Глава 28
Конрад
Я убивал людей. Я ломал кости, смотрел в глаза тем, чья жизнь обрывалась по моему приказу или от моей руки. Я был призраком, цепным псом синдиката, человеком, для которого запах пороха и железа был привычнее запаха свежего воздуха. Я думал, что знаю, что такое потрясение. Я думал, что ничто в этом гребаном мире больше не способно выбить у меня землю из-под ног.
Как же я ошибался.
Прошел месяц. Ровно месяц с той ночи, когда Аттела протянула мне этот смятый больничный лист, но я до сих пор помнил каждую секунду того момента с пугающей, маниакальной точностью. Я могу воспроизвести в памяти угол падения света от бра, ритм ее сбившегося дыхания, то, как дрожали ее тонкие пальцы. Тогда, месяц назад, я вернулся домой, пропитанный адреналином и злостью. Мой отец — Эланио, этот ублюдок, восставший из мертвых, — ускользнул. Я был натянут как струна, готов рвать глотки. Я искал Аттелу, чтобы убедиться, что она в безопасности, чтобы просто вдохнуть ее запах и вспомнить, ради чего я не пускаю себе пулю в лоб.
Она стояла посреди нашей спальни. Бледная, с огромными глазами, в которых плескался какой-то дикий, незнакомый мне коктейль из страха и отчаянной надежды. И когда она протянула мне ту бумагу... Я решил, что это очередная угроза. Черная метка от Эланио. Я взял лист. Мои глаза, привыкшие выхватывать в темноте силуэты снайперов, скользнули по медицинским терминам.
Ультразвуковое исследование. Плодное яйцо. Сердцебиение: ритмичное. Срок: 8 недель.
В ту секунду мир не просто остановился. Он рухнул. Раскололся на миллион осколков, оставив только звенящую пустоту, в которой билось одно-единственное слово: Ребенок. Мой мозг отказывался это обрабатывать. Я? Отец? Человек с проклятой кровью мясника, чья родословная написана кровью и предательством? Моя первая мысль была эгоистичной и страшной — он ее убьет. Эланио узнает и вырежет это из нее, чтобы уничтожить меня. Паника, холодная и липкая, сдавила горло так, что я не мог вздохнуть. Я смотрел на черно-белый снимок, на это крошечное пятно, и чувствовал, как внутри меня сталкиваются две вселенные. Мой инстинкт убийцы требовал спрятать ее, запереть в бетонном бункере, никого не подпускать.
А потом я посмотрел на Аттелу. На мою дьяволицу. Она стояла передо мной, сильная, гордая, и в то же время такая уязвимая. И я понял, что это не проклятие. Это мое искупление. Когда я упал перед ней на колени, прижавшись лбом к ее животу, я словно умер и родился заново. В ту ночь я поклялся себе: я сожгу этот мир дотла, я вырежу каждого, кто косо посмотрит в ее сторону, но этот ребенок родится в безопасности. Мой ребенок. Наша кровь.
— Эй, Ромео с пушкой, ты вообще здесь?
Голос Леона вырвал меня из воспоминаний. Я моргнул, фокусируя взгляд на захламленном столе в моем кабинете в штаб-квартире синдиката. Перед глазами плыли колонки цифр из отчетов по контрабанде оружия.
— Я здесь, Леон, — хрипло отозвался я, откидываясь на спинку кожаного кресла и потирая переносицу. — Просто... задумался.
Леон сидел на краю моего стола, небрежно поигрывая зажигалкой. За этот месяц мы перевернули город вверх дном. Мы уничтожили три ячейки «Черных Волков», перекрыли им кислород, отрезали от финансов. И самое странное — Эланио затих. Исчез. Растворился, словно его и не было. Это затишье нервировало меня больше, чем открытая война, но Леон считал, что старик зализывает раны и понял, что мы ему не по зубам. Я же просто удвоил охрану.
— Задумался он, — усмехнулся Леон. — Ты последние недели вообще не в себе. Если бы я не знал, что ты маньяк-контролер, решил бы, что ты подсел на что-то. Ты проверил поставки из порта?
— Проверил. Все чисто. Стволы на складе номер четыре, Маркус лично контролировал разгрузку, — я стянул галстук, бросив его на стол. — Что-то еще? Мне нужно домой.
