Пульс Тишины

Конрад

Мой будильник не звонил уже много лет. Я просыпался сам, ровно в тот момент, когда мой мозг заканчивал анализ входящих угроз и решал, что периметр безопасен. Но сегодня утром меня разбудил не внутренний радар безопасности, а запах.

Запах свежемолотого кофе, легкого дымка и... розмарина.

Я открыл глаза. Левая половина кровати была пуста, но простыни еще хранили тепло её тела. Я провел ладонью по смятому шелку, чувствуя, как внутри разливается то редкое, почти забытое чувство, которое нормальные люди, наверное, называют покоем. Для консильери семьи покой — это роскошь, за которую обычно платят кровью. Три недели я спал урывками по два часа, держа телефон под подушкой и пистолет на тумбочке, ожидая звонка из клиники или от своих людей в порту. Маркони был мертв, но его империя разлагалась, отравляя город трупным ядом, и кто-то должен был вычищать эту грязь, пока мой Дон сидел на полу больничного коридора.

Я сел на краю кровати, потер лицо руками и усмехнулся, вспомнив наш ночной рейд за туалетной бумагой и помидорами. Аттела. Мой личный, прекрасно вооруженный хаос. Накинув рубашку, я вышел из спальни. В кухне, залитой холодным утренним светом, творилось нечто невообразимое. Моя идеальная, стерильная зона из черного мрамора была завалена зеленью. На плите шипела сковородка, а над ней стояла Аттела. На ней была только моя футболка, едва прикрывающая бедра, и она увлеченно кидала на раскаленный металл веточки тимьяна и раздавленные зубчики чеснока.

— Ты сжигаешь масло, — хрипло произнес я, прислонившись к дверному косяку.

Она вздрогнула, обернулась и сдула со лба непослушную прядь волос.
— Я не сжигаю, я карамелизую. Ты обещал мне стейк, Конрад, но ты уснул, как только мы разобрали пакеты. Так что я взяла инициативу в свои руки.

Я подошел к ней сзади, обвил руками её талию и уткнулся носом в изгиб её шеи. От неё пахло моим гелем для душа, сном и чем-то острым, пряным.

— Инициатива наказуема, маленькая . Тем более, на моей кухне. Температура слишком высокая, мраморная говядина потеряет сок.

— Отстань от моего мяса, зануда, — она рассмеялась, когда я легонько прикусил её мочку уха. — Лучше налей кофе.

Я послушно отстранился, включил кофемашину и оперся о столешницу, наблюдая за ней. В её движениях была та самая кошачья грация, которая всегда сводила меня с ума. Она была сестрой Леона — в ней текла та же кровь, та же безжалостность к врагам, но рядом со мной она снимала эту броню.

— Знаешь, о чем я думала, пока ты изображал спящую красавицу? — вдруг спросила она, переворачивая стейк щипцами. Звук шкварчащего мяса заполнил тишину.

— О том, как сильно ты меня любишь и как была неправа насчет органических помидоров?

— О будущем, Конрад.

Звук её голоса изменился. Ушла ирония. Я мгновенно напрягся, словно гончая, почуявшая след. Мои пальцы, державшие чашку с эспрессо, побелели.

— Что с ним не так? Порт под контролем, Леон возвращается...

— Я не о порте, черт бы тебя побрал, — она выключила плиту, бросила щипцы на стол и повернулась ко мне. Её глаза — темные, упрямые — сверлили меня насквозь. — Я о нас. О том, что будет дальше, когда мы зачистим всех ублюдков в этом городе.

Я сделал глоток кофе, обжигая горло.
— Мы будем жить, Аттела. Править этим городом вместе с Леоном.

Она подошла ближе, положив свои горячие ладони мне на грудь.

— Я хочу детей, Конрад.

Чашка в моей руке дрогнула. Всего на миллиметр, но для меня это была потеря контроля. Я смотрел в её лицо, пытаясь найти там следы шутки, импульсивности, но видел только холодную решимость.

— Детей? — мой голос прозвучал глуше, чем я ожидал. — Аттела, ты в своем уме? Ты видела, что Вименнс сделал с Катриной? Ты забыла, как три недели назад мы выносили её с того завода, похожую на сломанную куклу?

— Я ничего не забыла! — она повысила голос. — Именно поэтому я этого хочу! Потому что если мы будем бояться, если мы позволим страху управлять нашими жизнями, значит, эти мрази победили!

Я перехватил её запястья, убирая руки со своей груди. Внутри меня поднималась глухая, темная паника, которую я всегда маскировал под гнев.

— В этом бизнесе дети — это мишени. Это слабое место. Как только они узнают, что у меня есть ребенок, они перестанут стрелять в меня. Они будут целиться в него, чтобы сломать меня. Я правая рука, Аттела. Моя работа — принимать удары и просчитывать угрозы. Как я смогу это делать, зная, что где-то ходит часть тебя и меня, которую я не могу спрятать в сейф?

— Ты думаешь, я не смогу их защитить?! — её глаза вспыхнули яростью. Она вырвала руки. — Я не клуша, Конрад! Я умею стрелять раньше, чем здороваться! Мы — семья. Мы защищаем своих.

