Пульс Тишины

Аттела

Черное платье казалось мне саваном. Оно облегало мое тело, но я не чувствовала ткани. Я вообще ничего не чувствовала, кроме зияющей, пульсирующей дыры там, где еще три дня назад было мое сердце. Я сидела перед зеркалом в спальне Леона, глядя на отражение совершенно незнакомой женщины. У нее были впалые щеки, заострившиеся скулы и мертвые, стеклянные глаза, под которыми залегли глубокие, фиолетовые тени. Кожа приобрела цвет пепла. Я не ела и не пила с той самой секунды, как его сердце остановилось в нашей гостиной, залитой его кровью.

— Аттела... милая, пожалуйста, — голос Катрины дрожал. Она стояла позади меня, держа в руках стакан с водой. Её глаза тоже были красными от слез, но её горе было лишь бледной тенью моего личного ада. — Сделай хотя бы глоток. Ради... ради малыша. Врач сказал, что обезвоживание...

— Убери это, Кэт, — мой голос прозвучал так, словно я не разговаривала годы. Сухой, надломленный хрип, режущий горло изнутри, словно битое стекло.

— Аттела, ты убьешь себя. Ты убьешь его.

— Я уже мертва, — ровно ответила я, не отрывая взгляда от своего призрака в зеркале.

Я опустила глаза на свой живот. Там, внутри, теплилась жизнь. Жизнь, которую мы создали вместе. Но сейчас, в этой оглушающей, вакуумной пустоте, я не чувствовала к ним ничего. Совсем ничего. Ни любви, ни инстинкта защиты. Он был частью будущего, которое у меня отняли. А без Конрада мне не нужно было никакое будущее. Зачем мне этот ребенок, если человек, который должен был держать его на руках, сейчас лежит в морге? Если его руки, те самые руки, которые обнимали меня по ночам и защищали от всего мира, теперь холодны как лед?

Дверь скрипнула. В комнату вошел Леон. Мой сильный, непробиваемый брат выглядел так, будто постарел на десять лет. На нем был строгий черный костюм. Его челюсти были сжаты, а в глазах плескалась такая же безысходность, с которой боролась я. Он не знал, что со мной делать. Никто не знал. Он подошел ко мне, опустился на одно колено рядом с моим стулом и взял мои ледяные руки в свои.

— Нам пора выезжать, мелкая, — тихо сказал он.

Я медленно перевела на него взгляд.
— Я хочу его видеть, Леон.

Его лицо исказила судорога боли. Он крепче сжал мои пальцы.
— Мы это уже обсуждали, Аттела. Нет.

— Он мой муж! — мой голос вдруг сорвался на истеричный, хриплый крик. Я попыталась вырвать свои руки, но брат держал крепко. — Я имею право попрощаться с ним! Я хочу увидеть его лицо! Я хочу прикоснуться к нему!

— Там не к чему прикасаться! — Леон не выдержал, его голос сорвался на рык, полный отчаяния, и тут же упал до хриплого шепота. — Господи, Аттела... Эланио... он не просто убил его. Даже я его не видел, отговорили. Те ублюдки... они превратили его тело в месиво. Ребята из морга сделали всё, что могли, но... Я не позволю тебе это видеть. Слышишь? Не позволю. Ты запомнишь его живым. Запомнишь его тем ублюдком, который бесил меня и любил тебя до безумия. Но ты не посмотришь в этот гроб.

Я перестала вырываться. Его слова обрушились на меня новой бетонной плитой. Превратили в месиво. Мой Конрад. Мой сильный, гордый маньяк, чье тело было для меня самым безопасным местом на земле. Я зажмурилась, и из глаз снова хлынули слезы — горячие, обжигающие, не приносящие никакого облегчения.

Леон притянул меня к себе, прижимая мое лицо к своему пиджаку. Я не обнимала его в ответ. Я просто висела в его руках, как сломанная кукла, из которой вытащили внутренний стержень.

— Я не смогу, Леон... — прошептала я в его грудь. — Я не смогу без него дышать. Воздуха нет. Он забрал весь кислород с собой.

— Сможешь. Я заставлю тебя дышать. Мы едем.

Дорога до кладбища стерлась из моей памяти. Я помню только монотонный шум шин и серое, затянутое тяжелыми тучами небо. Природа словно знала, кого мы хороним. Конрад Ферро уходил в землю под аккомпанемент надвигающейся бури. Когда машина остановилась, Леон первым вышел наружу и подал мне руку. Мои ноги были ватными. Катрина шла с другой стороны, поддерживая меня под локоть. Впереди, на зеленом холме, виднелся свежевырытый провал в земле. И сотни людей в черном.

