Глава 10
Конрад
Солнце едва пробивалось сквозь плотные жалюзи моего кабинета, разрезая пространство на тонкие полоски света и тени. Я сидел в своем кресле, откинув голову на кожаный подголовник, и массировал виски. Перед глазами плыли цифры, графики и бесконечные юридические формулировки. Работа не просто навалилась — она пыталась меня задушить. Пока Леон витал в облаках со своей Катриной, я превратился в живой калькулятор и цербера в одном флаконе. На моем столе высились три основные стопки документов.
Первая — логистика порта. Мы расширяли терминал в Генуе, и эти гребаные чиновники из комитета по строительству пытались выдоить из нас лишний миллион евро «экологических сборов». Я вычеркивал пункты, писал пометки на полях: «Проверить счета их жен. Надавить через профсоюз». Мы не занимались благотворительностью, мы строили империю.
Вторая стопка — серый импорт. Контейнеры с электроникой застряли на нейтральной полосе из-за неверной маркировки. Один звонок, одна взятка нужному человеку — и они поедут дальше. Но всё это требовало моего личного контроля. Ошибка стоила бы нам репутации «чистых» перевозчиков.
Третья — безопасность. Отчеты охраны о перемещениях конкурентов. Семья Моретти начала проявлять подозрительную активность у южных складов. Я делал пометку: «Усилить патруль. Выставить двух снайперов на вышках. Без предупреждения не стрелять, но ствол должен быть на виду».
Внезапно мой телефон, лежащий на краю стола, завибрировал. Я бросил на него короткий взгляд, ожидая очередного звонка из порта, но на экране высветилось уведомление:
«Маленькая язва».
Внутри что-то предательски дрогнуло. Я разблокировал экран.
Аттела: - Конрад, это катастрофа. Я смотрю на них уже два часа, и мои глаза отказываются делать выбор.
Конрад: - Надеюсь, ты про выбор между университетом и сном, а не про очередную порцию ерунды.
Аттела: -Очень смешно. Я про вечер. Изумрудное или классическое черное? Изумрудное делает меня похожей на лесную нимфу, а черное... ну, в черном я выгляжу так, будто иду на твои похороны. Очень соблазнительно.
Я невольно усмехнулся. Представил её, стоящую посреди горы платьев, с этим её вечно недовольным, но чертовски милым выражением лица.
Конрад: - Выбирай черное. Тебе идет траур по моему самообладанию.
Аттела: - Фи, как грубо. А если я выберу темно-синее? Под цвет твоей темно-холодной души? Или нет, скину тебе фото... хотя нет. Никаких фото до вечера. Мучайся.
Конрад: - Ты играешь с огнем, Аттела. Выбери то, в котором тебе будет удобнее бежать, если я решу увезти тебя оттуда раньше времени.
Аттела: - Ого, какие мы собственники. Ладно, «папочка», я пойду мерить жемчужное. Имей в виду, оно очень короткое.
Конрад: - Только попробуй. Я заверну тебя в свой пиджак прямо на входе.
Я отложил телефон, чувствуя, как на губах застыла непривычно теплая улыбка. Эта мелкая девчонка умудрялась пробираться сквозь мои заслоны даже через текстовые сообщения. Это было странно, непривычно... и очень по-родному. Я ловил себя на мысли, что эти её капризы по поводу цвета платья значат для меня больше, чем многомиллионный контракт с портом.
Я снова перевел взгляд на часы на запястье. Черт. Уже пять вечера. Я провел в этом кабинете почти десять часов, не замечая времени. Глаза горели от мониторов, спина затекла, но внутри пульсировало предвкушение. Быстро собрав документы в сейф и заперев его, я надел пальто. Мои движения были резкими, четкими. Образ «бизнес-машины» медленно смывался, уступая место мужчине, который сегодня вечером собирался заявить свои права на то, что ему не должно принадлежать.
Я вышел на парковку, сел в машину и с силой сжал Машина плавно выехала на трассу, разрезая вечерний поток. Я вел одной рукой, а вторая подпирала подбородок. Мои мысли снова и снова возвращались к Аттеле.
Что я творю? Я — правая рука её брата. Я человек, чьи руки по локоть в грязи, даже если я ношу костюм от Brioni. Она — свет. Она — чистота, приправленная чертовской дерзостью. Я устраиваю ей эти качели, то притягивая к себе, то отталкивая ледяным безразличием, потому что сам боюсь того, как сильно она на меня влияет. Это безумие. Каждое её слово, каждый «высунутый язык» в сторону моего горького кофе — это маленькая деталь пазла, который складывался в одну единственную картину: я не могу без неё дышать.
Сегодняшний вечер у мэра... это не просто благотворительность. Это заявление. Если я появлюсь там с ней, все поймут. Леон поймет. Наши враги поймут. Я подставляю её под удар, делая своей «уязвимостью», но в то же время я не могу позволить ей принадлежать кому-то другому. Тот парень, Рогин... одна мысль о том, что он мог прикасаться к её руке, заставляет мою кровь закипать.
«Ты — жадный ублюдок, Конрад», — пронеслось в голове.
Да, я жадный. Я хочу всё. Я хочу видеть, как она сияет в свете софитов, и хочу знать, что под этим платьем — какой бы цвет она ни выбрала — скрываются отметины, оставленные моими руками. Я хочу, чтобы она была моей полностью: от её дерзких мыслей до последнего вздоха. Подъезжая к особняку, я увидел свет в её окне. Она там. Готовится. Прячет свою нежность за слоями дорогой ткани и макияжа.
Я заглушил мотор и на мгновение остался сидеть в тишине.
— Ну что, маленькая, — прошептал я, глядя на её окно. — Посмотрим, кто из нас сегодня первым потеряет контроль.
Я вышел из машины, поправил манжеты рубашки и направился к дому. Мой шаг был уверенным. Вечер начинался, и я собирался сделать его незабываемым.