— Я не позволю тебе рисковать! — рявкнул я, делая шаг к ней и загоняя её в угол между плитой и столешницей. — Я люблю тебя так сильно, что это граничит с помешательством. Одно твое присутствие в моей жизни — это уже риск, от которого у меня седеют волосы. Если кто-то тронет тебя... я сожгу этот мир. А если у нас будет ребенок? Я просто сойду с ума от паранойи.

Мы стояли вплотную, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, губы были упрямо сжаты. Я видел, как в ней борется обида и понимание моей логики.

Она вдруг подалась вперед и обхватила мое лицо руками.
— Ты — Конрад. Самый умный, самый безжалостный ублюдок в этом городе, — прошептала она, глядя мне прямо в глаза. — Ты выстроил такую систему безопасности, что даже крыса не пролезет в наш район без твоего ведома. Неужели ты думаешь, что мы не справимся? Мы не обычные люди. Мы диктуем правила.

Я закрыл глаза, чувствуя, как её большие пальцы гладят мои скулы. Моя броня давала трещину. Она умела это делать. Умела находить ту единственную щель в моем рассудке и заливать туда свой свет.

— Ты сведешь меня в могилу, женщина, — выдохнул я, открывая глаза и накрывая её руки своими.

— Я подарю тебе жизнь, — упрямо ответила она.

Я склонился и поцеловал её. Медленно, глубоко, отдавая в этом поцелуе все свои страхи и сдаваясь её силе. Я знал, что она права. Если мы будем жить только войной, мы закончим так же, как Маркони — в луже собственной крови на холодном бетоне. Громкая трель моего телефона, лежащего на острове, разорвала тишину.
Я оторвался от её губ, выругавшись сквозь зубы.
— Если это не ядерная война, я убью того, кто звонит.

Я взял аппарат.
На экране высветилось имя Росси.
— Да, — бросил я в трубку.

— Босс, у нас проблемы на четвертом терминале, — голос Росси был напряжен. На фоне слышался шум погрузчиков и крики. — Профсоюзные ублюдки перекрыли въезд. Говорят, что не пропустят наши фуры, пока мы не пересмотрим долю. С ними люди Сала. Они вооружены.

Мой мозг мгновенно переключился. Эмоции исчезли, уступив место холодной, как жидкий азот, калькуляции.

— Сколько их?

— Около тридцати. Наших пятнадцать. Мы можем начать пальбу, но это порт, босс. Там везде камеры и таможня. Будет много шума.

— Держи людей на позициях. Оружие не применять, пока я не дам приказ. Я буду через двадцать минут.

Я сбросил вызов и бросил телефон на стол.
— Романтика отменяется, ангел. Завтрак тоже.

— Порт? — Аттела уже стягивала мою футболку на ходу, направляясь в спальню. — Я еду с тобой.

— Нет, — я пошел за ней. — Ты остаешься здесь. Там тридцать вооруженных идиотов, которые решили, что раз Леон в клинике, значит, мы ослабли. Я еду туда не разговаривать.

Она резко обернулась, стоя посреди гардеробной в одном белье.

— Мы это уже обсуждали. Я не буду сидеть в башне из слоновой кости, пока ты разгребаешь наше дерьмо. Леон еще не вернулся. Я — его представитель по крови. Если они хотят увидеть силу семьи, они увидят меня.

Я стиснул челюсти. Спорить с ней было бесполезно, и, где-то в глубине души, я знал, что она права. Символизм в нашем мире значил больше, чем пули. Появление сестры Дона на передовой покажет им, что семья едина.

— Пять минут, — бросил я, снимая с полки кобуру. — И ты не отходишь от меня ни на шаг.

Через полчаса мой черный внедорожник влетел на территорию четвертого терминала, подняв облако пыли. Воздух здесь был пропитан запахом солярки, соли и ржавого металла. Аттела вышла из машины первой. На ней были узкие черные брюки, кожаная куртка и ботинки на толстой подошве. Её волосы были стянуты в тугой хвост, а на лице не было ни капли той мягкости, которую я видел утром. Она была холодна, высокомерна и смертоносна. Идеальная принцесса мафии. Моя кровь закипела от гордости и собственнического инстинкта.

Я встал рядом с ней, застегивая пиджак, чтобы скрыть рукоять «Глока». Росси и пятеро наших лучших стрелков уже ждали нас.

— Они у ангара B, — тихо сказал Росси.

Мы пошли вперед. Я чувствовал, как напряжение висит в воздухе. Около тридцати докеров с монтировками и несколько откровенных бандитов с пистолетами за поясами преграждали путь нашим фурам. Впереди стоял Сал — жирный, потеющий ублюдок, который когда-то шестерил на Маркони.

— О, посмотрите, кто приехал! — Сал осклабился, сплевывая на асфальт. — Цепной пес Дона. А где сам Леон? Всё еще вытирает сопли своей подружке?

Я даже не моргнул. Мой пульс был ровным, как у покойника. Я подошел к нему вплотную, остановившись в метре. Мои парни рассредоточились за моей спиной.

— Ты совершил три ошибки, Сал, — мой голос был тихим, но он разносился по площади, как звон колокола. — Первая: ты остановил мои машины. Вторая: ты привел сюда вооруженных людей. И третья, самая фатальная: ты упомянул Катрину.