Вся организация пришла проводить его. Его люди, те самые «Черные Волки», которых он вел за собой, стояли с опущенными головами. Но мне было плевать на них. Мой взгляд был прикован к центру. Над могилой, на специальных ремнях, висел гроб. Закрытый. Массивное красное дерево с позолоченными ручками.

Внутри лежал мой мир.

С каждым шагом по гравийной дорожке мне казалось, что гравитация усиливается, пытаясь расплющить меня по земле. Мое сердце билось медленно, гулко, отсчитывая последние минуты. Леон крепко держал меня за талию, практически неся на себе.

Мы подошли к самому краю. Священник что-то говорил — какие-то слова о Боге, о покое, о прощении. Какая чушь. Какой Бог мог допустить то, что произошло в нашей гостиной? Какое прощение может быть для Эланио? Я не слышала слов молитвы, для меня это был просто белый шум. В ушах звенел только один звук — влажный, омерзительный звук ножа, вспарывающего плоть моего мужа. И его последний вздох.

Я смотрела на полированное дерево крышки, и мое воображение с садистской жестокостью рисовало то, что было под ней. Я представляла его закрытые глаза, его изрезанное лицо, его холодные, обескровленные губы, которые больше никогда не назовут меня «мелочью» или «дьяволицей».

— Пора, — тихо сказал распорядитель.

Двое рабочих подошли к механизму. Раздался громкий, металлический скрип лебедки.

Гроб дрогнул.

В этот момент что-то внутри меня окончательно, безвозвратно сломалось. Тонкая нить, которая еще удерживала мой рассудок в реальности, лопнула с оглушительным треском. Ремни начали медленно опускаться. Гроб уходил вниз, в сырую, темную яму.

— Нет... — сорвалось с моих губ. Это был даже не голос, а предсмертный хрип.

Леон напрягся, перехватывая меня крепче.
— Держись, Аттела. Держись, ради Бога.

Но я не могла. Я физически ощущала, как мое сердце останавливается вместе с каждым сантиметром, на который Конрад опускался в землю. Я закрыла глаза, и темнота под веками оказалась такой же черной, как та могила.

— Нет! НЕТ! — мой крик разорвал тишину кладбища. Это был животный, первобытный вой существа, с которого заживо сдирают кожу.

Я рванулась вперед, к яме. Я хотела броситься туда, на эту деревянную крышку. Я хотела, чтобы они засыпали землей и меня тоже. Катрина вскрикнула, отступая, но Леон успел перехватить меня поперек груди.

— Пусти! Пусти меня к нему! — я билась в его руках, царапая его пальцы своими ногтями. Я не понимала, что делаю. Я сошла с ума от горя. — Конрад! Не уходи! Пожалуйста, Конрад, вернись!

Гроб коснулся дна ямы с глухим, окончательным стуком.

Этот звук стал для меня выстрелом в голову. Мои колени подогнулись. Леон, несмотря на всю свою силу, не смог меня удержать. Мы вместе осели на влажную землю у самого края могилы. Я упала на колени, впиваясь пальцами в холодную грязь. Я скребла землю ногтями, ломая их до крови, словно могла раскопать эти два метра и вытащить его оттуда.

— Вернись ко мне... — рыдала я навзрыд, раскачиваясь из стороны в сторону, прижимая грязные, окровавленные руки к груди. — Умоляю тебя, Конрад! Ты обещал! Ты обещал, что мы будем вместе! Как ты мог меня оставить?! Сделай что-нибудь, вернись, пусть всё будет как раньше! Я не смогу! Я не хочу без тебя!

Мои рыдания перешли в кашель, я задыхалась. Слюна и слезы перемешались на моем лице. Я кричала его имя в эту яму, в это чертово дерево, надеясь, что мой голос пробьется сквозь смерть и заставит его открыть глаза. Но в ответ была лишь тишина. Люди вокруг начали расходиться. Никто не мог смотреть на это зрелище. Суровые убийцы из синдиката отворачивались, пряча глаза.

Леон сидел на корточках позади меня, его руки дрожали на моих плечах. Я слышала, как он плачет — беззвучно, тяжело. Рабочие начали бросать землю. Каждый стук комьев грязи о деревянную крышку был ударом кнута по моей обнаженной душе.

Тук. Он ушел.
Тук. Я осталась одна.
Тук. Жизнь кончилась.

Я не помню, как могила превратилась в холм. Я не помню, как на нее легли сотни белых лилий — тех самых, которые росли у нашего озера. Я просто сидела на коленях, превратившись в камень. Слезы кончились. Внутри наступила абсолютная, выжженная засуха. Время потеряло смысл. Кладбище опустело. Остались только машины охраны вдалеке, Леон, неподвижно стоящий в нескольких метрах от меня, и я.