Леон рассмеялся, обнажая белые зубы.
— Домой ему нужно. К нашей беременной фурии. Как она сегодня? Не пыталась убить тебя сковородкой за то, что ты купил не тот сорт клубники?
Я невольно улыбнулся. Гормоны Аттелы — это было отдельное испытание, которое по уровню опасности превосходило перестрелку в замкнутом пространстве. Вчера она рыдала полчаса из-за того, что в фильме убили собаку, а потом швырнула в меня подушкой, потому что я, по ее словам, «смотрел на нее слишком громко». Она перешла на третий месяц, токсикоз немного отпустил, уступив место абсолютно диким перепадам настроения. И я обожал каждую секунду этого безумия.
— Она идеальна, — коротко ответил я.
— Больной ублюдок, — Леон покачал головой, но в его глазах светилась теплота. — Ладно, проваливай. Но перед тем, как ты уйдешь... Ты все приготовил?
Мои мышцы мгновенно напряглись. Я бросил взгляд на массивный стальной сейф, встроенный в стену за картиной.
— Да.
— Покажешь? — Леон изогнул бровь с таким любопытством, словно мы были не главами синдиката, а подростками.
Я молча встал, подошел к стене, откинул картину и быстро набрал длинный код. Сейф тихо щелкнул. Среди пачек наличных, фальшивых паспортов и резервных пистолетов лежал небольшой, обтянутый белым матовым бархатом футляр. Я достал его и положил на стол перед Леоном. Мои руки, которые никогда не дрожали даже под прицелом, сейчас казались мне чужими и непослушными. Леон открыл коробочку и тихо присвистнул. На белом шелке покоилось кольцо. Я заказывал его у частного ювелира в Антверпене, и он работал над ним три недели. Никакой банальной классики. Никаких розовых бриллиантов и золота. Это была платина, выкованная в виде тонких, переплетающихся ветвей, а в центре горел огромный, идеальной огранки черный бриллиант, окруженный россыпью мелких, как звездная пыль, белых камней. Оно было темным, хищным, роскошным и кинематографично идеальным. Как сама Аттела.
— Твою мать, Ферро, — выдохнул Леон, осторожно закрывая футляр. — Это... это произведение искусства. Она скажет «да», даже если ты просто швырнешь в нее этой коробкой. Но зная тебя, ты придумал какую-то сложную, мрачную хрень.
— Это не хрень, — я забрал футляр, бережно пряча его во внутренний карман черного пиджака. — Она заслуживает всего мира. Я месяц готовил это место.
— Катрина сказала, что локация готова, — Леон перестал улыбаться и стал серьезным. — Мои люди проверили периметр. Там ни души в радиусе пяти миль. Только лес, озеро и этот твой сюрприз. Ты уверен, что она не догадалась?
— Я стер все транзакции, Маркус проводил платежи через подставные фирмы, — я провел рукой по волосам, чувствуя, как колотится сердце. — Я переживаю, Леон. Что если... что если ей не понравится? Что если она сочтет это слишком собственническим?
Леон посмотрел на меня так, словно у меня выросла вторая голова.
— Конрад Ферро переживает. Запишите это в анналы истории. Друг, ты привязывал ее к стулу, вы выжили в войне мафий, она носит твоего ребенка. Поверь мне, слово «собственничество» для нее — это афродизиак. Действуй.
Я кивнул, коротко пожал ему руку и вышел из кабинета. Дорога домой казалась бесконечной. Я прокручивал в голове свою речь сотни раз, и каждый раз она казалась мне недостаточно хорошей. Слова — не моя стихия. Я привык доказывать все действиями, защитой, кровью. Но сегодня мне нужно было сказать ей то, что навсегда свяжет нас перед всем миром. Я хотел, чтобы она стала Аттелой Харрис. Чтобы каждый ублюдок знал, кому она принадлежит. Я припарковал свой черный G-Wagon на подъездной дорожке нашей виллы. В окнах горел теплый свет. Я сделал глубокий вдох, нащупав через ткань пиджака твердый квадрат футляра, и открыл входную дверь.
С кухни доносился запах чего-то жареного, переплетающийся с запахом гари и тихими, но весьма экспрессивными ругательствами на итальянском.
Я бесшумно прошел по коридору и остановился в дверях кухни.