Я толкнул тяжелую дубовую дверь особняка, и она бесшумно поддалась, впуская меня в прохладный, освещенный приглушенным светом холл. На мне был безупречный черный костюм: угольно-черная рубашка, расстегнутая на пару верхних пуговиц, идеально скроенный черный пиджак, подчеркивающий ширину плеч, и такие же строгие брюки. На левом запястье тяжелым холодом ощущался платиновый хронограф Vacheron Constantin. Проходя мимо огромного зеркала, я бросил на себя короткий взгляд и, к собственному удивлению, заметил на своем лице хищную, почти белоснежную улыбку. Я предвкушал этот вечер. Предвкушал момент, когда весь этот снобистский, прогнивший до основания город увидит, кто именно стоит рядом с Конрадом Ферро.
В кармане завибрировал телефон. Эндрю, мой помощник. Я достал аппарат, смахивая экран ответа.
— Да, Эндрю. Докладывай.
— Мистер Конрад, всё готово, — его голос звучал по-деловому сухо, но я уловил нотки напряжения. — Служба безопасности проверила периметр ратуши. Списки гостей сверены. Но есть один нюанс. Люди Моретти тоже подтвердили присутствие. Сам старик не приедет, но прислал своего старшего племянника с целой свитой. Я удвоил наших людей на входах. И еще, по поводу...
Внезапно в динамике раздался резкий треск, шипение, и связь оборвалась. Тишина ударила по ушам.
— Блядь, — глухо, с раздражением выругался я, глядя на потухший экран телефона.
— Такие грязные слова для человека в таком безупречно чистом костюме, Конрад. Разве так учат разговаривать на светских приемах?
Этот голос. Бархатный, с легкой хрипотцой и той самой невыносимой, дразнящей дерзостью, от которой у меня по венам мгновенно пробежал электрический разряд.
Я замер. Медленно, словно боясь, что видение исчезнет, я повернулся и забыл, как дышать.
Аттела стояла на середине мраморной лестницы. Она выбрала черное. Длинное, струящееся платье из тяжелого шелка, которое облегало её так, словно было сшито прямо на её теле. Ткань водопадом спускалась вниз, но ровно до того момента, пока она не сделала шаг. Высокий, просто безбожно откровенный разрез обнажил её стройную ногу до самого бедра. Мой взгляд скользнул выше, и в горле пересохло. Платье держалось на двух тончайших, невесомых бретельках, которые казались настолько хрупкими, что, казалось, порвутся от одного моего тяжелого взгляда. Вырез декольте был глубоким, провокационным, открывая вид на нежную ложбинку и бледную кожу, контрастирующую с черным шелком. На ногах — убийственно высокие шпильки, подчеркивающие каждый изгиб её икр. Её темные волосы сегодня были идеально ровными, блестяще спадая на открытую спину и плечи. Макияж не кричал. Он был сдержанным, но смертельно точным: тонкие стрелки и темный карандаш делали её и без того глубокие, омутовые глаза просто гипнотическими. В них можно было утонуть и даже не пытаться спастись. На губах мерцал влажный, прозрачный блеск, который так и кричал о том, чтобы его стерли.
Я стоял, парализованный собственной одержимостью. В моей голове билась только одна мысль: «Она моя». Никаких компромиссов. Никаких рамок приличия. Эта женщина, стоящая на ступенях, была воплощением моего личного ада и рая одновременно. Я хотел набросить на неё свой пиджак, унести наверх, запереть дверь и никогда больше не выпускать в этот грязный мир. Но в то же время моё раздутое мужское эго ревело от восторга при мысли о том, что через час каждый ублюдок в радиусе километра поймет, кому принадлежит эта недосягаемая красота.
Она спустилась на последние ступени, и тихий стук её каблуков эхом отдавался в моем бешено колотящемся сердце.
— Ты собираешься что-то сказать? — она остановилась в паре шагов от меня, чуть вздернув подбородок. В её глазах плескался триумф. Она видела, что уничтожила меня одним своим видом, и ей это безумно нравилось. — Или твой словарный запас ограничивается только матом?
Я сделал медленный шаг к ней. Пространство между нами сжалось до минимума. Запах её парфюма ударил в голову, как крепкий виски.
— Мой словарный запас сейчас пытается подобрать цензурные слова, Аттела, — мой голос упал до опасного, вибрирующего шепота. Я скользнул взглядом по тонким бретелькам на её плечах. — Ты выглядишь как ходячая катастрофа для моего самоконтроля. Эти нитки... ты серьезно думаешь, что они удержат это платье, если я случайно потяну за них?
Она лукаво улыбнулась, не отводя взгляда.
— А ты планируешь за них тянуть, Конрад? Мы же идем на благотворительный вечер, а не в твой пентхаус.
— Не провоцируй меня, маленькая язва, — я подался вперед, едва не касаясь губами её виска. — Если кто-то на этом приеме посмотрит на этот разрез на твоей ноге дольше одной секунды, клянусь, я выколю ему глаза десертной вилкой. И мне будет плевать, мэр это или дон мафии.
— Какая пугающая собственность, — она тихо рассмеялась, и этот звук заставил мое сердце пропустить удар. — Но не волнуйся, папочка. Я буду смотреть только на тебя. В конце концов, кто-то же должен следить, чтобы ты не убил половину гостей.
— Ты играешь с огнем, — процедил я, борясь с желанием стереть этот дразнящий блеск с её губ прямо сейчас.
— А ты боишься обжечься? — парировала она, гордо выпрямляя спину, отчего декольте стало еще более выразительным.
Я сжал челюсти так, что скрипнули зубы, и, резко отвернувшись, подхватил с кресла её укороченное черное пальто из кашемира.
— Повернись, — скомандовал я.
Аттела послушно повернулась спиной. Я накинул пальто на её хрупкие плечи, мои пальцы намеренно задержались на обнаженной коже её шеи. Она едва заметно вздрогнула от прикосновения моих холодных рук.
— Идем. Пока я не передумал и не заставил тебя переодеться в паранджу, — сухо бросил я, направляясь к выходу.
В салоне моего «Майбаха» царил полумрак, разбавляемый лишь светом приборной панели и уличными фонарями, мелькающими за окном. Мощный двигатель ровно гудел, пожирая километры асфальта на пути к центру города. Аттела сидела рядом, откинув голову на подголовник. Пальто слегка распахнулось, и лучи неонового света скользили по её открытой ноге. Она была спокойна, уверена в себе, предвкушая красивый вечер, музыку, светские беседы.