Я подползла ближе к холму свежей земли. Положила голову на холодные цветы, обнимая могилу руками, словно это было его тело. Земля пахла сыростью и смертью, но я пыталась уловить в ней запах персиков или его табака. Безумие.

— Ты лжец, Ферро, — прошептала я пересохшими губами, поглаживая грязными пальцами лепестки лилий. — Ты говорил, что мы будем менять правила игры. А сам... сдался. Как ты мог позволить ему убить себя? Как ты мог оставить меня здесь, в этом аду?

Я прижалась щекой к сырой земле.
— Мне страшно, Конрад. Мне так чертовски страшно. Я не знаю, как просыпаться по утрам. Я не знаю, как заставить себя сделать вдох, когда тебя нет. Ты был моим воздухом. Ты был моей броней.

Я медленно опустила руку на свой живот. Он был еще совсем плоским.

— Они говорят, что я должна жить ради него— мой голос стал тихим, зловещим, лишенным всяких эмоций. — Но я не хочу. Я не хочу рожать этого ребенка в мир, где нет его отца. Я не хочу смотреть в его глаза и видеть тебя, зная, что никогда больше не смогу к тебе прикоснуться. Это будет пыткой. Каждодневной пыткой. Зачем он мне нужен без тебя, Конрад? Зачем мне вообще что-то нужно?

Я закрыла глаза, мысленно обращаясь к той пустоте, что пульсировала внутри.
«Забери меня. Забери нас. Пожалуйста. Я не хочу оставаться».

Я буквально чувствовала, как жизнь по капле вытекает из моего тела в эту землю. Я хотела врасти в эту могилу, стать ее частью, чтобы наши кости когда-нибудь смешались воедино. Ветер усилился, растрепав мои волосы. Холод пробирал до костей, но я не чувствовала озноба. Сзади послышались тяжелые шаги. Леон подошел ко мне. Он долго стоял молча, глядя на то, во что превратилась его сестра. Жалкая, сломанная тень, лежащая на могиле своего мужа.

— Аттела, — его голос был хриплым, сорванным. — Темнеет. Нам нужно уходить.

Я не пошевелилась.
— Иди, Леон. Оставь меня. Я останусь здесь.

— Нет, не останешься, — он опустился на колени и жестко, но осторожно просунул руки под мои подмышки. — Вставай.

— Я никуда не пойду! — я попыталась вяло отмахнуться от него, но сил не было совсем. — Это мое место! Мой дом теперь здесь!

— Твой дом там, где мы, — Леон поднял меня на ноги одним рывком. Мои ноги не держали, и я безвольно повисла на нем. Он посмотрел мне в глаза — сурово, решительно. — Послушай меня внимательно, Дрейвен. Он умер для того, чтобы ты жила. Если ты сейчас сдохнешь от горя на его могиле, значит, его жертва была напрасной. Значит, Эланио победил. Ты хочешь отдать этому ублюдку победу?

Я посмотрела на брата пустым взглядом.
— Мне всё равно, кто победил, Леон. Моя война окончена. Я проиграла.

Леон стиснул зубы так, что желваки заходили ходуном. Он понял, что слова на меня больше не действуют. Я сломалась слишком глубоко.

— Хорошо. Но я свою войну только начинаю, — процедил он.

Он не стал больше ничего говорить. Он просто подхватил меня на руки, как маленького ребенка. Моя голова безвольно откинулась на его плечо, грязные пальцы испачкали его идеальный костюм. Я не сопротивлялась. У меня не было на это воли. Когда мы подошли к машинам, Катрина бросилась к нам, открывая заднюю дверь бронированного внедорожника. Леон аккуратно усадил меня на сиденье и сел рядом, прижимая к себе, не давая мне завалиться набок. Катрина села спереди.

— Куда мы едем? — тихо спросила она, бросив на меня встревоженный взгляд через зеркало заднего вида.

Леон смотрел прямо перед собой, его глаза были темными, как ночь за окном.
— К нам домой. На территорию озера мы больше не вернемся. Этот дом... это склеп. Если она вернется туда, где его убили, она сойдет с ума окончательно или наложит на себя руки. Она будет жить с нами. Под круглосуточной охраной. Я не спущу с нее глаз.

Машина тронулась с места. Я смотрела в тонированное стекло, наблюдая, как удаляются кованые ворота кладбища. Мой Конрад оставался там, в холоде и одиночестве, под тоннами земли. Леон прижал мою голову к своей груди и начал гладить по волосам, как делал это в детстве, когда мне снились кошмары.