Сал нервно сглотнул, но попытался удержать фасон.
— Слушай сюда, Конрад. Вименнс мертв, старик Маркони в гробу. Власть меняется. Мы хотим 30% с этого терминала, или ни одна фура не выедет отсюда.

Я медленно достал из кармана сигарету и прикурил.

— Власть не меняется, Сал. Она просто чистит свои ботинки от таких червей, как ты.

Я сделал затяжку и резко, без замаха, ударил его кулаком в кадык. Сал рухнул на колени, хрипя и хватаясь за горло. Его люди дернулись к оружию, но мои парни мгновенно подняли стволы. Щелчки предохранителей прозвучали в тишине порта громче выстрелов.

Я шагнул к задыхающемуся Салу и посмотрел на толпу сверху вниз.
— Кто-то еще хочет обсудить проценты? — я обвел их ледяным взглядом.

В этот момент вперед вышла Аттела. Она не доставала оружие. Она просто шла, медленно, с достоинством королевы, осматривающей своих нерадивых подданных. Докеры начали переминаться с ноги на ногу, опуская монтировки.

Она остановилась рядом со мной и посмотрела на людей Сала.
— Мой брат, Леон, сегодня возвращается домой, — её голос был громким и чистым. — Он жив, он в ярости, и он не намерен вести переговоры с шакалами. Тот, кто сейчас положит оружие и вернется к работе на прежних условиях, будет жить. Тот, кто пойдет за этим куском дерьма, — она брезгливо пнула Сала ботинком, — не доживет до заката. Я лично прослежу, чтобы Конрад внес ваши имена в списки на зачистку.

Тишина. Только шум ветра и плеск воды о причал.

Один из докеров бросил монтировку. За ним второй. Через минуту вся толпа начала расходиться, опустив головы. Люди Сала, поняв, что остались без массовки, начали медленно отступать к своим машинам.

— Уберите этот мусор с моей территории, — бросил я Росси, указывая на синего Сала. — Если он еще раз появится в радиусе мили от порта — забетонируйте его в сваи.

Когда мы вернулись в машину, я закрыл двери и включил кондиционер. Адреналин медленно уходил, оставляя после себя ясную, кристальную четкость.

Я повернулся к Аттеле. Она дышала чуть быстрее обычного, её глаза блестели.
— Ты была великолепна, — тихо сказал я.

Она победно улыбнулась.
— Я же говорила. Мы — команда. А теперь поехали в клинику. Леон и Катрина ждут.

Дорога до частной клиники на окраине города заняла сорок минут. Я вел машину, прокручивая в голове события утра. Контроль. Власть. И женщина, сидящая рядом со мной, ради которой я готов был сжечь всё это дотла и отстроить заново. Мы подъехали к центральному входу. Врачи, предупрежденные заранее, уже выводили их через черную дверь.

Когда дверь открылась, я вышел из машины и замер.

Леон. Мой брат по оружию, мой босс, мой лучший друг. Он изменился. Три недели назад он был ходячим мертвецом, одержимым местью. Сейчас он был... монолитом. Его плечи были расправлены, в глазах вернулась сталь, но она больше не была слепой яростью. Это была спокойная, пугающая уверенность человека, которому больше нечего терять, потому что всё, что ему дорого, он сейчас держит в своих руках.

И он действительно держал её.

Катрина была одета в большое, мягкое белое пальто. Она всё еще выглядела так, будто сильный ветер мог её сломать. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но когда она увидела Аттелу, на её губах появилась слабая, неуверенная улыбка. Леон вел её к машине так бережно, словно она была сделана из тончайшего стекла. Его рука постоянно находилась на её талии, его взгляд сканировал периметр, как радар. Он больше не был «Красным человеком» из её кошмаров. Он был её щитом.

Аттела бросилась к ней и осторожно, боясь причинить боль, обняла Катрину.
— Мы едем домой, котенок, — прошептала Аттела, гладя её по отросшим волосам. — Всё закончилось.

Я подошел к Леону. Мы не обнимались. В нашем мире объятия между мужчинами — редкость. Мы просто смотрели друг другу в глаза.

— Порт чист? — его голос был глубоким, ровным.
— Крысы разбежались. Сал получил урок. Город ждет приказов.

Леон кивнул.
— Сначала домой. Я хочу, чтобы она поспала в своей кровати. А завтра мы соберем всех капитанов. Пора напомнить им, кто управляет этим городом.

Мы сели в машину. Леон и Катрина на заднем сиденье. Я включил зажигание. В зеркало заднего вида я видел, как Катрина положила голову Леону на плечо, и он тут же обнял её, зарываясь лицом в её волосы. Она закрыла глаза, и я впервые за этот месяц увидел, как её лицо расслабляется. Я перевел взгляд на соседнее сиденье. Аттела смотрела на меня. В её взгляде было всё: любовь к брату, боль за Катрину, гордость за нас с ней.

— Поехали домой, Конрад, — тихо сказала она.

Я нажал на газ, увозя свою семью прочь от больничных стен.