А я... я тонул в сомнениях.
Мои руки сжимали кожаный руль с такой силой, что побелели костяшки. Мой аналитический мозг, натренированный годами выживания в криминальном мире, просчитывал варианты. Правильно ли я делаю? Я вывожу её в свет. Я ставю на неё метку: «Женщина Конрада Севера». С одной стороны, это защитит её от мелких сошек. Никто в здравом уме не посмеет к ней подойти. Но с другой... Моретти будут там. Это не просто бизнесмены, это ублюдки, которые не знают правил честной игры. Если между нашими семьями сегодня вспыхнет искра, этот светский раут превратится в бойню. Я закрыл глаза на долю секунды, и перед моим внутренним взором пронеслась кошмарная картина: хрустальные люстры разлетаются вдребезги под градом пуль, крики, кровь на мраморном полу... И Аттела. Её чистое, черное платье, испачканное в крови.
Мое сердце сжалось от ледяного ужаса. Я не хотел, чтобы она видела это. Я всегда оберегал её от той грязи, в которой мы с Леоном варились каждый день. Она не знала запаха свежего пороха и вида простреленных черепов. Она была моим единственным чистым светом, и сейчас я вез этот свет прямо в логово стервятников.
— Конрад? — её голос вырвал меня из мрачных мыслей. Она повернулась ко мне, её темные глаза внимательно изучали мой напряженный профиль. — У тебя такое лицо, будто мы едем не на праздник, а на казнь. Что-то случилось?
— Всё в порядке, — солгал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Я не мог показать ей свой страх. Мой страх за неё.
— Не ври мне, — она нахмурилась и потянулась рукой, легко коснувшись моего локтя. От этого простого жеста внутри меня всё перевернулось. — Я же вижу. Ты весь напряжен. Это из-за платья? Я могу запахнуть пальто посильнее...
Её наивность, её готовность пойти на уступки ради моего спокойствия пробили во мне огромную брешь. Я глубоко вздохнул, перехватывая её руку и переплетая свои пальцы с её. Её ладонь была такой маленькой и теплой.
— Дело не в платье, Аттела, — тихо ответил я, не глядя на неё, потому что иначе я бы просто развернул машину. — Дело в том мире, куда мы сейчас едем. Там не будет друзей. Там будут акулы, которые улыбаются тебе в лицо, а за спиной держат нож. Я просто... я не хочу, чтобы их грязь коснулась тебя.
Аттела замолчала. Её пальцы в моей руке сжались чуть крепче.
— Я не стеклянная кукла, Конрад, — её голос был твердым, без капли страха. — Я Дрейвен. И я еду туда с тобой. Если там будут акулы, значит, они увидят, что я не боюсь их. Потому что самая опасная акула в этом городе сейчас держит меня за руку.
Я медленно повернул к ней голову. В её глазах не было ни тени сомнения. Только слепая, абсолютная вера в меня.
— Безумная девчонка, — прошептал я, чувствуя, как на губах сама собой расцветает искренняя улыбка, и поднес её руку к своим губам, оставляя легкий поцелуй на костяшках её пальцев. — Хорошо. Но помни одно правило: от меня ни на шаг. Поняла?
— Ни на шаг, папочка, — хитро промурлыкала она, снова возвращаясь к своему дерзкому тону, который сводил меня с ума. Я усмехнулся, вдавливая педаль газа. Что ж, если сегодня суждено случиться бойне, я выжгу этот зал дотла, но с её головы не упадет ни один волос. Город за окном превратился в размытые полосы неоновых огней, но внутри «Майбаха» время словно замедлилось, густея от аромата её духов и нескончаемого потока слов. Аттела не умолкала ни на секунду. Всё то напряжение, которое я чувствовал мгновение назад, весь этот холодный расчет и страх перед возможной перестрелкой начали медленно отступать, вытесняемые её живой, искрящейся энергией.
— Конрад, ты просто не представляешь, какой это был ад! — она активно жестикулировала, и тонкая бретелька её платья опасно соскальзывала с плеча при каждом резком движении. — Я обошла три бутика. Три! В первом на меня посмотрели так, будто я пришла просить милостыню, а не покупать платье по цене небольшого острова. А во втором... Боже, там была одна консультантка, она предложила мне розовое. Розовое, Конрад! С рюшами! Я чуть не высказала ей всё, что думаю о её вкусе и о том, куда ей стоит засунуть эти рюши.
Я слушал её, и мои губы сами собой растягивались в улыбке. Это было так... по-детски искренне и одновременно так по-взрослому дерзко. Я смотрел на дорогу, лишь изредка бросая взгляд на её профиль, освещенный пролетающими мимо фонарями.
— И что же ты ей ответила? — негромко спросил я, поддерживая диалог. Мне просто хотелось, чтобы она продолжала говорить. Её голос был моим якорем.
— Я сказала, что если она еще раз принесет мне что-то, напоминающее сахарную вату, я заставлю её съесть этот ценник! — Аттела возмущенно фыркнула, поправляя волосы. — А потом я увидела его. Черное. Оно висело в самом углу, как будто ждало меня. Но ты бы видел, как я психовала из-за этих туфель! Они жали в подъеме, я чуть не расплакалась прямо в примерочной. Сидела на этом дурацком пуфике и думала: «Всё, я никуда не еду, пусть Конрад идет один со своим помощником или кем угодно».
— Но ты здесь, — заметил я, перехватывая руль поудобнее. — Значит, туфли капитулировали?
— Они не просто капитулировали, они признали во мне свою госпожу, — она победно усмехнулась, бросив на меня быстрый взгляд. — Хотя я потратила сорок минут только на то, чтобы нарисовать эти стрелки. Мои руки тряслись так, будто я собираю бомбу, а не иду на вечер к мэру. Десять раз стирала!Если бы ты зашел ко мне в комнату в тот момент, ты бы узнал о себе много нового, потому что я была готова обвинить в своих кривых стрелках даже тебя.
Я не выдержал и негромко рассмеялся. Тепло в груди окончательно вытеснило холодный свинец тревоги.