— Я вытащу тебя из этого, сестренка, — шептал он, и его голос дрожал. — Клянусь, я вытащу тебя. И я уничтожу каждого, кто причастен к этому. Я заставлю Эланио захлебнуться собственной кровью. Мы отомстим за него. Слышишь?

Я закрыла глаза. Месть не вернет его тепло. Месть не вернет его запах.

— Я хочу спать, Леон, — прошептала я, чувствуя, как сознание начинает милосердно меркнуть, утягивая меня в спасительную темноту. — Я так хочу уснуть... и больше никогда не просыпаться.

Я погрузилась в небытие, надеясь, что во сне смогу снова увидеть синий шелк, итальянский зной и его глаза, полные дерзкой ухмылки. Потому что в реальности для меня больше ничего не осталось. Только могильная плита, на которой было высечено мое сердце.

Спустя неделю

Прошла ровно неделя с того дня, как Конрада опустили в мерзлую, сырую землю. Семь дней, сто шестьдесят восемь часов, десять тысяч минут абсолютно вязкого, непрекращающегося ада. Я существовала в гостевой спальне особняка Леона, как привидение, привязанное к месту своей смерти. Я не выходила из комнаты. Шторы были плотно задернуты, не пропуская ни единого луча солнца — свет казался мне оскорблением его памяти. Мое тело, лишенное воли к жизни, стремительно исчезало. Одиннадцать килограммов ушли за этот короткий срок, оставив после себя лишь острые углы ключиц, впалые щеки и руки, похожие на тонкие фарфоровые веточки, готовые переломиться от малейшего дуновения ветра. Я почти ничего не ела. Катрине удавалось влить в меня лишь пару глотков бульона в день, и то только после долгих уговоров и слез. Я делала это механически, просто чтобы они отстали.

Внутри меня была лишь оглушающая пустота. Я не разговаривала со своим ребенком. Я не гладила живот. Я словно заморозила ту часть себя, которая отвечала за материнство, потому что любая мысль о будущем вызывала приступ удушающей паники.

Утро седьмого дня началось не с рассвета, а с боли.

Сначала это был тупой, тянущий спазм в самом низу живота. Я открыла глаза, уставившись в потолок. В комнате было темно и тихо. Я попыталась перевернуться на бок, думая, что это просто последствия моего истощения, но в ту же секунду спазм повторился. На этот раз он был острее, злее. Словно чья-то невидимая рука сжала мои внутренности и провернула их вокруг своей оси.

Я тихо застонала, подтягивая колени к груди.
— Нет... — прошептала я в темноту пересохшими губами. — Только не это... Пожалуйста.

Но природа, или Бог, или тот жестокий сценарист, что писал мою жизнь, были глухи. Следующий приступ боли был таким сильным, что у меня потемнело в глазах. Меня разорвало изнутри. Это была не просто физическая боль, это было ощущение, как будто от меня отрывают кусок души. Я резко села на кровати, судорожно хватая ртом воздух, и почувствовала влагу. Горячую, липкую влагу между бедрами.

Дрожащей, слабеющей рукой я откинула тяжелое шелковое одеяло. В тусклом свете ночника, который Катрина всегда оставляла включенным, я увидела это.

Кровь.

Она была повсюду. Темно-алая, пугающе яркая на белоснежных простынях. Она пропитала мою сорочку, стекала по моим исхудавшим бедрам. Её было так много, что запах железа мгновенно ударил в нос, смешиваясь с моим собственным липким потом ужаса. Он уходил. Мой ребенок... она уходила вслед за ним. За своим отцом.

Животный, неконтролируемый ужас затопил мой разум. Это было единственное, что осталось от Конрада, его плоть и кровь, его продолжение, и теперь я теряла и это. Мое тело отвергало жизнь. Оно было слишком сломлено смертью, чтобы дать кому-то родиться. Я открыла рот, но первые секунды из горла вырывался только сиплый, сдавленный хрип. А затем боль ударила с новой силой, скручивая меня пополам, и я закричала.

Это был крик, полный первобытной агонии. Он разорвал тишину спящего особняка, отражаясь от стен, разбивая хрусталь люстр своей тональностью. Я кричала так громко, что сорвала голосовые связки, падая обратно на окровавленные подушки, извиваясь от спазмов, которые рвали меня на части.

Дверь спальни распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

Первой вбежала Катрина. Она была в халате, её волосы были растрепаны.
— Аттела?! Боже мой, что...