Глядя на дорогу, я думал о нашем утреннем разговоре. О детях. О будущем. Я всё еще боялся. Боялся до одури. Но глядя на Леона, который прошел через ад и вынес оттуда свою женщину, я понял одну простую вещь. В этом мире нет безопасного места. Нет гарантий. Единственное, что у нас есть — это мы сами. И если моя женщина хочет подарить мне ребенка, я не буду прятаться от страха. Я просто сделаю так, чтобы в этом городе не осталось ни одного ублюдка, способного причинить им вред.

— Ттела? — позвал я, не отрывая взгляда от дороги.
— М-м?
— Тот стейк. Мы доедим его вечером. А потом... мы можем обсудить то, о чем ты говорила на кухне.

Аттела замерла, а потом её рука скользнула по подлокотнику и легла поверх моей. Она переплела наши пальцы и крепко сжала.
— Ловлю на слове, консильери.

Я усмехнулся. Мой мир был спасен. Мой Дон вернулся. Моя женщина была рядом.

Теперь мы могли начинать править.

Поэтому тот стейк мы доели только ближе к полуночи. Холодным. И нам было абсолютно плевать.

Когда за нами закрылась дверь спальни, все разговоры о портах, профсоюзах и пулях остались по ту сторону порога. Я прижал её к стене еще в коридоре, впиваясь в её губы с такой отчаянной жаждой, будто мы не виделись годы. Мои руки сжали её бедра, поднимая, и она инстинктивно обхватила меня ногами, запуская пальцы в мои волосы. В этой женщине не было ни капли хрупкости, которую нужно было беречь, как хрусталь. Она была огнем. Она отвечала на каждый мой поцелуй с той же яростной, первобытной страстью, срывая с меня рубашку так, что пуговицы со звоном разлетелись по паркету.

— Ты... — выдохнул я в её шею, когда мы рухнули на широкую кровать, — ты сведешь меня с ума.

Я не был нежным. В нашем мире нежность — это иллюзия. Но в каждом моем прикосновении, в каждом собственническом рывке, когда я стягивал с неё остатки одежды, была заложена вся моя суть. Я целовал каждый дюйм её кожи, наслаждаясь тем, как она выгибается подо мной, как срывается её дыхание, когда я перехватываю её запястья и прижимаю их к подушке. Она была моей религией, моим единственным наркотиком. Когда мы стали единым целым, мир за окнами пентхауса перестал существовать. Был только жар её тела, её ногти, впивающиеся в мою спину, и её голос, срывающимся шепотом повторяющий мое имя. Я смотрел в её потемневшие глаза, читая в них ту же абсолютную, безумную одержимость, что сжигала меня самого. Я брал её так, словно хотел выжечь на её душе свое имя, чтобы ни один ублюдок в этом мире даже не смел посмотреть в её сторону.

А потом, когда адреналин схлынул, и мы лежали в темноте, я слушал её ровное дыхание. Она уснула, положив голову мне на грудь. Её волосы разметались по моей коже, рука собственнически покоилась на моем животе. Я смотрел в потолок, и мой мозг, запрограммированный на выживание, уже снова работал на опережение.

Я дам ей всё. Детей, этот город, безопасность. Но чтобы построить этот рай для неё, мне придется превратить жизнь моих врагов в ад. Сал сегодня ушел на своих двоих, но это была лишь отсрочка. Завтра Росси получит приказ: люди Сала должны исчезнуть с радаров. Я перекрою им кислород, перекрою счета и логистику. Четвертый терминал станет закрытой зоной. Леон вернется за стол, и мы начнем новую экспансию. Чтобы моя семья спала спокойно, я должен быть тем монстром, которым меня считают. И я буду им. Ради неё.

Неделя спустя. 31 декабря.

Предновогодняя неделя превратила мою жизнь в сюрреалистичный кошмар. Я, Конрад, человек, чьего звонка боялись мэры и начальники полиции, теперь работал носильщиком бумажных пакетов. Аттела ворвалась в праздник, как ураган. Она решила, что первый Новый год, который мы встречаем вместе с вернувшимися из ада Леоном и Катриной, должен стать историческим событием.

— Конрад! — её голос эхом разнесся по торговому центру. — Если ты сейчас же не поставишь этот ящик и не посмотришь на эти бокалы, я налью тебе шампанское в пластиковый стаканчик!

Я со вздохом опустил на мраморный пол коробку с коллекционным «Macallan» и подошел к ней.
— Ангел, у Леона дома достаточно хрусталя, чтобы напоить армию. Зачем нам бокалы с золотой каемкой?

— Потому что это эстетика! — она возмущенно взмахнула руками. В своем бежевом кашемировом пальто она выглядела как модель с обложки Vogue, и я краем глаза заметил, как пара идиотов у эскалатора пялится на неё. Мой взгляд, брошенный в их сторону, заставил обоих резко заинтересоваться своими ботинками.

— Ладно, берем бокалы, — я достал черную карту. — Но у меня есть одно дело. Я оставлю тебя на час с Росси. Он донесет пакеты.

Она прищурилась:
— Дело? 31-го декабря? Кто-то решил умереть в канун праздника?

— Никакой крови, обещаю, — я поцеловал её в лоб. — Просто нужно забрать одну вещь.

Я уехал один. Я готовил этот подарок неделю. Это не могла быть просто безделушка с бриллиантами — Аттела могла сама купить себе любой ювелирный магазин. Мне нужно было нечто, что говорило бы о нас.