Аттела. Моя прекрасная, невыносимая женщина. Она стояла у плиты в одних коротких шортах и моей необъятной белой рубашке, рукава которой были закатаны до локтей. Ее темные волосы были собраны в небрежный пучок из которого выбивались пряди. В одной руке она держала деревянную лопатку, как оружие, а другой яростно терла глаза, в которых стояли слезы. На сковороде дымилось что-то, отдаленно напоминающее стейки.
— Ненавижу! — всхлипнула она, швырнув лопатку в раковину. — Идиотское мясо! Идиотская плита!
Я подошел сзади, мягко перехватил ее за талию и, дотянувшись до сенсорной панели, выключил плиту.
— Кто обидел мою дьяволицу? — прошептал я, зарываясь лицом в изгиб ее шеи. От нее пахло ванилью и немного дымом. Идеально.
Аттела резко развернулась в моих руках. Ее глаза метали молнии, но нижняя губа дрожала.
— Ты! Ты обидел! Ты обещал быть дома в семь! Сейчас восемь! Я пыталась приготовить нормальный ужин, как примерная... как нормальная женщина, а это дурацкое мясо сгорело, потому что я отвлеклась на рекламу детского питания, где был этот щенок... — она вдруг снова всхлипнула, уткнувшись мне в грудь. — Он был такой грустный, Конрад!
Я не смог сдержать тихой усмешки, крепко прижимая ее к себе. Мои руки скользнули по ее спине, спускаясь ниже, чтобы прижать ее вплотную.
— Прости меня. Меня задержал Леон. А щенка мы купим. Какого захочешь.
Она подняла голову, ее настроение изменилось за долю секунды. Слезы исчезли, уступив место возмущению.
— Я не хочу щенка! Я хотела идеальный ужин с тобой! А теперь все пахнет гарью. Я ужасная. Я даже мясо пожарить не могу. Какой из меня стратег? Я толстая, от меня пахнет жареным луком, и ты наверняка уже жалеешь, что связался со мной!
Она попыталась вырваться, но я держал ее крепко. Ее живот, едва-едва наметившийся округлостью, упирался в меня.
— Ты — самое прекрасное, что я когда-либо видел, — твердо сказал я, глядя прямо в ее сверкающие глаза. — Ты не толстая, ты носишь моего ребенка. И ты пахнешь как мой дом.
Аттела замерла, ее дыхание сбилось. Она посмотрела на мои губы, и я увидел, как вспыхнул тот самый первобытный огонь, который никогда в ней не угасал. Она потянулась ко мне, обхватывая мою шею, и впилась в мои губы жадным, голодным поцелуем. Я ответил с не меньшей силой, сминая ее губы, проникая языком глубже, чувствуя вкус ее слез и страсти.
Когда мы оторвались друг от друга, тяжело дыша, я поцеловал ее в кончик носа.
— А теперь, моя сумасшедшая девочка, иди в душ и переодевайся. Ужинать мы будем не здесь.
Она нахмурилась, отстраняясь.
— Куда это? На ночь глядя? Я устала, Конрад. Я хочу лечь в постель и чтобы ты делал мне массаж ног.
— Сделаю. Позже. Обещаю, — я подмигнул ей. — Надень что-нибудь красивое. Но удобное. У нас есть одно незаконченное дело.
— Какое еще дело? — она подозрительно прищурилась. — Только не говори, что мы едем пытать кого-то. Потому что в моем состоянии вид крови...
— Никакой крови, — я серьезно посмотрел на нее. — Только мы. Доверься мне.
Она еще минуту буравила меня взглядом, пытаясь прочитать мои мысли, но потом сдалась.
— Ладно. Дай мне полчаса. И если это какая-то глупость, Харрис, ты будешь спать на коврике у двери.
Через сорок минут она спустилась. И я снова забыл, как дышать.
Она не стала надевать вечернее платье. Вместо этого на ней был черный шелковый топ на тонких бретелях, который подчеркивал ее увеличившуюся грудь, черные свободные брюки из струящейся ткани и кожаная куртка-косуха, накинутая на плечи. На ногах — тяжелые ботинки. Волосы распущены, на губах — темная, винная помада. Она выглядела как королева криминального мира. Идеальный баланс агрессии и невероятной женственности.
— Я готова, маньяк, — она усмехнулась, заметив мой остолбеневший взгляд. — Куда едем?