Она осеклась на полуслове. Её взгляд упал на кровать. На лужу крови, в которой я лежала. Глаза Катрины расширились от абсолютного, парализующего ужаса. Она закрыла рот руками, издав сдавленный писк.

— Нет... нет, нет, нет! — закричала Катрина, бросаясь ко мне. — Леон! ЛЕОН, СЮДА! БЫСТРЕЕ!

Через секунду в комнату влетел мой брат. Он был в одних спортивных штанах, в руке блестел пистолет — инстинкт выживания, сработавший на крик. Но увидев сцену перед собой, он отбросил оружие в сторону.

Его лицо побледнело так стремительно, что стало цвета мела. Желваки на скулах вздулись.

— Твою мать... — выдохнул он.

— Больно... Леон, мне так больно! — рыдала я, хватаясь окровавленными пальцами за его руку, когда он склонился надо мной. — Он уходит... Она уходит от меня! Спаси её, Леон, умоляю, спаси её!

— Я здесь, мелкая. Я держу тебя, — голос Леона дрожал, но он действовал с холодной, армейской четкостью.

Он обернулся к Катрине, которая плакала, пытаясь зажать мне живот полотенцем.
— Кэт, звони в клинику! Пусть готовят реанимационную операционную немедленно! Скажи, массивное кровотечение, угроза выкидыша. Машину к дверям! Охрану на периметр, мы выезжаем через тридцать секунд! Живо!

Катрина кивнула, глотая слезы, и бросилась за телефоном.

Леон повернулся ко мне. Он не стал тратить время на одежду. Он просто подхватил меня на руки вместе с окровавленными простынями, прижимая к своей груди. Я кричала, когда он поднял меня — любое движение отдавалось в животе взрывом сверхновой.

— Терпи, родная, терпи. Мы едем. Всё будет хорошо, слышишь меня? Я не дам ему забрать и это, — шептал он, вынося меня в коридор.

Мы бежали по лестнице. Я видела перепуганные лица охранников, горничных. Весь дом проснулся от кошмара. Я прижималась к широкой груди брата, пачкая его кожу своей кровью, и шептала в бреду:

— Конрад... скажи ему... скажи Конраду, чтобы он её не забирал... Пусть оставит её мне... мне же ничего не осталось...

— Тихо, Аттела. Не говори. Береги силы, — Леон бежал по мраморному холлу так быстро, как только мог.

На улице нас уже ждал бронированный внедорожник с распахнутыми дверями. Водитель стоял с бледным лицом. Леон запрыгнул на заднее сиденье вместе со мной, не выпуская меня из рук. Катрина заскочила на переднее пассажирское.

— Гони! — рявкнул Леон так, что стекла едва не лопнули. — Если мы не доедем за десять минут, я лично прострелю тебе башку! Гони, мать твою, по встречной, на красные — мне плевать!

Машина сорвалась с места с визгом шин. Нас вжало в сиденья.

Дорога превратилась в размытое, неоновое пятно. Я помню только вспышки уличных фонарей, вой сирен наших машин сопровождения и бесконечную, пульсирующую боль. Кровь продолжала течь. Я чувствовала, как жизнь по капле покидает мое тело, унося с собой единственную связующую нить с Конрадом.

Катрина обернулась с переднего сиденья. Её лицо было мокрым от слез.
— Держись, Аттела! Клиника предупреждена, врачи ждут на улице! Дыши, милая, просто дыши!

— Я не могу... — я задыхалась. Воздух не шел в легкие. — Кэт... скажи ему...

— Кому, родная? — она протянула руку и сжала мои ледяные, испачканные пальцы.

— Конраду... — мой голос был едва слышным шепотом. Очередной спазм выгнул меня дугой. Я закричала, впиваясь ногтями в плечо Леона. — Он зовет её! Он зовет её к себе!

— Нет, Аттела, нет! Он бы никогда так не сделал! — плакала Катрина. — Он любил вас! Он бы хотел, чтобы она жила!

Леон крепко прижимал меня к себе, раскачиваясь взад-вперед.

— Ты не умрешь. И она не умрет. Я вам запрещаю, слышишь? Дрейвены не сдаются так просто. Держись за меня, мелкая. Давай, всю боль отдай мне!

Но боль была только моей. И вина тоже. Это мое измученное тело, мой отказ от еды, моя чертова слабость убивали моего ребенка. Я была ужасной матерью еще до того, как стала ею. Резкое торможение едва не сбросило нас с сидений. Мы были у черного входа в частную клинику Леона. Двери мгновенно распахнулись.

Яркий, режущий свет ударил по глазам. Вокруг засуетились люди в белых и синих костюмах. Каталка. Меня вырвали из рук Леона и переложили на жесткую поверхность.