В закрытом кабинете старого ювелира-итальянца, который работал только с Семьей, на черном бархате лежало то, что я искал.
Подвеска на тонкой, но невероятно прочной платиновой цепи. Кулон был выполнен в виде миниатюрного, стилизованного щита из черного матового золота, в центре которого горел глубоким, кровавым светом редчайший бирманский рубин огранки «сердце». Его оплетали шипы из белого золота, инкрустированные мелкими черными бриллиантами.

— Идеальная работа, мистер Конрад, — проскрипел старик. — Как вы и просили. Опасность и защита. Кровь и броня.

— Запишите на мой счет, — я захлопнул коробочку, чувствуя, как внутри сжимается сердце. Это был мой обет.

Шесть вечера. Дом Леона.

Тишина огромного загородного дома взорвалась, когда мы переступили порог.

— Так! Всем стоять, работает праздничный патруль! — звонко скомандовала Аттела, внося в холл охапку пакетов, словно знамя победы.

Я шел следом, чувствуя себя вьючным мулом: в руках у меня были два ящика с элитным алкоголем.

— Катрина, дорогая, ты почему еще не в платье? — Аттела мгновенно подлетела к жене Леона, чмокнула её и бесцеремонно выхватила половник. — Маркус! Стив! Живо сюда, несите лед и бокалы! Конрад, не стой как памятник самому себе, раскупоривай вино!

Я поставил ящики и усмехнулся. В этом доме снова была жизнь.

Катрина выглядела... живой. Тени под глазами исчезли, на щеках играл румянец. Леон вытащил её с того света, и теперь она светилась тихим, ровным светом. Оставив девчонок суетиться, я прошел в гостиную, где пылал камин. Леон стоял у огня. Мой Дон. Мой брат.

Я подошел и молча протянул ему стакан с виски на два пальца. Он взял его, и мы стукнулись стеклом. Звон утонул в треске поленьев.

— Как порт? — тихо спросил Леон, глядя на огонь.

— Всё под контролем. Люди Сала дышат через раз, ждут твоих указаний. Город тихий, как кладбище.

Леон кивнул. На его лице проступило редкое выражение абсолютного спокойствия. Он отпил виски.
— Мы сделали это, Конрад. Мы выжили.

— Мы только начали, — я сделал глоток, чувствуя, как обжигает горло. — Дальше будет проще.

— Леон, тарелки! — крик Катрины из столовой разорвал нашу суровую мужскую идиллию.

Я хмыкнул.
— Иди, Дон. Жена зовет.

— Иду, босс! — крикнул в ответ этот безжалостный убийца, который еще месяц назад резал глотки врагам. Он отставил стакан, с улыбкой взял стопку тончайшего фарфора и пошел накрывать на стол. Грозный Волк в фартуке. Я должен был это сфотографировать, чтобы потом шантажировать его. Когда суета улеглась, девушки ушли переодеваться. Мы со Стивом и Маркусом ждали их в гостиной.

По лестнице спустилась Катрина. Серебристое платье облегало её так, что Леон, который в этот момент как раз выходил из кабинета, замер на месте. Леон выглядел как дьявол, решивший взять выходной. Угольно-черные брюки, черная рубашка, три верхние пуговицы расстегнуты, демонстрируя татуировку на груди. Он не сводил с жены глаз, и в этом взгляде было столько голода, что я мысленно дал им минут пять, прежде чем они сорвут друг с друга одежду.

А потом спустилась она.

Аттела. В кроваво-красном платье с разрезом от бедра, на высоких каблуках. Мое дыхание перехватило. Она подошла ко мне, поправляя мой идеальный галстук, и прошептала:
— Держи себя в руках, консильери. Снимать это платье мы будем дома.

Ужин был хаосом. Стив и Маркус спорили о тачках, Аттела разносила их водительские навыки в пух и прах. Я сидел, откинувшись на спинку стула, и наблюдал. Я слушал, как бьется хрусталь, как смеется Катрина, как Леон, не отпуская её руку ни на секунду, смотрит на нее так, словно она — центр вселенной. Часы пробили полночь. Грохот бокалов, крики, залпы салюта за окном, раскрашивающие снег в изумрудный цвет. Я притянул Аттелу к себе и поцеловал её со вкусом шампанского.

— Ну что, банда, — голос Леона перекрыл шум. — Пришло время подарков.

Катрина раздала парням ключи от внедорожников. Лицо Стива нужно было видеть — он чуть не расплакался. Потом Аттела подошла ко мне с хитрой улыбкой и протянула бархатную коробочку.
— Держи, суровый ты человек. Чтобы хоть что-то на тебе блестело, кроме твоих пистолетов.

Я открыл. Тяжелые серебряные запонки. Головы волков с рубиновыми глазами. Детальная, агрессивная работа.
Я посмотрел на запонки, потом на неё. Моё сердце пропустило удар. Она знала меня лучше, чем я сам. Но глядя на её смеющиеся глаза, на то, как она дышит, живет, стоит рядом со мной, я подумал о том, что мой главный подарок — это просто то, что она здесь. Живая. Моя.

— Спасибо, маленькая, — тихо сказал я, сжав её пальцы.