— Я бы с радостью принял этот удар на себя, маленькая. Главное, что результат... — я на секунду замолчал, подбирая слово, — ...убийственный.
— Правда? — она вдруг притихла, и в её голосе проскользнула тень той самой уязвимости, которую она так тщательно скрывала за своей колючестью. — Я не слишком... открыто выгляжу? Леон бы точно заставил меня надеть водолазку.
— Для Леона ты всегда останешься ребенком в песочнице, — я плавно повернул руль, сворачивая к площади, где уже виднелись огни ратуши и вспышки камер. — Но сегодня ты — со мной. Ты выглядишь именно так, как должна выглядеть женщина, стоящая рядом со мной. И нет, ты не слишком открыта. Ты ровно настолько прекрасна, чтобы вызвать у меня желание убить любого, кто посмеет об этом подумать слишком громко.
Аттела замолчала, переваривая мои слова. Я видел, как она глубоко вздохнула, выпрямляя спину. Её пальцы, до этого нервно теребившие край пальто, замерли. Мы приближались к главному входу. Толпа фотографов, охрана в черных костюмах, блеск дорогих лимузинов — всё это напоминало сцену из фильма, где за красивой картинкой скрывается оскал хищника. Я нажал на тормоз, и машина плавно остановилась прямо у красной дорожки. Я заглушил двигатель. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь отдаленным гулом толпы снаружи. Я медленно повернул голову к Аттеле.
— Слушай меня внимательно, — произнес я серьезно. — Там, за этой дверью, начнется игра. Будет много людей, много фальшивых улыбок. Но я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось, я рядом. Ты — моя ответственность. И ты — моя гордость сегодня.
Я ожидал увидеть в её глазах страх. Хотя бы тень сомнения. Но когда наши взгляды встретились, я замер. В её темных, почти черных омутах не было ни грамма испуга. Только чистая, концентрированная дерзость. Тот самый огонь Северов, который не гаснет даже под дулом пистолета. Она смотрела на меня с вызовом, будто спрашивая: «Ну, чего ты ждешь? Идем и покажем им всем».
— Я знаю, Конрад, — её голос был тверд как сталь. — Меньше слов. Больше дела. Или ты боишься, что я затмлю тебя на этой дорожке?
Я усмехнулся.
Моя девочка.
Моя сумасшедшая, бесстрашная девочка.
— Я на это очень надеюсь.
Я открыл свою дверь и вышел из машины. Вечерний воздух мгновенно ударил в лицо, принося с собой шум голосов и запах дорогих сигар. Я поправил пиджак, застегивая одну пуговицу, и не спеша обошел «Майбах». Вспышки камер начали слепить, но я не обращал на них внимания. Для меня существовала только одна цель. Я распахнул пассажирскую дверь. Аттела сидела внутри, и свет уличных фонарей красиво подчеркивал изгиб её шеи и блеск её платья. Я протянул ей руку — ладонью вверх, приглашая её вступить в этот мир вместе со мной.
— Готова, kalbimin hanımı? — негромко спросил я, глядя ей прямо в глаза.
Она на секунду задержала дыхание, а затем уверенно вложила свою тонкую, теплую ладонь в мою широкую руку. Её пальцы слегка сжали мои, и этот жест сказал мне больше, чем любая клятва верности.
— Всегда готова, Конрад, — прошептала она.
Я помог ей выйти. Когда её каблук коснулся красной дорожки, а разрез платья на мгновение взметнулся от ветра, я услышал, как толпа вокруг на секунду притихла, а затем вззорвалась шепотом и щелчками затворов. Я собственнически приобнял её за талию, притягивая к себе так близко, что чувствовал тепло её тела. Всё только начиналось. И я знал — именно сегодня маски будут сброшены. Именно сегодня я поставлю точку во всех спорах о том, чья она. Зал ратуши встретил нас оглушающим блеском хрустальных люстр, звоном бокалов и фальшивыми улыбками, приклеенными к лицам самых влиятельных и самых гнилых людей этого города. Как только мы переступили порог, я почувствовал, как воздух вокруг нас мгновенно сгустился. Музыка, игравшая на фоне, казалось, стала тише, когда десятки взглядов устремились в нашу сторону.
И каждый второй мужской взгляд, блядь, падал на этот бесконечный разрез на её черном шелковом платье. Моя челюсть сжалась с такой силой, что я услышал хруст собственных зубов. Ревность — липкая, черная, первобытная — захлестнула меня с головой. Моя рука на талии Аттелы инстинктивно сжалась крепче, притягивая её так близко, что наши бедра соприкасались при каждом шаге. Я хотел вырвать глаза каждому ублюдку, который смел смотреть на её обнаженную кожу, на её ключицы, на её губы. Я сканировал толпу, как хищник, готовый в любую секунду разорвать глотку первому, кто осмелится подойти слишком близко.
Но Аттела... Она была невероятна.
Вместо того чтобы сжаться или испугаться этого внимания, она расцвела. Она шла рядом со мной с королевской грацией, гордо подняв подбородок. Её пальцы, лежавшие на моем предплечье, слегка поглаживали темную ткань моего пиджака, посылая успокаивающие импульсы прямо в мой воспаленный мозг.
— Сделай лицо попроще, Конрад, — прошептала она, не меняя своей ослепительной, вежливой улыбки, предназначенной для публики. — Ты выглядишь так, будто собираешься расстрелять оркестр. Они смотрят, потому что я с тобой. Пусть смотрят и завидуют.
Её слова, её уверенность действовали на меня как ледяной душ. Я глубоко вдохнул её запах — персики и что-то неуловимо дерзкое — и заставил свои мышцы немного расслабиться.
— Они смотрят, потому что у них нет инстинкта самосохранения, маленькая, — процедил я сквозь зубы, но моя хищная улыбка вернулась на место. — Но ты права. Пусть завидуют.
Мы не успели пройти и десяти метров, как к нам начали слетаться стервятники. Первым нарисовался мэр собственной персоной — тучный мужчина с потным лбом и бегающими глазками, в сопровождении своей безликой жены.
