — Если мы встретим там кого-то из парней Росси, я сделаю вид, что я тебя похитил. Я не позволю легенде о «Железном Консильери» разбиться о покупку туалетной бумаги.

— Не переживай, — я хмыкнула, выходя из машины. — Я скажу им, что ты проверяешь логистику продуктовых цепочек на предмет диверсий.

Внутри супермаркета было пусто и пугающе тихо. Мы взяли тележку. Конрад катил её с таким видом, будто это была тачанка с пулеметом, а он высматривал снайперов в отделе бакалеи.
— Так, берем пасту, — я потянулась за пачкой итальянских спагетти.

— Погоди, — Конрад перехватил мою руку. — Дай сюда.

Он взял пачку и начал изучать её так, словно это был зашифрованный контракт с колумбийскими картелями. Его брови сошлись у переносицы.

— «Содержание белка — 11 грамм». Аттела, это мусор. Твердые сорта начинаются от тринадцати. Ты хочешь кормить моего Дона дешевым крахмалом?

— Конрад, это просто макароны! — я попыталась выхватить пачку обратно.

— Нет, это диверсия против твоего пищеварения, — он отшвырнул пачку обратно на полку и выудил другую, в крафтовой бумаге. — Вот эти. Здесь правильный помол. И посмотри на дату... Срок годности заканчивается через полгода. Это значит, что там минимум консервантов. Берем ящик.

— Ящик? Мы что, готовимся к ядерной зиме?

— Мы готовимся к тому, что я не хочу возвращаться сюда еще месяц, — отрезал он.

В отделе соусов битва продолжилась. Я взяла банку томатного соуса с базиликом.

— Поставь на место, — не глядя бросил Конрад, изучая состав оливкового масла.

— Что на этот раз? — я вздохнула, прижав банку к груди. — Базилик недостаточно аристократичен?

— В составе сахар на втором месте, — он подошел ближе, заглядывая в банку через мои плечи. — Сахар убивает рецепторы. Ты не почувствуешь вкус мяса. Мы возьмем чистую пассату и сделаем соус сами. Ты ведь любишь, когда я командую на кухне, верно?

Он наклонился к моему уху, и его горячее дыхание заставило меня вздрогнуть.
— Я люблю, когда ты молчишь и делаешь, что сказано, — парировала я, но банку всё-таки поставила обратно.
Возле витрин с мясом Конрад окончательно превратился в маньяка-контролера. Он вызвал сонного мясника, который вытирал руки о фартук и явно мечтал о смерти.

— Этот рибай, — Конрад указал пальцем на кусок мраморной говядины. — Откуда завоз?

— Аргентина, босс... — пробормотал парень, не смея поднять глаз.

— Я вижу, что не Америка. Когда вскрыли вакуум? Почему края начали заветриваться? Ты видишь этот сероватый оттенок на жировой прослойке? Это окисление.

— Конрад, прекрати терроризировать ребенка, — я попыталась вмешаться, видя, как у мясника дрожат руки.

— Ребенок должен знать, что если он продает гнилье людям, которые могут купить этот магазин вместе с его потрохами, у него будут проблемы, — Конрад перевел ледяной взгляд на мясника. — Достань свежий отруб из камеры. Тот, который ты отложил «для своих». Живо.

Мясник пулей скрылся за дверью. Через минуту он вынес идеальный кусок мяса. Конрад осмотрел его со всех сторон, чуть ли не обнюхал и, наконец, кивнул.

— Срок годности на коробке покажи, — добавил он напоследок. — Если там перебита дата — я заставлю тебя съесть эту коробку целиком.

— Ты невыносим, — я катила тележку, которая уже была забита на треть. — Ты даже в магазине ведешь себя так, будто проводишь допрос в подвале.

— Профессиональная деформация, — он пожал плечами, бросая мясо в тележку. — Я не привык доверять тому, что мне пытаются «впарить». Особенно если это попадает внутрь тебя.

Когда мы дошли до йогуртов, я решила взять реванш.

— Смотри, — я схватила пачку ярко-розовых глазированных сырков. — Это мы берем.