Следом Катрина вручила нам путевку на Мальдивы, от которой Аттела чуть не пробила потолок визгом восторга.

Два часа ночи. Пентхаус.

Мы вернулись домой, когда город уже погрузился в пьяный сон. В пентхаусе было тихо и темно, только огни ночного мегаполиса освещали панорамные окна. Аттела скинула туфли прямо в коридоре и, вздохнув, направилась к бару, чтобы налить воды.

— Это была потрясающая ночь, — сказала она, повернувшись ко мне. Красный шелк платья струился по её фигуре. — Леон счастлив. Я так давно не видела его таким. И спасибо тебе. За то, что ты был с нами.

Я медленно снял пиджак, бросил его на кресло и подошел к ней. Я забрал стакан из её рук и поставил на мрамор. В комнате стояла абсолютная тишина.

— Моя очередь, язвочка, — мой голос прозвучал глухо, почти хрипло.

Я достал из кармана брюк черную бархатную коробку. Глаза Аттелы расширились. Она перестала дышать. Я не стал вставать на одно колено — не сегодня. Я просто стоял перед ней, возвышаясь над ней, глядя прямо в её темные, блестящие глаза. Я открыл коробку.

В тусклом свете города рубин вспыхнул, как капля настоящей крови на фоне черного бриллиантового щита.

— Конрад... — выдохнула она, прикрывая рот ладонью. — Боже... это...

— Это ты и я, — перебил я её, мой голос был твердым, как гранит. — Ты просила меня о будущем. Ты просила меня перестать бояться.

Я достал кулон из бархата и шагнул к ней вплотную. Осторожно обойдя её со спины, я убрал её тяжелые темные волосы на одно плечо. Мои пальцы скользнули по её горячей коже, застегивая платиновый замок на её шее.

— Этот щит — это я, Аттела, — прошептал я, наклоняясь к её уху. Мое дыхание обжигало её кожу. — Я — твоя броня. От пуль, от врагов, от всего этого гребаного мира. А этот рубин в центре — это ты. Мое сердце. Моя кровь. Самое драгоценное, что у меня есть, и единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым.

Я повернул её к себе. Она смотрела на меня, и в её глазах стояли слезы, которые она даже не пыталась смахнуть. Подвеска идеально лежала в ложбинке на её груди, сияя на фоне красного шелка.

—Я живу расчетами и паранойей, — я взял её лицо в свои ладони, стирая большим пальцем одинокую слезу с её щеки. — Но я сдаюсь. Я проиграл эту войну в тот день, когда понял, что люблю тебя больше своей жизни. Ты хотела детей? Ты хотела, чтобы мы построили семью на этом пепелище?

Она судорожно кивнула, глядя на меня снизу вверх с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание.

— Тогда мы её построим, — я наклонился так близко, что наши губы почти соприкасались. — Никто не посмеет тронуть ни тебя, ни наших детей. Потому что каждый, кто попытается, узнает, почему меня называют цепным псом Дона. Я клянусь тебе, Аттела. Моя жизнь, моя кровь, моя преданность — всё это твое. До моего последнего вздоха. С Новым годом, моя королева.

— С Новым годом, мой король, — прошептала она, и её руки обвили мою шею, притягивая меня для поцелуя.

В этом поцелуе не было ярости утренних споров. В нем было обещание. Обещание вечности, которую мы собирались вырвать у этого города зубами. И глядя на рубин, горящий на её груди, я знал: я выполню каждую букву своей клятвы. Сон подкрался незаметно. Обычно я спал без сновидений — мой мозг, привыкший к постоянному анализу угроз, просто отключался, проваливаясь в черную пустоту. Но в ту ночь, после того как кулон с рубином лег на грудь Аттелы, пустота сменилась вязким, ледяным туманом.

Я стоял по колено в черной воде. Она была густой, как нефть, и холодной, как сама смерть. Вокруг не было ни стен пентхауса, ни огней города. Только бесконечная, выжженная пустошь, скрытая пеленой серого тумана. С неба падал пепел, оседая на моих плечах, на моих руках.

Я опустил взгляд на свои руки. Они были по локоть в крови. Густой, свежей крови, которая капала в черную воду, расходясь багровыми кругами.

— Конрад...

Голос прозвучал со всех сторон одновременно. Тихий, печальный, знакомый до боли в ребрах. Голос, который я не слышал уже много лет.

Я резко обернулся, выхватывая пистолет, которого на самом деле не должно было быть в моих руках. Мои инстинкты кричали об опасности, но когда туман немного рассеялся, оружие в моей руке опустилось.

Она стояла в десяти шагах от меня.

Мама.

Она выглядела точно так же, как в день своих похорон. На ней было то самое строгое черное платье под горло. Её лицо было бледным, как алебастр, а темные волосы, такие же, как у меня, были гладко зачесаны назад. Но её глаза... В них не было той теплоты, которую я помнил с детства. В них была черная, бездонная скорбь.

— Мама? — мой голос прозвучал хрипло, чуждо. Человек, не моргнувший глазом перед дулом автомата, вдруг почувствовал себя десятилетним мальчишкой, у которого выбили землю из-под ног.

Я сделал шаг к ней, но черная вода словно сковала мои ноги.