— Господин Ферро! Какая честь, — мэр протянул мне влажную руку, которую я пожал с профессиональной холодностью. — А кто эта очаровательная спутница? Вы скрывали от нас такую жемчужину!
— Аттела Дрейвен, — ровным тоном представил я её, намеренно выделяя фамилию, чтобы сразу расставить все точки. — Сестра моего партнера и моя... спутница на этот вечер.
— О, семья Дрейвен! Наслышан, наслышан, — засуетился мэр. — Конрад, я надеялся обсудить с вами новые квоты на портовые склады...
Я уже собирался жестко оборвать его, напомнив, что сегодня не рабочая встреча, но Аттела плавно перехватила инициативу.
— Господин мэр, — её голос прозвучал как бархат, скрывающий стальное лезвие, — разве можно в такой прекрасный вечер, под аккомпанемент Штрауса, говорить о пыльных складах? К тому же, Конрад сегодня пообещал мне, что ни одной цифры не сорвется с его губ. Не заставляйте его нарушать обещание, данное даме, иначе мне придется жаловаться вашей супруге на то, как вы эксплуатируете гостей.
Жена мэра тихо рассмеялась, а сам чиновник густо покраснел, отступая.
— О, конечно-конечно! Прошу прощения, синьора. Наслаждайтесь вечером!
Когда они отошли, я наклонился к её уху.
— Жаловаться его супруге? Серьезно? — я тихо усмехнулся, чувствуя невероятную гордость.
— Ты хотел сказать ему «иди на хер», Конрад. Я просто перевела это на светский язык, — она лукаво подмигнула мне, беря бокал шампанского с подноса проходящего мимо официанта. — Я же говорила, что со мной тебе будет проще.
Следующие сорок минут превратились в череду диалогов. К нам подходили бизнесмены, партнеры, конкуренты. И каждый раз, когда кто-то из них пытался загнать меня в угол неудобным вопросом или слишком откровенно пялился на декольте Аттелы, она вступала в игру. Она отбивала их словесные выпады с такой изящной колкостью, что я мог только молча восхищаться. Она была моим идеальным щитом и моим самым острым мечом.
— Конрад, рад видеть, — к нам подошел Антонио, скользкий владелец сети казино. Его взгляд сально прошелся по ноге Аттелы, выглядывающей из разреза. — Не знал, что вы предпочитаете такие... изысканные формы развлечений.
Моя рука метнулась к внутреннему карману пиджака, где покоился холодный металл «Глока», но Аттела опередила меня. Она мило улыбнулась Антонио, сделав глоток шампанского.
— Изысканные формы требуют изысканного вкуса, Антонио, верно? — пропела она. — Жаль, что в ваших казино единственное развлечение — это дешевый виски и подкрученные рулетки. Конрад предпочитает играть только по-крупному. И только там, где ставки реальны.
Антонио побледнел, пробормотал что-то невнятное и быстро ретировался.
— Один — ноль в твою пользу, маленькая, — прошептал я, прижимая её к себе так крепко, что она тихонько пискнула. — Я начинаю думать, что мне нужно брать тебя на каждые переговоры.
— Только если ты будешь покупать мне платья за каждый удачный контракт, — фыркнула она, но я видел, как сияют её глаза.
Но наше спокойствие не могло длиться вечно. Толпа внезапно расступилась, словно грязная вода перед кораблем, и к нам направился Энцо Моретти — племянник старого дона. Высокий, с зализанными черными волосами и шрамом на скуле, он излучал опасность и самоуверенность ублюдка, которому всё сходит с рук. За его спиной маячили двое громил. Мои мышцы мгновенно окаменели. Я чуть задвинул Аттелу себе за спину, закрывая её своим телом.
— Ферро, — Энцо остановился напротив, кривя губы в подобии улыбки. — Какая неожиданность. Думал, ты сидишь в порту, считаешь свои контейнеры.
— Моретти, — ледяным, мертвым голосом ответил я. — Я умею совмещать приятное с полезным. В отличие от тебя.
Энцо сделал полшага в сторону, пытаясь разглядеть Аттелу за моим плечом, но моя спина четно закрывала её настолько что приходилось обойти сзади чтобы увидеть. Его сальный взгляд скользнул по её лицу, и меня накрыло такой яростью, что перед глазами начала пульсировать красная пелена.
— Красивая птичка, — протянул он. — Очень красивая. Знаешь, Конрад, в нашем бизнесе такие красивые вещи часто бьются. Или сгорают. Ты уверен, что не боишься потерять то, что прячешь за своей спиной?
Это была прямая угроза. Моя рука уже легла на рукоять пистолета. Я был готов прострелить ему коленную чашечку прямо здесь, на глазах у всего гребаного бомонда. Я убью его. Медленно. Но тут теплая ладонь Аттелы легла на мою сжатую в кулак руку. Её пальцы нежно, успокаивающе погладили мои напряженные костяшки.
— Птички, которые выросли на севере, Энцо, не горят, — её голос прозвучал абсолютно спокойно, без капли дрожи. Она вышла из-за моей спины, встав со мной плечом к плечу. — Они выклевывают глаза тем, кто пытается их тронуть. Приятного вечера.
Она потянула меня за руку, уводя от остолбеневшего Моретти. Я позволил ей увести себя, но мой мозг уже работал на опережение. Энцо не бросает слов на ветер. Вечер не закончится просто обменом любезностями. Он закончится либо поножовщиной, либо пожаром. Я скользнул взглядом по периметру зала. На горизонте, у выходов и возле балконов, я наконец увидел своих людей. Эндрю стоял у левой колонны, его лицо было напряжено. Он едва заметно кивнул мне и сунул руку под пиджак.
Началось.
Я не стал ждать. Инстинкты, вбитые годами выживания, сработали быстрее мысли. Я увидел, как один из людей Моретти на противоположном конце зала вскидывает руку с зажатым в ней оружием. Первая пуля со свистом пролетела в миллиметре от моего уха, снося хрустальный бокал с подноса официанта прямо позади нас.
— Ложись! — рявкнул я.
