Глава 8
Конрад
В ту ночь, когда я вошел в её комнату, я был на грани. Запах холодного воздуха из открытого окна смешался с ароматом её духов — персики и дождь. Она спала, или мастерски притворялась. Я замер в дверях, глядя, как вздымается её грудь под одеялом. Внутри меня рычал зверь, требуя сорвать это одеяло и забрать то, что принадлежит мне по праву обладания её душой. Я подошел ближе. На тумбочке лежала та самая записка. Она хранила её. Эта маленькая язва хранила кусок бумаги от человека, которого она якобы ненавидела. В этот момент я почувствовал такую вспышку нежности, что она едва не выбила у меня почву из-под ног. Я наклонился, заправил прядь её волос за ухо. Мои пальцы дрожали — убийца, чья рука не дрогнет при выстреле в упор, дрожал от близости спящей девчонки.
— С твоим совершеннолетием, маленькая, — прошептал я, и этот шепот показался мне криком.
Когда мои губы коснулись её щеки, я почувствовал, как мир вокруг рухнул. Это был приговор. Я поцеловал её, и это было слаще любого триумфа и горше любого поражения. Я чувствовал, что она не спит. Я чувствовал, как забилось её сердце. И я ушел, потому что если бы я остался еще на минуту — я бы содрал с себя одежду и похоронил бы нас обоих в этой постели, наплевав на Леона, на правила и на саму жизнь. Букет еоторый я подарил ей в прошлом году. Мой манифест. Черные розы вокруг и лишь одна белая в центре - это была моя единственная попытка сказать ей правду, не раскрывая рта.
Чернота — это я. Это мир вокруг нас, это бизнес её брата, это моё прошлое. А белая роза... Это она. Чистая, раненая, но всё ещё сияющая. Я хотел, чтобы она знала: среди всей этой грязи я вижу только её свет.
Утро стало испытанием на прочность моего рассудка. Когда она вошла в столовую в этом кремовом платье, я едва не раздавил серебряную ложку в руке. Шелк облегал её бедра так, что у меня пересохло во рту. Она сияла. Она была вызовом во плоти. Леон сидел рядом, слепой в своей суете и мыслями о Катрине, не замечая, как между мной и его сестрой воздух искрит от невысказанного напряжения. Я хотел вышвырнуть его из комнаты, запереть двери и заставить её признаться, что она чувствовала ночью. Вместо этого я язвил. Я обливал её холодом своего сарказма, потому что это был единственный способ не сорваться и не трахнуть её прямо на этом обеденном столе. Вечером этого же дня, после нашей яростной перепалки в переписке я уже сидел в её кресле ожидая, тишина в её комнате давила на барабанные перепонки сильнее, чем грохот портовых кранов. Я видел, как она шла по подъездной дорожке под ливнем — маленькая, промокшая, в этом пальто, и в этих ботинках, которые делали её шаг по-детски упрямым. Когда она вошла, я едва сдержал рык. Запах дождя, кашемира и её кожи заполнил комнату мгновенно. Я наблюдал, как она сбрасывает пальто, как дрожат её плечи. Когда она потянулась за флаконом духов, чтобы ударить «незваного гостя», я почти улыбнулся.
Моя девочка.
Моя маленькая хищница.
Даже в страхе она предпочитает нападать, а не бежать.
Когда я впечатал её в дверцу шкафа, по комнате разнесся глухой, влажный звук — её промокшее пальто все еще лежало на полу, но платье под ним было пропитано сыростью Генуи. Я чувствовал ладонями, как под тонким шелком перекатываются её лопатки. Она была такой хрупкой, такой маленькой в моих руках, но в ту секунду она обладала силой атомного взрыва, способного превратить мой мир в пепел. Внутри меня всё выло. Каждая клетка моего тела, которую я годами приучал к дисциплине, устроила бунт.
«Братик».
Это слово всё еще звенело у меня в ушах, как осколок гранаты. Оно должно было отрезвить меня, должно было стать ледяным душем, но сработало ровно наоборот. Оно стало катализатором. Я подался вперед, наваливаясь на неё всем своим весом, лишая её пространства, лишая её возможности даже пошевелиться. Я хотел, чтобы она чувствовала каждую мышцу моего тела, каждое ребро, каждый удар моего бешеного сердца.
Мои руки скользнули вверх, к её лицу, но я не коснулся кожи — я уперся ладонями в дерево шкафа по обе стороны от её головы, беря её в живое кольцо. Я видел, как расширились её зрачки, как её дыхание стало рваным, прерывистым. Ткань облепила её тело, как вторая кожа, выставляя напоказ всё: каждый изгиб, каждый вдох. Я был так близко, что запах её кожи — смесь дождя и чего-то сладкого, мучительного — заполнил мои легкие до краев.