— Не подходи, мой мальчик, — её голос шелестел, как сухие листья на ветру. — Твои руки слишком грязны, чтобы касаться тех, кто уже ушел.

— Это... это просто сон, — пробормотал я, пытаясь включить рациональную часть мозга. — Тебя нет.

— Меня нет, — эхом отозвалась она, не двигаясь с места. — Но смерть здесь, Конрад. Она всегда рядом с тобой. Ты стал её лучшим жнецом. Я растила сына, который должен был защищать слабых, а передо мной стоит чудовище, построившее свой замок на чужих костях.

Её слова били наотмашь, больнее любых пуль. Я стиснул зубы.

— Я делаю это ради выживания, мама. Этот мир сожрал бы меня, если бы я не стал тем, кто я есть! Я защищаю свою семью! Леона...

— И её? — мама медленно подняла бледную, почти прозрачную руку и указала куда-то мне за спину.

Я обернулся. В тумане, в нескольких десятках метров, стояла Аттела. На ней было то самое красное платье, но сейчас оно казалось сотканным из крови. На её шее пульсировал рубин. Она не видела меня. Она смотрела в темноту, и на её лице был застывший ужас.

— Аттела! — крикнул я, пытаясь броситься к ней, но вода превратилась в лед, намертво сковав мои ноги. — Аттела, иди ко мне!

— Она тебя не слышит, Конрад, — голос матери зазвучал громче, в нем появились зловещие нотки. — Ты надел на неё свой щит, но щит из золота и камней не спасает от яда. Ты привел её в свой мир, и теперь этот мир пришел за ней.

— Никто её не тронет! — зарычал я, дергаясь в ледяных тисках. — Я уничтожу любого, кто посмеет даже посмотреть в её сторону! Я стер с лица земли Маркони, я раздавлю любого!

Мама медленно покачала головой. Пепел кружился вокруг неё, оседая на черном платье.

— Ты смотришь на врагов перед собой, Конрад. Но смерть не всегда приходит с пистолетом наголо. Берегись. Берегись тени, что падает от твоего собственного трона. Берегись того, кто улыбается тебе, подавая бокал. Змея уже в вашем доме. Она сбросила кожу и ждет, пока ты закроешь глаза.

— О ком ты говоришь?! Кто это?! Назови имя! — я в панике смотрел то на мать, то на Аттелу, к которой из тумана начали тянуться изломанные, черные тени, похожие на костлявые руки.

— Грядет буря, сынок. Кровь на твоих руках дотянется до её горла. Спаси её... или ты потеряешь всё.

Тени внезапно рванулись вперед. Одна из них метнулась к груди Аттелы, прямо к рубину.

— Нет! — я поднял пистолет и нажал на курок, но вместо выстрела раздался лишь сухой щелчок. Оружие в моих руках рассыпалось в серый прах.

Аттела обернулась ко мне. Из её рта хлынула черная вода. Она протянула ко мне руки и начала медленно, неотвратимо погружаться во тьму.

— АТТЕЛА!!!

Я рванулся вперед с такой силой, что мне показалось, будто я сломал себе ноги.

И проснулся.

Я резко сел на кровати, жадно, со свистом втягивая воздух в легкие. Мое сердце билось о ребра с такой скоростью, что, казалось, оно сейчас пробьет грудную клетку. По лицу катился холодный пот, шелковые простыни прилипли к телу. Руки дрожали так сильно, что я инстинктивно сжал их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони до боли, чтобы вернуть себе ощущение реальности.

Пентхаус. Полумрак. За окном — серый, холодный январский рассвет. На тумбочке тускло отсвечивает металлом мой «Глок».

Никакой воды.
Никакого пепла.

Я медленно повернул голову.
Аттела спала рядом. Её дыхание было глубоким и ровным. Темные волосы разметались по белой подушке. Одеяло сползло, обнажая её плечо, на котором темнел свежий синяк — след от моих пальцев, оставленный в порыве страсти несколько часов назад. А в ложбинке между грудей, прямо на её бархатной коже, мерцал в утреннем свете кроваво-красный рубин.

Живая.
Теплая.
Моя.

Я выдохнул, чувствуя, как ледяные тиски паники медленно разжимаются. Это был просто сон. Издержки моей больной, истерзанной паранойей психики. Я слишком долго жил в напряжении, слишком много смертей прошло через мои руки в последние недели. Мой мозг просто сыграл со мной злую шутку.

Но слова матери... «Берегись тени. Змея уже в вашем доме».

Проклятье. В нашем бизнесе нельзя игнорировать интуицию, даже если она приходит в виде ночных кошмаров. Завтра я прикажу Росси проверить всех — от охраны Леона до последней горничной. Я переверну этот город вверх дном, но найду ту «змею», если она действительно существует.

Но не сегодня.

Я осторожно, стараясь не разбудить её, лег обратно и придвинулся вплотную к Аттеле. Моя рука легла на её талию, притягивая её спиной к своей груди. Я уткнулся носом в её волосы, вдыхая её запах. Запах сладкого миндаля и чего-то неуловимо опасного, что всегда было её сутью. Я почувствовал, как она зашевелилась. Её теплая ладонь накрыла мою руку, лежащую на её животе.