Одним мощным, первобытным рывком я схватил Аттелу за талию, сбивая её с ног, и одновременно свободной рукой схватился за край тяжелого банкетного стола, уставленного едой и льдом. Я рванул его на себя и вверх. Стол с грохотом перевернулся, посуда полетела во все стороны осколками, а мы с Аттелой рухнули на мраморный пол, укрытые толстой деревянной столешницей.
Зал взорвался криками и беспорядочной стрельбой. Мои люди открыли ответный огонь.
— Конрад, твою мать! — заорала Аттела, пытаясь выпутаться из складок своего черного платья. Она тяжело дышала, её идеальная прическа растрепалась, а в глазах полыхала смесь шока и дикой ярости. — Мое платье! Моя нога! Ты меня чуть не убил этим гребаным столом!
Несмотря на свист пуль над нашими головами, я не смог сдержать кривой усмешки. Моя сумасшедшая девочка. Вокруг бойня, а она матерится на меня из-за платья.
— Лучше синяк от стола, чем пуля в твоей голове, маленькая язва! — крикнул я ей в ответ, выхватывая свой «Глок». Я проверил, нет ли на ней крови. Цела. Слава богу, цела.
Напряжение внутри меня закрутилось в тугую пружину. Я должен вытащить её отсюда любой ценой. Я высунулся из-за края стола и сделал два точных выстрела. Один из громил Моретти рухнул на пол, схватившись за простреленное плечо.
— Сиди здесь! Не высовывайся! — рыкнул я, прижимая её голову к полу, пока пули в щепки разносили край нашего укрытия.
Стрельба была хаотичной. Мои люди теснили ублюдков Энцо к выходу, но те огрызались огнем. Я методично, с холодным расчетом стрелял по теням, прикрывая отход Эндрю, который пытался пробиться к нам. Адреналин глушил звуки, оставляя только стук моего сердца и хриплое дыхание Аттелы рядом. Вдруг она замерла. Её пальцы впились в рукав моей рубашки с такой силой, что я поморщился.
Она принюхалась, резко подняв голову. Её расширенные от ужаса глаза встретились с моими.
— Конрад... — её голос дрогнул, прорезаясь сквозь какофонию выстрелов. — Почему... почему воняет горелым?
Всё встало на свои места. Угроза Энцо. «-Или сгорают».
Я резко обернулся назад, туда, где находились массивные портьеры главного входа. Густой, едкий черный дым уже клубами валил из-под дверей, и языки оранжевого пламени жадно слизывали тяжелую ткань. Они не просто хотели нас перестрелять. Они заперли нас и подожгли ратушу.
— Блядь, — выдохнул я, понимая, что наша главная проблема теперь — не пули Моретти. Наша проблема — это смерть в огне.
Дым становился невыносимым. Он полз по мраморному полу густыми, маслянистыми змеями, забираясь в легкие и разъедая глаза. Грохот выстрелов сливался в сплошную, оглушающую какофонию, но я слышал только надрывный кашель Аттелы рядом с собой. Она сидела на корточках за перевернутым столом, зажимая рот и нос краем своего кашемирового пальто, и её глаза, слезящиеся от едкого запаха гари, метали молнии.
— Я сейчас сдохну в этом блядском дыму, Конрад! — прохрипела она, её голос срывался от кашля и злости. — Мы не можем сидеть здесь вечно!
Я высунулся из-за укрытия, посылая две пули в сторону колонны, где прятался один из ублюдков Моретти. Мой пистолет раскалился. У меня оставалась половина обоймы, а огонь уже начал отрезать нам путь к центральному выходу. Эндрю и еще двое моих людей пытались подавить их огнем, но один из громил, огромный, как скала, с автоматом наперевес, начал обходить нас с фланга. Если он зайдет за наш стол — нам конец. Я лихорадочно перезаряжал «Глок», когда краем глаза заметил движение.
Рядом с нами, в метре от перевернутого стола, лежал труп охранника мэра, а рядом с его безвольной рукой тускло поблескивал брошенный пистолет. Я не успел даже вдохнуть, как Аттела, моя маленькая, изнеженная Аттела, которая еще полчаса назад психовала из-за неровных стрелок на глазах, рванула вперед. Она схватила этот чертов пистолет так уверенно, будто это была сумочка от Шанель.
И она встала.
В полный рост.
Прямо под перекрестный огонь.
Мое сердце остановилось. Физически, блядь, перестало биться. Кровь заледенела в венах.
— Аттела, блядь, сядь на место! — мой голос сорвался на первобытный рык, в котором смешались абсолютный ужас и дикая ярость.
Я бросился к ней, вытягивая руку, чтобы схватить её за бедро и с силой швырнуть обратно на пол, но не успел.
Громила с автоматом выскочил из-за колонны, вскидывая оружие. Я видел, как его палец ложится на курок. Время растянулось, превратившись в густую смолу. Аттела не дрогнула. Её изящные руки, закованные в черные бретельки, подняли тяжелый пистолет. Никакой паники. Никаких колебаний. Только холодный, смертоносный расчет в её темных глазах.
Бах.
Звук этого выстрела показался мне громче, чем весь предыдущий хаос. Громила Моретти дернулся, его голова откинулась назад, и он мешком рухнул на пол. Прямо между его глаз зияла аккуратная, смертельная дыра. Я замер, стоя на одном колене, моя рука так и застыла в воздухе в миллиметре от её платья. Мой мозг отказывался обрабатывать информацию. Шок был такой силы, что меня буквально парализовало. Моя девочка. Сестра моего лучшего друга. Женщина, которую я хотел спрятать от этого мира, только что с ледяным спокойствием прострелила башку профессиональному убийце.
Аттела опустила пистолет, поморщилась от отдачи и, переведя на меня взгляд своих невероятных глаз, раздраженно бросила:
— Чего уставился? Я говорила, что птички с севера выклевывают глаза. А теперь пошли отсюда, пока мы не сгорели!
Её слова вывели меня из ступора. Огонь уже лизал край скатерти нашего укрытия. Инстинкты снова взяли верх. Я подскочил к ней, выбил пистолет из её рук, чтобы она случайно не прострелила ногу мне, и, не говоря ни слова, подхватил её на руки.
— Эй! Конрад, пусти меня, я на каблуках, но ходить еще умею! — возмутилась она, забившись в моих руках.