Я молча подошел, взял ее за руку и повел к машине.
Мы выехали за город. Ночь была темной, безлунной. Фары Гелендвагена выхватывали из мрака только стволы вековых сосен. Аттела сначала пыталась выпытать у меня, куда мы направляемся, потом включила музыку и просто смотрела в окно, положив руку мне на колено. Ее прикосновение жгло через ткань джинсов. Мы ехали около часа. Навигатор показывал, что мы углубляемся в дикую часть леса на берегу большого озера.
— Конрад, мы едем в какую-то глушь, — с легким беспокойством в голосе сказала она, когда асфальт сменился грунтовой дорогой. — Ты точно не собираешься закапывать здесь труп?
— Я собираюсь кое-что здесь раскопать, — загадочно ответил я, сворачивая на неприметную, очищенную от деревьев просеку.
Впереди показался просвет. Машина выехала на открытое пространство, и я заглушил двигатель, выключив фары. Вокруг стояла звенящая, абсолютная тишина, прерываемая лишь плеском воды.
— Закрой глаза, — приказал я, выходя из машины и открывая ей дверь.
— Ты издеваешься? — возмутилась она, но послушно зажмурилась, когда я помог ей выйти.
Я встал сзади нее, положив большие ладони на ее глаза.
— Иди вперед. Медленно. Я держу тебя.
Мы прошли несколько десятков метров по деревянному настилу. Воздух здесь был кристально чистым, пахло хвоей и пресной водой. Я нажал кнопку на маленьком пульте в кармане и убрал руки с ее лица.
— Открывай.
Аттела открыла глаза и тихо ахнула, прижав ладони к губам. Мы стояли на широком деревянном пирсе, уходящем далеко в темную гладь озера. По обе стороны пирса в воде плавали десятки зажженных фонарей, похожих на гигантские светящиеся лилии. Их золотистый свет отражался в черной воде, создавая иллюзию звездного неба под ногами.
Но главное было впереди.
На берегу, в окружении вековых деревьев, стоял дом. Точнее, его великолепный каркас, который уже обретал форму. Это был тот самый дом у озера, о котором мы говорили. Дерево, стекло, огромная терраса. Он еще не был достроен, но сейчас весь его контур был подсвечен мягким архитектурным светом. Вокруг не было ни одного забора, ни одной камеры видеонаблюдения. Только природа. В конце пирса, где мы стояли, горел огонь в большой дизайнерской чаше, бросая пляшущие тени на наши лица. Рядом стоял небольшой столик с бутылкой дорогого шампанского (для меня) и графином свежевыжатого гранатового сока (для нее), украшенный бордовыми розами.
— Конрад... — ее голос дрогнул. — Что это? Где мы?
Я обошел ее, становясь прямо перед ней. Свет огня делал ее кожу золотистой, а в глазах отражались танцующие языки пламени.
— Месяц назад, — начал я, чувствуя, как мой голос становится глубже, — ты сказала, что хочешь дом у озера. Место, где не будет охраны, бетона и крови. Место, где наши дети смогут просто... быть детьми.
Она слушала, не отрывая от меня завороженного взгляда.
— Я купил эту землю на следующий же день, — я обвел рукой пространство. — Я нанял лучших архитекторов. Через три месяца этот дом будет готов. Здесь будет детская для детей. Здесь будет лодка. Собака. Все, что ты захочешь.
— Боже мой... — она сделала шаг ко мне, ее глаза наполнились слезами. — Конрад, это... это слишком. Как ты успел?
— Для тебя нет ничего "слишком", — я взял ее руки в свои. Мои пальцы казались грубыми по сравнению с ее нежной кожей. — Я всю жизнь жил во тьме, Аттела. Я был оружием. Я думал, что моя судьба — умереть в какой-нибудь подворотне с пулей в груди, защищая чужие интересы. Я ненавидел себя. Ненавидел свое имя.
Я отпустил ее руки и сделал шаг назад.
— Но потом появилась ты. Дьяволица, которая ворвалась в мою жизнь и разнесла мои правила в клочья. Ты не испугалась монстра. Ты приручила его. Ты научила меня спать по ночам. И ты дала мне то, о чем я даже мечтать не смел, — я посмотрел на ее живот. — Будущее.
Я засунул руку во внутренний карман пиджака и достал белый бархатный футляр.