Внизу живота всё скрутило в тугой, раскаленный узел. Кровь прилила к паху с такой силой, что мне стало больно дышать. Моё возбуждение было не просто физической реакцией — это была ярость, превращенная в плоть. Я чувствовал, как мой член, ставший твердым, как стальной клинок, упирается прямо в её живот через слои одежды. Это было клеймо. Моё тело выдавало меня с потрохами, кричало о том, как сильно я хочу сорвать это платье и похоронить себя в ней, забыв обо всем на свете.
Я наклонился к её уху. Мои губы едва касались нежной кожи, и я чувствовал, как её бьет мелкая дрожь.
— Ты сама вытащила это из меня, Аттела... — прошептал я, и этот шепот был пропитан ядом и обожанием. — Теперь смотри, во что ты превратила своего «братца».
Я не удержался. Мой контроль просто испарился, когда я почувствовал её пульс на шее. Я провел кончиком языка по её мочке, дразняще, медленно, а затем резко прикусил её. Этот стон... Боже, этот звук. Когда она простонала мне прямо в ухо, этот тихий, сорванный звук удовольствия и капитуляции, я почти ослеп. Мои глаза застлала кровавая пелена.
— Сука... — выругался я, чувствуя, как по телу пробежал электрический разряд такой силы, что пальцы на дверце шкафа непроизвольно сжались, едва не вырывая ручку.
Я сильнее прижался к ней, вдавливая свою эрекцию в её мягкий живот. Я хотел, чтобы она знала, насколько она меня уничтожила. Чтобы она чувствовала эту пульсацию, эту жажду, которую нельзя утолить простыми словами. В этот момент я был готов на всё. Моя рука скользнула вниз, сминая шелк на её талии, и я почти потерял связь с реальностью. Я посмотрел ей в глаза. В них был вызов, была страсть и то самое понимание, от которого некуда было бежать. Она видела во мне мужчину. Не тень прошлого — а мужчину, который был на грани того, чтобы взять её прямо здесь, среди темноты и запаха мокрой одежды.
Это было слишком.
Слишком честно.
Слишком грязно.
Я почувствовал, как внутри меня что-то оборвалось. Страх за неё пересилил голод. Если я не уйду сейчас — я уничтожу её. Я оскверню ту единственную чистоту, которая осталась в моей жизни. Я отстранился так резко, будто меня ударило током. Холодный воздух комнаты ворвался между нашими телами, и я едва не пошатнулся от этой внезапной пустоты. Моё тело всё еще требовало её, член пульсировал от невыносимого напряжения под тканью брюк, но я заставил себя выпрямиться.
Я видел её — растрепанную, с пылающими щеками и затуманенным взглядом. Она была прекрасна в своем хаосе. И я ненавидел себя за то, что был его причиной.
— Увижу с кем-то — убью его, — бросил я, и мой голос был ледяным фасадом над клокочущей лавой внутри. — А ты получишь. Учти это.
Я развернулся и вышел, чувствуя, как каждый шаг отдается болью в паху. Я шел по коридору, и в голове была только одна мысль: я никогда не прощу ей того, что она сделала со мной этой ночью. И я никогда не смогу забыть, как её тело откликалось на моё.
А потом этот Рогин.
Этот лощеный миланский выскочка в светлом пальто.
Когда я увидел, как она обнимает его, как его руки — ЕГО РУКИ — ложатся на её талию, я почувствовал вкус крови во рту. Я закусил губу до боли, чтобы не вытащить пистолет и не прострелить этому ублюдку голову прямо на глазах у Леона. Я подошел к ней. Хватка на её локте была моей единственной связью с реальностью. Я хотел раздавить её кость, хотел оставить синяки, чтобы она помнила: она моя. Её глаза в этот момент... в них был вызов. Она играла с огнем. И когда я облизал губы, глядя ей прямо в душу, я видел, как она поплыла. Она знала, что я хочу её.
И она знала, что я опасен.
Увидев это фото в Instagram... рука этого щенка на её бедре... Мой мир просто почернел. Я не помню, как сел в машину. Не помню, как гнал через город. В голове пульсировала только одна мысль: «Я убью их обоих». Я ворвался в это кафе как карающий меч. Мне было плевать на свидетелей, плевать на администраторов.
— Вышли все нахуй! — я орал так, что стекла вибрировали.
Когда двери закрылись, и мы остались одни, я почувствовал, как мой контроль окончательно рассыпается в прах. Она сидела там — дерзкая, красивая, в этой своей слишком короткой юбке, которая выставляла на показ всё то, что я считал своей собственностью.
— Где этот пай-мальчик? — спросил я, и в моем голосе не осталось ничего человеческого.