— Заткнись и держись за шею! — рявкнул я, прижимая её к своей груди так крепко, словно боялся, что она растворится в этом дыму.
Я рванул к выходу. Мои ноги переступали через обломки, осколки стекла хрустели под подошвами туфель. Я бежал сквозь горящий холл, чувствуя, как жар пламени обжигает кожу лица, но мне было плевать. Главное — вынести её. Аттела, болтаясь в моих руках, не замолкала ни на секунду.
— Ты сумасшедший! Ты мне сейчас ребра сломаешь! Осторожно, там балка падает! Конрад, если на мое платье попадет хоть искра, я заставлю тебя лично его перешивать!
Её нравоучения вперемешку с кашлем били по моим натянутым нервам. Мы выскочили на улицу, пробившись сквозь боковую дверь, которую Эндрю успел высадить ногой. В лицо ударил спасительный, ледяной ночной воздух. Вокруг выли сирены полиции и пожарных, небо было озарено красными всполохами.
Я пронес её еще несколько десятков метров, подальше от горящего здания, и резко поставил на ноги в тени какого-то переулка.
Едва её шпильки коснулись асфальта, её прорвало. Адреналин отпустил, сменившись диким психозом.
— Это был пиздец, Конрад! — она начала мерить шагами асфальт, размахивая руками. Её идеальная прическа растрепалась, на щеке мазок сажи, но она выглядела божественно. — Ты обещал мне светский раут! Ты обещал мне скучных чиновников! А в итоге я ползала на карачках под пулями, дышала горелой синтетикой и... Боже мой, я убила человека! Мое платье пахнет костром, мои волосы воняют порохом, а ты...
Мой контроль, который и так держался на одной тонкой, изгрызенной нитке, лопнул с оглушительным треском. Я больше не мог слушать её панику. Я больше не мог сдерживать того зверя, который рвался наружу с того самого момента, как увидел её на лестнице. Я шагнул к ней. Один хищный, непреодолимый рывок — и я схватил её за талию, впечатывая в свое тело так жестко, что она ахнула, потеряв дар речи. Мои пальцы зарылись в её растрепанные волосы на затылке, запрокидывая её голову.
— Ты говоришь слишком много, маленькая язва, — хрипло, прямо в её приоткрытые губы, выдохнул я.
И я поцеловал её.
Это не было нежно. Это не было романтично. Это было грубо, собственнически, на грани жестокости. Я впился в её губы, сминая их, выбивая из неё весь кислород, все слова, все страхи. Я хотел выжечь из неё воспоминания об этом вечере и оставить только себя. Мой язык властно вторгся в её рот, сплетаясь с её, пробуя на вкус пепел, сладкое шампанское и её терпкий блеск для губ. Она замерла на долю секунды, шокированная моим напором. А потом... потом моя девочка ответила. Её руки, секунду назад отталкивающие мою грудь, вдруг скользнули на мои плечи, впиваясь ногтями в ткань пиджака. Она ответила мне с такой же дикой, необузданной яростью. Это была борьба за доминирование, танец на лезвии ножа. Она сжала зубы, и я почувствовал резкую, отрезвляющую боль — она прокусила мне нижнюю губу. Металлический привкус моей собственной крови смешался с нашей слюной.
Глухой, утробный стон вырвался из моей груди. Это свело меня с ума окончательно.
Я с трудом оторвался от её губ, тяжело, загнанно дыша. Моя грудь вздымалась, прижатая к её. Я медленно поднял руку и большим пальцем провел по её припухшей, покрасневшей нижней губе, размазывая по ней каплю своей крови.
— Моя дьяволица... — прошептал я, и мой голос вибрировал от нескрываемого желания.
Я посмотрел в её глаза. И в этот момент, на фоне пылающего здания, в свете мигалок и искр, я увидел именно то, что так отчаянно хотел найти. Я не увидел там испуганной девочки. Я не увидел там сестры Леона. Я увидел в её зрачках черную бездну абсолютной покорности, смешанной с таким же диким, всепоглощающим огнем, который сжигал меня самого. В них была жажда. Голод. Она не боялась меня. Она не боялась моей тьмы, потому что внутри неё жила такая же. Она принадлежала мне, полностью, каждой своей клеточкой, каждым дерзким словом. И она это знала.
Этого взгляда мне хватило, чтобы потерять остатки рассудка.
Через секунду я снова прильнул к её губам. Но теперь всё было иначе. Жадность сменилась глубоким, тягучим смакованием. Я ласкал её губы своими, медленно, изучающе, скользя языком по её зубам, выпивая её стоны. Я не скрывал своего желания — оно пульсировало в каждой моей мышце, в том, как мои руки крепко, почти до синяков, сжимали её талию и бедра, не оставляя между нами ни миллиметра свободного пространства. Аттела тихо застонала мне в рот, её пальцы запутались в моих волосах, притягивая меня еще ближе, словно пытаясь слиться со мной воедино. Этот звук прострелил меня насквозь. Я целовал её так, словно завтра не наступит. Словно мир вокруг нас не рушился, а существовал только для того, чтобы быть фоном для этого момента.
Когда нам обоим стало катастрофически не хватать воздуха, я медленно, нехотя разорвал поцелуй. Мы стояли в темноте переулка, тяжело дыша, соприкасаясь лбами. Я чувствовал, как бешено колотится её сердце о мою грудь. За нашей спиной с грохотом обвалилась часть крыши ратуши, выбрасывая в ночное небо сноп золотых искр.
Я усмехнулся, глядя в её затуманенные, расширенные глаза, и моя кровь на её губах сводила меня с ума.
— Ну что, — мой голос был хриплым, пропитанным цинизмом и нежностью одновременно. — Стрелять ты, как выяснилось, умеешь отменно. А вот твой язык... он такой же острый на вкус, как и твои слова. Надеюсь, ты не планируешь откусить мне его в следующий раз?
Она тяжело сглотнула, пытаясь выровнять дыхание, но её подбородок мгновенно вздернулся вверх. Тот самый огонь вспыхнул с новой силой.