Я не стал вставать на одно колено. Это было не в нашем стиле. Я не просил. Я заявлял права.
Я открыл футляр. Черный бриллиант поймал свет огня и вспыхнул темным, опасным блеском. Аттела судорожно выдохнула, прижав руки к груди.
— Я не могу обещать тебе тихую, ванильную жизнь, — мой голос вибрировал от переполнявших меня эмоций. — Я всегда буду параноиком. Я всегда буду носить пистолет. И я всегда буду убивать любого, кто попытается навредить тебе. Мой мир жесток, но я положу его весь к твоим ногам.
Я сделал шаг к ней, глядя в ее заплаканные, но невероятно счастливые глаза.
— Стань моей до конца, Аттела. Носи мое имя. Сделай его не проклятием, а символом того, что мы непобедимы. Будь моей женой, моей королевой, матерью моих детей. Выходи за меня замуж.
Тишина, последовавшая за моими словами, длилась, казалось, вечность. Я слышал стук собственного сердца, отдающийся в висках. Аттела смотрела на кольцо, потом на меня. По ее щекам текли слезы, но на губах играла та самая лукавая, дерзкая улыбка, ради которой я был готов сжигать города.
Она медленно подошла вплотную, так, что наши тела соприкоснулись.
— Знаешь, что самое смешное, Ферро? — прошептала она, глядя мне прямо в душу.
— Что? — я замер, боясь даже дышать.
— Я бы согласилась, даже если бы ты подарил мне кольцо от гранаты, — она рассмеялась сквозь слезы и решительно протянула левую руку. — Надевай. И попробуй только когда-нибудь снять.
Меня накрыло такой волной адреналина и абсолютного, чистейшего счастья, что у меня закружилась голова. Мои пальцы дрожали, когда я достал кольцо из футляра. Я взял ее маленькую, холодную руку и медленно, наслаждаясь моментом, надел черное кольцо на ее безымянный палец. Оно село идеально.
— Моя, — прорычал я, отбрасывая пустой футляр прямо в воду.
Я обхватил ее лицо ладонями и впился в ее губы. Это не был нежный поцелуй. Это было утверждение. Это была клятва, скрепленная не чернилами, а огнем. Я целовал ее жадно, властно, сминая ее губы, чувствуя вкус ее слез и помады. Она отвечала мне с той же дикой страстью, запустив пальцы в мои волосы, оттягивая их на затылке, выгибаясь навстречу моему телу.
— Только попробуй... изменить... дизайн кухни в этом доме без меня, — выдохнула она между поцелуями, кусая меня за нижнюю губу.
— Кухня полностью твоя, — я хрипло рассмеялся, отрывая ее от земли и прижимая к себе. Она обвила мои бедра ногами, и я понес ее к огню, не разрывая поцелуя.
Я опустил ее на мягкий диван, стоявший у чаши с костром. Ее куртка слетела на пол. В свете пламени черное кольцо на ее пальце сверкало, как маяк в ночи. Я нависал над ней, глядя на тяжело вздымающуюся грудь, на блестящие губы, на женщину, которая теперь была моей женой перед Богом, синдикатом и самим дьяволом.
— Ты свела меня с ума, Аттела Ферро, — прошептал я, целуя ее шею, спускаясь к ключицам.
— Привыкай, мистер Ферро, — она застонала, когда мои губы коснулись чувствительной кожи. — Это только начало.
Здесь, на краю света, под защитой ночного леса и темной воды, больше не было призраков прошлого. Эланио, кровь, враги — все это исчезло, сгорело в том костре, который развел я сам. Остались только я, моя дьяволица и жизнь, которую мы только начинали строить. И я знал, что никому и никогда не позволю эту жизнь разрушить.
— Навсегда? — тихо спросила она, глядя в мои глаза, когда я навис над ней.
— Навсегда, — ответил я, и в этот раз это было не просто слово. Это был закон.
Я сидел на краю этого проклятого — или благословенного — дивана, чувствуя, как ночная прохлада озера касается моей кожи, но внутри всё полыхало. Аттела уснула прямо у меня на плече, вымотанная гормональными качелями, слезами и этим безумным вечером. Её рука с новым кольцом покоилась на моём бедре, и в свете догорающего костра платина казалась почти чёрной, сливаясь с её кожей.