Конрад выхватил их у меня быстрее, чем я успела моргнуть.
— «Растительные жиры, заменитель масла какао, ароматизатор идентичный натуральному»... — он прочитал это таким тоном, будто зачитывал список обвинений в суде. — Ты хочешь, чтобы у тебя целлюлит появился через несколько лет? Или ты планируешь прожить короткую, но яркую жизнь с диабетом?

— Конрад, это вкусно! Иногда я хочу просто съесть кусок химии и быть счастливой! — я попыталась забрать сырки, но он поднял их высоко над головой. С его ростом это было издевательством.

— Счастье — это когда твои сосуды чистые, а кожа сияет, — он бесцеремонно забросил сырки на верхнюю полку, куда я бы не дотянулась даже на каблуках. — Мы возьмем натуральный творог. Я сделаю тебе десерт с медом и орехами.

— Ты зануда. Сексуальный, но зануда.

— Я — мужчина, который заботится о своих активах, — он подмигнул мне и направился к отделу хозтоваров.

Ближе к кассам я совершила диверсию. Пока он спорил с продавцом в отделе алкоголя по поводу года урожая односолодового виски, я незаметно забросила в тележку огромную пачку острых чипсов и мармеладных червячков. Мы подошли к кассе. Тележка была похожа на Эверест.

— Аттела, что это? — Конрад брезгливо двумя пальцами вытащил пачку чипсов из-под горы овощей.

— Это еда для экстренных ситуаций, — я не моргнула и глазом. — Например, когда ты меня бесишь своим перфекционизмом, я заедаю стресс.

Он посмотрел на чипсы, потом на меня. Я видела, как в его голове идет борьба между желанием прочитать лекцию о вреде глутамата и желанием просто поскорее убраться отсюда.

— Ладно. Но только одну, — он бросил пачку обратно. — И если я увижу хоть один прыщ на твоем идеальном лице — я сожгу этот завод.

— Договорились, мой тиран.

Когда мы грузили пакеты в машину, небо начало светлеть, приобретая глубокий индиговый оттенок.

— Знаешь, — я привалилась к дверце машины, глядя, как Конрад аккуратно расставляет пакеты в багажнике, следя, чтобы яйца не раздавились тяжелым мясом. — Это было странно. Но... мне понравилось.

Он закрыл багажник и подошел ко мне, загоняя в ловушку между собой и дверцей машины. Его руки легли на мою талию, и я почувствовала прохладу его часов на своей коже.

— Что именно тебе понравилось? То, как я довел мясника до нервного тика, или то, как я запретил тебе есть розовую слизь?

— То, что ты здесь, — я серьезно посмотрела на него. — Несмотря на весь этот хаос с Вименнсом, с портом, с Леоном... ты здесь, в три часа ночи, выбираешь мне правильную пасту. Ты мой сумасшедший перфекционист, Конрад. И я действительно хочу видеть это каждое утро.

Он молча прижал меня к себе, зарываясь лицом в мои волосы.
— Ты будешь видеть это каждое утро, Аттела. До тех пор, пока я дышу. А теперь поехали домой. Я обещал тебе стейк, и я намерен его приготовить.

Мы сели в машину. Город просыпался, но для нас этот день только начинался. Впереди был тихий завтрак, возвращение Леона и Катрины, и бесконечные дела семьи. Но сейчас, в этом «Рендж Ровере», набитом органическими овощами и одной контрабандной пачкой чипсов, мы были просто парой, которая победила тьму.

— Конрад? — позвала я, когда мы уже въезжали во двор.

— Да?

— А мы купили туалетную бумагу?

Он на секунду замер, ударил по рулю и выругался так, что я поняла — «Железный Консильери» всё-таки дал осечку.

— Разворачивайся, — я рассмеялась, глядя на его недовольное лицо. — Операция не завершена!

— Я уволю Росси, — пробурчал он, разворачивая машину через две сплошные. — Это он должен был следить за снабжением штаба.

Я смеялась всю дорогу обратно, зная, что в этом и заключается наша жизнь — в безумных разворотах, опасных играх и бесконечной любви, в которой нет места сроку годности.

***
Глава от лица Аттелы вышла напряжений но в конце я решила добавить красок в это все, как вам? Жду реакции и звездочки👀
Также добавляйтесь в тгк❤️ и я незнаю что вылаживать такого, поэтому посоветуйте)))