— Это зависит только от того, Конрад, — она дерзко облизнула свои припухшие губы, слизывая мою кровь, и от этого простого жеста у меня потемнело в глазах, — насколько хорошо ты будешь себя вести. И, судя по тому, что ты только что сделал... тебе придется очень долго вымаливать у меня прощение за испорченный макияж.
Я тихо рассмеялся, глубоким, искренним смехом, который, казалось, я забыл, как звучит. Я не отпускал её. Мои руки всё так же крепко держали её в кольце, прижимая к себе, пока за нашими спинами догорал старый мир, уступая место нашему, новому.
— Я готов вымаливать его всю жизнь, маленькая. Всю жизнь.
Позади нас с ревом обрушилась еще одна балка, выбрасывая в ночное небо целый столб искр, которые кружились в воздухе, словно огненные светлячки. Жар от пылающего здания ратуши бил в спину, но я чувствовал лишь холодный, пронизывающий трепет, глядя в глаза женщины, которую держал в своих руках. Я смотрел на Аттелу, и в моей голове, обычно четкой и холодной, как операционная система, царил абсолютный хаос.
"-Она стоит здесь, в моих руках, на фоне этого гребаного пепелища, и она — самое прекрасное и самое пугающее, что я когда-либо видел. Я изучал её лицо, каждую черточку, теперь запятнанную сажей и моей кровью, и чувствовал, как внутри меня тектоническими пластами сдвигается всё, во что я верил раньше. Я всегда считал, что моя задача — оберегать её, держать в золотой клетке, подальше от того дерьма, которым пропитана моя жизнь. Я хотел, чтобы она оставалась той дерзкой, капризной девчонкой, которая спорит о цвете платья и дует губы из-за остывшего латте. Но сейчас, глядя в эти бездонные зрачки, в которых плясали отблески настоящего пожара, я понимал: я ошибался. Глупо и фатально. Ты не жертва, Аттела. Ты никогда ею не была. Меня накрыло осознанием того, что я только что увидел. Она не просто выстрелила — она сделала это с ледяной решимостью хищника. В тот момент, когда она подняла пистолет, в ней проснулось что-то древнее, что-то, что течет в её жилах и, как выяснилось, в моих собственных. И это пугало меня до дрожи в коленях, потому что теперь я видел в ней не «проблему», которую нужно решить, а зеркало. Свое собственное отражение. Такую же тьму, такую же готовность уничтожать ради того, что тебе дорого.
"-Что я наделал? — эта мысль пульсировала в висках в такт сиренам. — Я привел её сюда, думая, что я контролирую ситуацию. Я думал, что я здесь бог и дьявол в одном лице, способный защитить свой маленький свет от большой бури. А в итоге буря оказалась внутри неё. Я чувствовал вкус своей крови на её губах, и этот металлический привкус был слаще любого самого дорогого вина. Это была печать. Наш личный договор, скрепленный порохом и огнем. Я смотрел на её припухшие губы и думал о том, что теперь моя жизнь никогда не будет прежней. С этого момента я не просто партнер её брата. Я не просто охранник.
Я — соучастник её падения.
Или её вознесения.
"-Я хочу тебя уничтожить и одновременно хочу возвести тебе трон на костях всех наших врагов, — думал я, не в силах отвести взгляд. — Я хочу спрятать тебя в самом глубоком подвале своего дома, чтобы никто и никогда не увидел этого огня в твоих глазах, потому что он принадлежит только мне. И в то же время я готов встать за твоей спиной, пока ты будешь сжигать этот город дотла."
Ревность, которая душила меня в зале, сменилась чем-то более тяжелым и густым. Это было чувство обладания, доведенное до абсолюта. Она смотрела на меня так, будто знала каждую мою позорную мысль. Будто она видела насквозь всю мою напускную жесткость и знала, что прямо сейчас я — её раб. Что я стою на коленях в своей душе, хотя внешне остаюсь несокрушимой скалой. Моя дьяволица. Мой персональный ад. Я видел, как вздымается её грудь под этим разорванным шелком, и мне хотелось снова впиться в её губы, чтобы почувствовать, как она кусает меня, как она борется со мной, как она принимает мою власть и одновременно забирает её себе. В её глазах была не просто дерзость — там была бездна. И я был готов прыгнуть в неё без парашюта, зная, что внизу меня ждет только смерть или вечность с ней.
"-Леон убьет меня, — мелькнула мимолетная, почти смешная мысль. — Он доверил мне самое ценное, а я превратил это «ценное» в соучастницу убийства и поцеловал её на фоне горящей ратуши. Но, видит бог, я бы сделал это снова. Тысячу раз снова."
Я заставил себя разжать руки, хотя каждая мышца протестовала против этого. Но я не отпустил её до конца, оставив свои ладони на её талии, чувствуя пальцами жар её тела сквозь тонкую ткань.
— Ты понимаешь, что мы только что сделали? — мой голос звучал так, будто я наглотался битого стекла. Это был не вопрос. Это была констатация факта.
Аттела лишь чуть склонила голову набок, и искра от пожара пролетела совсем рядом с её лицом, подсвечивая торжествующую улыбку на её губах.
— Мы сожгли мосты, Конрад, — ответила она, и в её голосе я услышал ту же первобытную силу, что чувствовал в себе. — И, кажется, мне очень нравится, как они горят.
Я смотрел на неё и понимал: я пропал. Окончательно и бесповоротно. И это было лучшее чувство в моей жизни.
— Пошли, — я наконец нашел в себе силы отстраниться, но тут же крепко взял её за руку, переплетая наши пальцы так сильно, что это причиняло почти приятную боль. — Нам нужно уходить, пока полиция не оцепила квартал. И у нас впереди очень длинная ночь. Тебе придется объяснить мне, где ты так научилась стрелять, маленькая язва.
Я повел её к машине, чувствуя, как адреналин сменяется тяжелым, вязким предвкушением. Мы уходили от пожара, но я знал — настоящий пожар мы увозим с собой. В моей машине. В моей голове. В моем сердце, которое теперь принадлежало этой девчонке с пистолетом в руках и кровью на губах.
***
Ну что как вам такое? Жду реакции в комментариях и здвездочки)
Спасибо что вы рядом и читаете то что я пишу, очень приятно, всех 🫂