Кто бы мог подумать.
Если бы мне, тому Конраду, который три года назад жил в пустых бетонных коробках и мерил жизнь количеством патронов в магазине, сказали, что я буду сидеть здесь и выбирать имена для детей, я бы, скорее всего, просто выстрелил этому человеку в колено. За глупую шутку. Я прикрыл глаза, и память, эта коварная сука, тут же подкинула мне картинку нашего первого дня.
Я помню тот вечер в деталях. Это был старый склад на окраине города, место, где Леон обычно решал вопросы, не предназначенные для протоколов. Шёл дождь — такой противный, серый, какой бывает только в этом прогнившем городе. Я стоял в тени, проверяя периметр, когда подъехала машина.
Из неё вышла она.
Она не должна была там быть. Это была встреча с верхушкой одного из южных картелей, опасная игра на грани фола. Но Аттела Дрейвен никогда не спрашивала разрешения. Она вышла из авто, раскрыв огромный чёрный зонт, и на ней было это облегающее красное платье, которое выглядело как плевок в лицо всей этой серости и смерти вокруг.
Я тогда подумал: «Смертница». Красивая, дерзкая, но абсолютно сумасшедшая.
Она шла мимо меня, и я, по привычке, преградил ей путь. Моя рука в кожаной перчатке легла на её плечо — жесткое, холодное предупреждение.
— Тебе туда нельзя, — мой голос тогда был похож на скрежет металла.
Она остановилась. Медленно, с какой-то кошачьей грацией, повернула голову и посмотрела на меня. И этот взгляд... В нём не было страха. В нём было любопытство, смешанное с такой порцией яда и власти, что я на секунду забыл, как дышать. Её глаза цвета крепкого кофе с долькой тьмы пронзили мой шлем безопасности, мою броню, мою кожу.
— Убери руку, наёмник, — спокойно сказала она. Её голос не дрожал. — Или я скажу брату, что ты слишком фамильярен с его семьёй.
Я усмехнулся — тогда ещё зло и презрительно.
— Леон нанял меня, чтобы ты осталась жива. Если ты войдёшь туда, я не смогу гарантировать целостность твоей шкуры.
— Моя шкура — это моё дело, — она сделала шаг вплотную ко мне. Расстояние между нами сократилось до нескольких сантиметров. Я чувствовал её духи — тогда это был резкий аромат сандала и чего-то острого. — А твоё дело — стоять и смотреть. Вот и смотри, Конрад.
Она знала моё имя. Уже тогда. Она прошла мимо, задев меня плечом, и я стоял, глядя ей в спину, чувствуя, как в груди, где давно должна была быть дыра, что-то болезненно ёкнуло. Это было не влечение. Это было предчувствие катастрофы. Я смотрел на неё, спящую, и в голове один за другим вспыхивали кадры того проклятого августа в Италии. Полтора года назад я был уверен, что смогу выжечь её из своих мыслей, если буду достаточно грубым, достаточно холодным, достаточно занятым другими женщинами.
Перед глазами стоял тот день в офисе. Милан плавился от жары, но настоящий пожар полыхал внутри меня. Я помнил Аттелу на краю стола — вызывающую, дерзкую, обтянутую синим шёлком, который казался мне тогда самой изощрённой формой пытки. Каждое её движение, каждый случайный разрез платья были для меня ударами под дых. Я вспоминал, как стискивал зубы до боли, лишь бы не выдать своего состояния, когда её запах — этот невыносимый аромат персиков — заполнял всё пространство кабинета, вытесняя кислород. Моя напускная жестокость была лишь щитом. Я помнил, как намеренно бил словами по её самолюбию, называя «мелочью» и отправляя к брату, только чтобы она ушла, пока я не потерял контроль. Ревность в её глазах, когда она говорила о моих «шлюхах», тогда стала моим единственным триумфом и одновременно моим приговором. Я понимал, что она чувствует то же самое, и это осознание разрывало меня на части.
В памяти всплыл «Мустанг», летящий по ночным улицам, и костяшки пальцев, искусанные в кровь. Я пытался заменить её другими, пытался сбросить это дикое напряжение в чужих постелях, но каждое касание к другой женщине только сильнее убеждало меня в том, что я болен одной лишь Аттелой. Я вспоминал ту пустоту, которую чувствовал в объятиях Элеоноры, и ту ярость, с которой я гнал её прочь на рассвете, понимая, что никто и никогда не заменит мне этот синий шёлк и этот строптивый взгляд.