Я приближался к ней, и каждый мой шаг был обещанием расплаты. Я видел, как она задерживает дыхание. Я видел страх в её глазах, смешанный с тем самым грязным восторгом, который испытывает жертва перед хищником. Когда я сжал её бедро — в том самом месте, где на фото была рука Рогина — я почувствовал, как её тело отозвалось
Она была моей.
До последней капли крови.
До последнего стона.
Я ненавидел её за эту власть надо мной. Я ненавидел себя за то, что не могу просто уйти. Но смотря на её припухшие губы и чувствуя её дрожь под своей ладонью, я понимал: игра закончилась. Теперь правила буду диктовать я. И если она хочет сгореть — я устрою ей самый красивый костер в этой Генуе.
Мои пальцы сомкнулись на её запястье, как стальной капкан. Я тащил её к выходу из кафе, не обращая внимания ни на перевернутые стулья, ни на шепотки за спиной. В ушах шумела кровь. Перед глазами всё еще стояла эта блядская картинка из её истории: чужая, холеная рука на её бедре.
На моей территории.
Мы вышли на улицу, и ледяной генуэзский ветер ударил в лицо, но он не мог остудить тот пожар, который она во мне разожгла. Я распахнул пассажирскую дверь своего черного «Майбаха» и практически втолкнул её в салон.
— Пристегнись, — бросил я сквозь стиснутые зубы, нависая над ней. — Пока я сам тебя не привязал к этому чертову сиденью.
Она вскинула подбородок, её глаза сверкали неповиновением, но я видел, как мелко дрожат её пальцы, когда она потянулась за ремнем. Я с силой захлопнул дверь, обошел машину и сел за руль. Двигатель взревел, вторя моему внутреннему зверю, когда я вдавил педаль газа в пол. Мы сорвались с места, оставляя позади это кафе, Рогина и остатки моего хваленого самоконтроля.
В салоне повисла густая, звенящая тишина. Я гнал машину по улицам, нарушая все мыслимые правила, потому что внутри меня бушевал шторм, грозящий разорвать грудную клетку. Воздух в машине с каждой секундой становился всё плотнее. Он пропитался запахом её духов, нотками дождя и... ею. Просто ею.
Я перевел взгляд на пассажирское сиденье. Из-за низкой посадки её до смешного короткая юбка задралась еще выше, открывая полоску бледной кожи. Тонкий капрон колготок казался издевкой, а не одеждой. Мои руки на кожаном руле сжались так, что побелели костяшки. В паху пульсировала тупая, тягучая боль. Эрекция, которую я тщетно пытался подавить еще с того момента, как увидел её на пороге кафе, теперь стала невыносимой. Плотная ткань моих брюк натянулась до предела, превращая каждое мое движение, каждое нажатие на педаль в изощренную пытку. Зверь внутри меня рычал, требуя свернуть в первый же безлюдный переулок, откинуть её кресло назад, разорвать этот чертов капрон и войти в неё так глубоко и грубо, чтобы выбить из её головы мысли о любых других мужчинах.
— Ты вообще понимаешь, что ты натворила? — мой голос прозвучал как скрежет металла по стеклу. Я даже не смотрел на неё, сверля взглядом дорогу.
— Я позавтракала со знакомым, Конрад, — её голос дрогнул, но она отчаянно пыталась держать марку. — А ты устроил сцену, достойную дешевого гангстерского фильма. Обязательно было распугивать половину города?
Я резко крутанул руль, сворачивая с дороги, ведущей к особняку Дрейвенов. Я не мог везти её домой.
Не сейчас. Если Леон который остался работать дома увидит меня в таком состоянии — с горящими глазами и пульсирующей веной на шее, он всё поймет.
— Знакомым? — я горько, сухо рассмеялся. — Этот кусок идиота трогал тебя. Он положил свою грязную лапу туда, куда я запретил смотреть кому-либо. И ты позволила ему. Более того — ты выставила это напоказ, чтобы позлить меня.
— А почему я должна слушать твои запреты? — она повернулась ко мне, её свитер цвета бордо чуть сполз, обнажая острую линию ключицы. — Кто ты мне, Конрад? Брат? Опекун? Ты сам бежишь от меня, сам возводишь стены, а потом злишься, что я живу за их пределами!
— Я злюсь, потому что ты моя! — рявкнул я, ударив ладонью по рулю с такой силой, что машина вильнула. Я тяжело дышал, чувствуя, как стираются последние тормоза. — И ты прекрасно это знаешь. Ты чувствуешь это кожей. Но ты продолжаешь дергать тигра за усы, надеясь, что он тебя не сожрет.