— Давление падает! Пульс нитевидный! — кричал кто-то из врачей.
— Массивное кровотечение! В операционную, живо! Готовьте кровь для переливания, третья отрицательная!

Меня покатили по длинным, ослепительно белым коридорам. Лампы на потолке мелькали, сливаясь в одну сплошную линию. Грохот колес каталки отдавался в моей больной голове. Я повернула голову вбок и увидела Леона. Он бежал рядом, держа меня за руку, его лицо было искажено паникой. На его груди, руках и штанах была моя кровь.

— Я здесь, Аттела! — кричал он на ходу.

Мы подъехали к дверям с красной надписью «РЕАНИМАЦИЯ».

— Дальше нельзя, мистер Дрейвен! — двое охранников клиники мягко, но решительно преградили ему путь.

— Уберите руки, мать вашу! — взревел Леон, пытаясь прорваться. — Это моя сестра!

— Вы мешаете врачам! Леон, пожалуйста! — Катрина повисла на его руке, оттаскивая назад.

Наши пальцы расцепились. Двери операционной захлопнулись перед его лицом, отрезая меня от единственного близкого человека. Я осталась одна среди незнакомых людей в масках. Меня переложили на операционный стол. Яркие лампы ослепили меня окончательно. Кто-то разрезал ножницами мою пропитанную кровью сорочку. На лицо опустилась кислородная маска.

— Миссис Ферро, вы меня слышите? — голос врача доносился как сквозь толщу воды. — Мы введем вам наркоз. Мы сделаем всё возможное. Считайте от десяти назад.

Я не стала считать. Я посмотрела на яркую лампу над собой и прошептала под маской одно единственное слово:
— Конрад.

Игла вошла в вену, и спасительная темнота мгновенно поглотила меня.

Я не знаю, сколько прошло времени.

Возвращение из наркоза было тяжелым. Словно я всплывала со дна океана, преодолевая тонны черной, ледяной воды. Звуки возвращались постепенно: сначала ритмичный писк кардиомонитора, затем приглушенные голоса, шелест одежды.

Я открыла глаза.

Палата была погружена в полумрак. Серые жалюзи опущены. В воздухе стоял резкий запах антисептиков и медикаментов. Я лежала на больничной койке, к моим рукам тянулись прозрачные трубки капельниц. Живот туго перебинтован, боль притупилась, превратившись в ноющую, тяжелую пустоту.

Пустоту.

Мои руки рефлекторно, слабо потянулись к животу. Он был плоским. Но не это было самым страшным. Самым страшным было то, что я больше не чувствовала присутствия. Того слабого, едва уловимого тепла, которое теплилось внутри меня последние месяцы.

Дверь палаты тихо скрипнула. Вошел Леон.
Он выглядел так, словно его переехал грузовик. На нем была чистая одежда, но лицо осунулось, под глазами залегли черные тени, а во взгляде читалась абсолютная, сокрушительная безнадежность. Он увидел, что я открыла глаза, и замер на пороге. Его кадык нервно дернулся.

Я всё поняла по его лицу. Мне не нужны были слова врачей.

— Скажи это, — мой голос был сухим шелестом. Я не узнала его.

Леон медленно подошел к кровати. Он не сел. Он просто стоял рядом, опустив голову, словно преступник, ожидающий приговора.

— Аттела... — он сглотнул, и я увидела, как в его глазах блеснули слезы. Тот самый Леон Дрейвен, глава синдиката, человек, который не плакал никогда, сейчас стоял передо мной и плакал. — Мне так жаль. Мне так чертовски жаль, сестренка.

Я не сводила с него пустых, стеклянных глаз.
— Кто это был?

Он понял, о чем я спрашиваю. Врач должен был сказать им.
— Девочка, — прошептал Леон, и его голос сломался. — Это была маленькая девочка. Твой организм был слишком истощен. Сильнейший стресс, потеря веса... Произошла отслойка. Врачи делали всё возможное, они боролись за нее два часа, но... она была слишком мала. Они не смогли её спасти. Тебя еле вытащили с того света. Еще бы пять минут, и мы потеряли бы и тебя.

Девочка.

Моя маленькая девочка. Дочь Конрада. Та самая, для которой я мысленно выбирала имена по ночам. Та самая, чьи глаза, как я надеялась, будут такими же пронзительно-серыми, как у него. Слез не было. Мой источник высох. Мой организм больше не мог производить слезы. Вместо этого пришло нечто гораздо более страшное — абсолютное, тотальное опустошение.

Я отвернула голову от брата и уставилась в серую стену палаты.