Я посмотрел на неё сейчас, спящую в моих объятиях. Её лицо во сне было таким спокойным, таким беззащитным. Куда делась та колючая девчонка из офиса? Она всё ещё была здесь, внутри, но теперь она доверила мне самое ценное — свою жизнь и жизнь нашего ребенка.
Кто бы мог подумать, что я сын монстра и жертва собственного прошлого, будет бояться... занавесок. Да, занавесок! Вчера я поймал себя на мысли, что те, которые она выбрала для гостиной в нашем новом доме, слишком тонкие и могут пропускать лишний свет, который будет мешать ей отдыхать. Я, человек, который мог спать на битом стекле под огнём артиллерии, теперь заботился о качестве её сна.
Это пугало меня до усрачки.
Любовь — это слабость. Так меня учили.
Любовь — это рычаг, за который враг может потянуть, чтобы сломать тебя. И Эланио... он знал это лучше всех. Он убил мою мать именно так. Он уничтожил мою сестру, чтобы показать мне, что привязанность — это смерть.
Я невольно сжал кулаки, и Аттела во сне что-то недовольно пробормотала, теснее прижимаясь к моей груди. Я тут же расслабился. Мой отец. Этот старый ублюдок думал, что он победил, когда заставил меня смотреть на ту резню. Он думал, что выжег во мне всё человеческое. Но он ошибся. Он создал монстра, который теперь будет защищать своё гнездо с такой жестокостью, о которой Эланио и не мечтал.
За этот месяц, пока я готовил предложение, я пересмотрел все свои активы. Я перевёл миллионы на закрытые счета, о которых не знает даже Леон. Я купил остров. Настоящий остров в океане, на случай, если здесь станет слишком жарко. Я подготовил три сценария эвакуации.
Но при этом... я выбирал это кольцо.
Я вспомнил, как Катрина помогала мне. Леон смеялся надо мной, но Кэт... она понимала.
— Конрад, она не хочет просто золото, — говорила она мне две недели назад, когда мы тайно встретились в ювелирной мастерской. — Она хочет что-то, что будет кричать о том, кто ты есть. Аттела не ванильная принцесса. Ей нужен чёрный бриллиант. Сила.
Она была права. Как и всегда. Катрина стала для Аттелы той сестрой, которой у неё никогда не было, а для меня — голосом разума в этом гормональном хаосе.
— Ферро, ты нервничаешь больше, чем перед штурмом картеля в Мехико, — Леон подкалывал меня в офисе каждое утро. — Расслабься. Она беременна, она никуда не денется.
Я тогда чуть не перевернул стол.
— Она не «никуда не денется», Леон! Я хочу, чтобы она была со мной, потому что она этого хочет. А не потому, что у нас общий ребенок. Я хочу, чтобы она была моей женой. Навсегда.
Леон тогда замолчал. Он увидел в моих глазах то, что обычно видели мои жертвы перед смертью — абсолютную, непоколебимую решимость. Только в этот раз это была решимость созидать, а не разрушать.
— Ладно, — тихо сказал он. — Я помогу. Мы зачистим периметр озера. Твои люди будут стоять в оцеплении. Никто не испортит тебе этот вечер.
И вот мы здесь.
Аттела шевельнулась. Она открыла глаза — заспанные, мутные от сна, но в них тут же вспыхнула осознанность. Она посмотрела на пирс, на догорающий костер, потом на меня.
— Ты всё ещё здесь? — прошептала она. Её голос после сна был хриплым и невероятно сексуальным.
— Я всегда буду здесь, — я поцеловал её в висок. — Как ты? Малыш не буянит?
Она положила руку на живот и вдруг поморщилась.
— Кажется, он решил, что гранатовый сок был лишним. Или это она требует добавки стейка... того самого, сгоревшего.
Она рассмеялась, и этот звук был для меня лучше любой музыки.
— Знаешь... — она приподнялась на локте, глядя на кольцо на своём пальце. — Если бы мне кто-то сказал в тот первый день на складе, когда ты лапал моё плечо своими грубыми перчатками, что я буду твоей женой...