— Конрад... — пробормотала она хриплым со сна голосом. — Который час?

— Спи, ангел, — я нежно поцеловал её в открытое плечо. — Еще слишком рано.

Она прижалась ко мне крепче, её тело было мягким и расслабленным.
— Ты дрожишь... — она попыталась повернуться ко мне, но я удержал её, не желая, чтобы она видела мое лицо. Я еще не успел надеть свою привычную маску абсолютного спокойствия. — Что-то случилось? Кошмар?

— Просто плохой сон, — тихо ответил я, целуя её в висок. Мои губы скользнули по её щеке. — Спи. Я никуда не уйду.

Она глубоко вздохнула, и через минуту её дыхание снова стало ровным.

Я лежал в тишине, глядя, как светлеет небо за окном. Вся моя жизнь была войной. Я строил планы, просчитывал ходы, расставлял ловушки. Я всегда думал о том, что будет завтра, через неделю, через год. Но этот чертов сон напомнил мне одну простую истину: в моем мире «завтра» может не наступить. Я подарил ей щит, но я забыл подарить ей... жизнь. Нормальную, красивую жизнь, без постоянного ожидания звонка среди ночи.

Внезапно в моей голове созрел план.

Я не поеду сегодня в офис. Я не буду проверять отчеты по портам и не буду слушать Росси о том, как кто-то кому-то задолжал денег. Сегодня Консильери умер. Сегодня я буду просто мужчиной, который хочет сделать свою женщину счастливой. Я осторожно выпутался из её объятий, встал с кровати и подошел к окну. Взяв с кресла телефон, я набрал номер. Гудки шли долго — половина шестого утра первого января не самое популярное время для деловых звонков.

— Босс? — голос Росси был хриплым и испуганным. Он явно ждал приказа о начале Третьей мировой.

— Слушай меня внимательно, Антонио, — мой голос был тихим, чтобы не разбудить Аттелу, но в нем звучала сталь. — Сегодня меня нет ни для кого. Даже если Сал восстанет из мертвых и придет к офису с базукой — разбирайтесь сами. Леону не звонить, у него медовый месяц.

— Понял, босс. Никаких дел. Что-то еще?

— Да. Мне нужно, чтобы ты организовал кое-что. Свяжись с менеджером ресторана «Celeste» на крыше Башни Миллениум. Я выкупаю всё заведение на сегодняшний вечер. Ни одного посетителя. Никакого персонала в зале, кроме шеф-повара и одного официанта, проверенного службой безопасности. Окна должны быть закрыты бронированными жалюзи с улицы, но так, чтобы вид на город оставался.

— Выкупаете весь «Celeste»? — Росси поперхнулся. — Босс, это обойдется тысяч в двести...

— Спиши со счета моего личного фонда. И еще. Найди струнный квартет. Пусть играют что-то из классики, никакой современной дряни. И цветы. Много черных баккара. Весь зал должен быть в них. У тебя время до шести вечера. Если что-то пойдет не так, я сделаю так, что ты будешь работать швейцаром в борделе Сала. Выполняй.

Я сбросил вызов и положил телефон.

Смерть дышит мне в затылок? Пусть дышит. Тьма ждет за порогом? Пусть ждет. Сегодня я построю для неё мир, в котором не будет ни страха, ни крови, ни моей паранойи. Сегодня будет только свидание. Наше первое настоящее, нормальное свидание без пушек под пиджаком и охраны за соседним столиком. Я подошел к кровати. Аттела раскинулась на простынях, её дыхание было безмятежным. Я сел на край матраса и долго смотрел на неё. На её упрямый подбородок, на густые ресницы, отбрасывающие тени на скулы.

Моя рука сама потянулась к её лицу. Я невесомо провел кончиками пальцев по её щеке.

Она поморщилась, открыла один глаз и сфокусировала на мне сонный, недовольный взгляд.
— Конрад... если ты сейчас скажешь, что мы едем на разборки в порт, я застрелю тебя твоим же пистолетом.

Я искренне рассмеялся. Глухо, бархатно.

— Никакого порта, ангел, — я наклонился и поцеловал её прямо в губы. Мягко, долго, пробуя её на вкус. Она ответила, лениво обвивая руками мою шею. — Спи. Но к семи вечера ты должна быть готова.

Она приоткрыла второй глаз, явно заинтригованная. Сонливость как рукой сняло.
— Готова к чему?

— Надень то, в чем ты чувствуешь себя самой опасной и прекрасной женщиной в этом городе, — я поднялся с кровати, направляясь в душ. — Я украду тебя на сегодняшний вечер.

— Конрад... — она приподнялась на локтях, её глаза блестели. — Это что, свидание? Настоящее свидание?

Я обернулся у дверей ванной. Мой взгляд скользнул по её обнаженным плечам, по рубину на груди, и я почувствовал, как внутри разгорается то самое пламя.

— Это не просто свидание, Аттела, — я усмехнулся, и это была улыбка мужчины, который готов положить весь мир к её ногам. — Это вечер, когда Железный Консильери официально капитулирует перед своей королевой. Готовься.

***
Прошу прощения что з задержкой но думаю вы меня поймете))
Жду ваши реакции и звездочки💕💕