Леон опустился на стул рядом с кроватью и осторожно взял мою руку, в которой торчал катетер.

— Аттела, посмотри на меня. Пожалуйста. Не закрывайся. Кричи, бей меня, ненавидь меня за то, что я не уберег его, но только не уходи в себя. Кэт сходит с ума в коридоре. Мы любим тебя. Ты нам нужна.

Я слушала его слова, но они не имели никакого смысла. Набор звуков. Они не понимали. Никто из них не понимал. Это не было просто потерей ребенка. Это было финальным аккордом. Последней точкой в истории Конрада и Аттелы. Мои мысли текли медленно, вязко. Конрад теперь не один. Он там, где бы он ни был, в раю или в аду, теперь не одинок. Наша девочка ушла к нему. Я почти наяву увидела эту картину: он, в своем черном костюме, с этой его фирменной дерзкой ухмылкой, берет на руки крошечный сверток. Он прижимает её к груди, целует в лоб, чувствуя её запах. Он защитит её. Он всегда защищал то, что ему дорого. Там, по ту сторону, ей будет лучше с отцом, чем здесь, в этом грязном, жестоком мире, со сломанной, пустой оболочкой, которая когда-то была её матерью.

Они вместе. Отец и дочь. А я... я осталась здесь. Брошенная на обочине жизни. Выпотрошенная до основания.

У меня забрали всё. Мою любовь, моего мужа, мое будущее, моего ребенка. Оставили только 45 килограммов костей и кожи, обтянутых черным горем.

— Выйди, Леон, — произнесла я ровным, мертвым голосом, продолжая смотреть в стену.

— Аттела...

— Выйди вон. Я хочу быть одна.

Он посидел еще минуту, сжимая мою руку, надеясь на какую-то реакцию. Но моя рука лежала в его ладони, как холодный кусок мрамора. Поняв, что я не повернусь, он тяжело вздохнул, встал и пошел к двери.

— Я буду за дверью. Если что-то понадобится... — он не договорил и вышел, тихо прикрыв за собой створку.

Я осталась одна в полумраке палаты, под монотонный писк кардиомонитора.

Я не гладила живот. Я не плакала. Я просто смотрела в одну точку на серой стене. В моей голове больше не было надежды. Не было планов на месть. Не было желания жить или умереть. Я стала идеальным сосудом для пустоты.

Конрад мертв.
Наша дочь мертва.

А Аттела Дрейвен... та дерзкая девчонка в синем шелковом платье, которая смеялась в лицо опасности и заставила дьявола полюбить себя... она умерла вместе с ними. То, что сейчас лежало на этой больничной койке, было лишь её бледной, бессмысленной тенью.

И этой тени предстояло как-то существовать в мире, где больше не было света. Стены комнаты в особняке Леона стали моими личными границами мира. Мира, который сузился до размеров кровати, прикроватной тумбочки с нетронутой едой и окна, зашторенного тяжелым бархатом.

Апатия — это не когда тебе больно. Боль — это признак жизни. Это огонь, который выжигает, но всё же греет своим гневом. Мой же огонь погас в той операционной вместе с последним толчком внутри живота. Наступила мерзлота. Абсолютная, серая, вязкая пустота, в которой звуки тонут, а смыслы рассыпаются в прах.
Через две недели после больницы я впервые заставила себя встать и дойти до ванной. Это короткое расстояние показалось мне марафоном. Мои ноги, тонкие и дрожащие, едва держали вес, который теперь составлял жалкие 42 килограмма.

Я замерла перед зеркалом, и из зазеркалья на меня взглянула покойница. Проваленные, окруженные нездоровой синевой. В них не было больше того яростного блеска, который так любил Конрад. Только мутная стоячая вода. Ключицы торчали, как острые лезвия. Ребра проступали сквозь кожу, напоминая решетку клетки, в которой заперли пустоту.

Я коснулась пальцами своего живота. Кожа там была дряблой и холодной. Там больше не было тайны. Не было будущего. Только шрам от потери, который никогда не заживет.

«Ты выглядишь как ошибка, которую забыли стереть,» — подумала я, и эта мысль не вызвала у меня даже жалости к себе. Просто констатация факта. Дни слились в один бесконечный серый туман. Я не знала, какой сегодня день недели. Утро наступало только потому, что Катрина заходила в комнату и пыталась раздвинуть шторы. Я тут же закрывала глаза, прячась под одеяло. Солнечный свет казался мне издевательством — как смеет это солнце светить, если мир лишился своего самого яркого пламени?

Еда на подносе всегда была одинаковой на вкус — вкус пепла. Я жевала механически, когда Леон садился рядом и буквально заставлял меня проглотить хоть ложку, угрожая кормить через зонд.