— Я бы тоже не поверил, — перебил я её. — Я думал, ты избалованная девчонка, которая ищет приключений на свою... кхм.
— Эй! — она в шутку ударила меня в грудь. — Я была стратегом!
— Ты была катастрофой, Аттела. Моей личной, прекрасной катастрофой.
Я притянул её к себе, чувствуя, как её тело расслабляется в моих руках.
— Конрад, — она вдруг стала серьезной. Её пальцы переплелись с моими. — Ты ведь понимаешь, что теперь пути назад нет? Теперь мы — цель.
— Мы всегда были целью, — я посмотрел на тёмный лес за её спиной. — Но теперь у этой цели есть зубы. И когти. Эланио может присылать кого угодно. Он может сам прийти. Но он встретит не того напуганного мальчика, которого он оставил в ту ночь. Он встретит человека, которому есть за что умирать. И ради чего жить.
Аттела прижалась ко мне, и я почувствовал, как её сердце бьётся в унисон с моим.
— Я люблю тебя, Конрад. Несмотря на твой невыносимый характер, твою манию контроля и этот ужасный сок по утрам.
— А я люблю тебя, Аттела. Больше, чем саму жизнь.
Я поднял её на руки. Огонь в чаше почти погас, оставив лишь тлеющие угли, но над озером уже начинал заниматься рассвет. Нежно-розовые и оранжевые полосы разрезали ночное небо, отражаясь в воде. Это был первый рассвет нашей новой жизни. Я нес её к машине, чувствуя её тепло, её запах, её любовь. Впереди была война, я это знал. Эланио не простит мне этого счастья. Он попытается его забрать. Но, глядя на светящийся каркас нашего будущего дома, на женщину в моих руках и на кольцо, которое теперь связывало нас крепче любых цепей, я знал — мы выстоим.
Потому что Дьяволица и её Маньяк никогда не сдаются. Они просто меняют правила игры.
И эта игра только начиналась.
Когда мы въехали во двор нашего дома, утро уже полностью вступило в свои права. Солнце золотило верхушки сосен. Я помог Аттеле выйти из машины. Она выглядела уставшей, но сияющей.
— Иди в спальню, — сказал я, забирая ключи. — Я сейчас принесу тебе воды и витамины.
— Опять твой режим? — она закатила глаза, но в этом жесте было столько нежности, что я не удержался и снова поцеловал её — прямо на пороге.
— Опять мой режим. Привыкай. Теперь это навсегда.
Она ушла наверх, а я остался внизу. Я зашёл в свой кабинет, открыл сейф и убрал пустой футляр от кольца. Мой взгляд упал на мониторы. Всё было чисто. Пока.
Я посмотрел на своё отражение в тёмном стекле окна. В глазах этого человека больше не было пустоты. Там была цель. Я достал телефон и набрал Маркуса.
— Слушаю, шеф, — отозвался тот мгновенно.
— Усиливай охрану на периметре озера. Завтра начинаем монтаж бронестекол в новом доме. И найди мне лучшего специалиста по безопасности детских комнат.
— Понял. Что-то ещё?
— Да, — я помолчал, глядя на фотографию Аттелы, которую я втайне распечатал и положил в ящик стола. — Скажи Леону, что мы начинаем фазу два. Я хочу, чтобы к концу месяца от «Черных Волков» не осталось даже воспоминаний. Я хочу голову Эланио на блюде. Или в канаве. Мне плевать. Главное — чтобы его больше не было в этом мире.
— Будет сделано, — голос Маркуса был серьезным. Он понимал: теперь это не просто бизнес. Теперь это личное.
Я поднялся наверх. Аттела уже спала, раскинувшись на нашей огромной кровати. Я снял пиджак, кобуру с пистолетом (которую положил в сейф у кровати) и лег рядом.
Я притянул её к себе, чувствуя её мерное дыхание. Завтра будет битва. Завтра будет кровь. Но сегодня... сегодня у нас был мир. И этот мир стоил всего. Я закрыл глаза, и впервые за много лет мне не снились кошмары. Мне снилось озеро, светящиеся лилии и смех маленькой девочки с глазами Аттелы и моим упрямым характером. Эвили. Наша жизненная сила.
Всё будет хорошо. Я об этом позабочусь. Лично.
***
Ну какой Милаш, это было так чувственно))
Жду ваши реакции и звездочки🤩