— Аттела, посмотри на меня, — его голос, обычно стальной, теперь звучал надтреснуто.

Я медленно перевела взгляд на его переносицу. Не в глаза — там было слишком много живого страдания, которое я не могла вынести.

— Ты должна бороться. Ради памяти о нем. Ради нас.

— Зачем, Леон? — мой голос был тихим, лишенным интонаций. — Память — это всего лишь картинки в голове. О вас? Вы сильные. Вы справитесь. А я... я просто жду своей очереди.

— Не смей так говорить! — он ударил кулаком по столу, и стакан с водой жалобно звякнул. — Ты Дрейвен! Ты пережила ад!

— Нет, Леон. Я в нем осталась.

Он вылетел из комнаты, не в силах выносить это спокойствие мертвеца. А я просто отвернулась к стене. Мне не хотелось мести. Не хотелось справедливости. Мне хотелось, чтобы время просто остановилось, или чтобы сердце, наконец, поняло, что ему больше нет смысла биться.

По ночам, когда дом затихал, я начинала бредить наяву. Мне казалось, что в углу комнаты, в тени кресла, сидит он. Конрад. В своей неизменной черной куртке, с чуть прищуренными глазами.

— Ну что, мелочь, — шептал мой галлюциногенный мозг его голосом, — так быстро сдалась?

— Тебя нет, — отвечала я пустоте. — Тебя нет, и её нет. Зачем вы оставили меня здесь одну? Это была твоя работа — защищать. Ты не справился.

Я представляла нашу дочь. Я знала, что она была бы красавицей. С его упрямым подбородком и моими волосами. Я видела, как он держит её на руках, как он — человек, не знавший нежности — учится быть мягким ради неё. Эта картинка была настолько реальной и прекрасной, что реальность вокруг казалась дешевой, уродливой подделкой. Я закрывала глаза и пыталась «уйти» туда. В тот мир, где мы все вместе. Это было моим единственным желанием — просто не проснуться. Просто позволить этой апатии затянуть меня на дно, где нет боли, нет памяти и нет этой ужасной, звенящей тишины.

Спустя еще несколько дней Леон вошел в комнату не один. Он принес коробку.
— Я привез это из вашего дома у озера, — сказал он, ставя её на кровать.

Я не шелохнулась.
— Зачем?

— Там её вещи. Те, что вы купили.

Я резко села. Воздух вдруг стал колючим.
— Унеси. Немедленно.

— Нет, посмотри! — он сорвал крышку. Сверху лежал крошечный розовый комбинезон с маленькими ушками.

Это было как удар током в обнаженный нерв. Апатия на мгновение треснула, пропуская внутрь раскаленную ярость и горе.

— ТЫ МОНСТР! — закричала я, сбрасывая коробку с кровати. Вещи рассыпались по полу — пинетки, чепчики, маленькие носочки. — ТЫ ДУМАЕШЬ, ЭТО ПОМОЖЕТ? ТЫ ДУМАЕШЬ, Я ЗАХОЧУ ЖИТЬ, ГЛЯДЯ НА ВЕЩИ РЕБЕНКА, КОТОРОГО Я НИКОГДА НЕ ОБНИМУ?!

Я упала на пол, среди этих вещей, сжимая в кулаке крошечный розовый носок. Мое тело сотрясали рыдания, которых не было неделю. Но это не были очищающие слезы. Это были конвульсии умирающей души.

— Уходи, Леон... Пожалуйста, уходи, — хрипела я, зарываясь лицом в мягкую ткань детской одежды.

Он стоял над со мной, его плечи дрожали. Он хотел как лучше, но он не понимал: лекарства от такой пустоты не существует. Когда он ушел, я осталась лежать на полу. Холодный паркет приятно остужал горячую кожу. Я смотрела на крошечный носок в своей руке и думала о том, что сейчас они там, вдвоем. Конрад, наверное, ворчит, что она слишком маленькая и хрупкая, а она просто спит у него на груди, зная, что отец — самый страшный человек в мире — для неё самый надежный щит.

— Скоро, — прошептала я, закрывая глаза. — Потерпите еще немного. Я просто... слишком слабая, чтобы идти быстро. Но я иду.

Это было нежелание жить. Это было осознание того, что моя жизнь — это просто затянувшийся эпилог к чужой, великой и трагичной истории. И я была готова перевернуть последнюю страницу.

***
Моя бедная девочка.💔
Отвечаю сразу они с Конрадом не были женаты просто она уже считала его своим мужем((
Жду ваши комментарии и реакции...😪