Мы влетели на подземную парковку моего личного пентхауса — места, о котором Леон знал, но где никогда не бывал. Я ударил по тормозам. Машина дернулась и замерла. Я выключил двигатель, и в наступившей тишине было слышно только наше загнанное дыхание. Я вышел из машины, открыл её дверь и жестко потянул Аттелу на себя. Она споткнулась, едва не упав мне на грудь, но я удержал её за талию. От близости её тела, от тепла, проникающего сквозь ткань, у меня потемнело в глазах. Я втолкнул её в лифт и нажал кнопку верхнего этажа.
— Где мы? Это не наш дом, Конрад, — в её голосе впервые промелькнули нотки паники, когда она оглядела металлические стены кабины.
— Это мой дом, Аттела. И здесь нет Леона. Здесь нет правил. Здесь только мы, — я навис над ней, загоняя её в угол лифта. Я смотрел на её дрожащие губы, которые так отчаянно хотел смять своими. Мой член мучительно терся о ткань брюк при каждом моем вдохе.
Двери лифта открылись прямо в мою квартиру — огромное, холодное пространство из бетона, черного дерева и панорамных окон, за которыми бушевал серый океан. Я втолкнул её внутрь и нажал на кнопку блокировки дверей. Металлический щелчок прозвучал как приговор.
— Снимай пальто, — приказал я, сбрасывая свой пиджак на кресло и ослабляя галстук. Воздуха катастрофически не хватало.
Она сглотнула, не сводя с меня расширенных глаз, но послушалась. Скинула короткое черное пальто, оставшись в этом блядском свитере и юбке, которая сейчас казалась мне личным оскорблением. Я медленно подошел к ней. Она попятилась, но уперлась спиной в холодное стекло панорамного окна. Отступать было некуда. Я положил обе руки на стекло по обе стороны от её головы, беря её в ловушку.
— Ты хотела игры? — я наклонился к самому её лицу, мой голос упал до угрожающего шепота. — Ты её получила.
Я опустил правую руку вниз. Мои пальцы скользнули по мягкой шерсти её свитера, затем по краю юбки, и, наконец, легли на её бедро. Точно на то место, где на фотографии была рука Рогина.
Аттела резко, судорожно вдохнула. Её грудь вздымалась, задевая мою рубашку.
— Где он тебя трогал? Здесь? — я чуть сжал пальцы, чувствуя жар её кожи сквозь тонкий капрон. Меня трясло. Мое возбуждение было настолько сильным, что причиняло реальную физическую боль. — Или выше?
Моя рука медленно, дразняще поползла вверх по её бедру, забираясь под складки юбки. Я чувствовал, как напряглись её мышцы, как она задрожала крупной дрожью.
— Конрад... — её голос сорвался на жалкий, умоляющий шепот. Она попыталась перехватить мою руку, но я легко отбросил её ладонь.
— Отвечай мне, — прорычал я, прижимаясь к ней ближе. Мой таз уперся в неё, и я знал, что она чувствует каждую грань моей каменной эрекции. Я видел, как расширились её глаза от этого осознания, как её дыхание сбилось в хрип. — Как он смотрел на тебя? Как он дышал, когда касался того, что принадлежит мне?
— Он ничего не сделал! Это было просто фото... ради того, чтобы ты взбесился! — выкрикнула она, по щеке скатилась слеза то ли страха, то ли переизбытка эмоций. — Чтобы ты перестал быть этим чертовым ледяным истуканом!
Её слова ударили меня наотмашь. Я смотрел в её влажные глаза и понимал, что она разрушила меня до основания. Я резко подался вперед и уткнулся носом в изгиб её шеи. Я вдыхал её запах, как наркоман, дорвавшийся до дозы. Мои губы скользнули по её горячей коже, минуя рот, потому что если бы я поцеловал её в губы сейчас — я бы уже не остановился. Вместо этого я прижался открытым ртом к её ключице, там, где свитер съехал с плеча, и с силой втянул кожу, прикусывая её зубами.
Аттела тихо вскрикнула, её руки впились в мои плечи, ногти царапнули через ткань рубашки. Она выгнулась навстречу мне, и это движение заставило её бедро потереться о мой напряженный пах. Я глухо, по-звериному застонал. Моя рука, которая всё еще была под её юбкой, сжала её бедро до синяков. Я стирал прикосновения Рогина. Я выжигал их своей властью, оставляя на её теле невидимое, но ощутимое клеймо Конрада.
— Ты моя, — хрипло, прямо ей в ключицу произнес я, оставляя на бледной коже темнеющий багровый след — метку, которую она не сможет скрыть. — Каждая твоя мысль, каждый твой дерзкий взгляд — всё это моё. И если ты еще раз попробуешь использовать кого-то другого, чтобы добраться до меня... я запру тебя здесь. И ты не выйдешь из этой квартиры, пока не забудешь свое собственное имя, маленькая.
Я заставил себя разжать пальцы. Оторваться от её шеи стоило мне колоссальных усилий воли. Я отшатнулся назад, тяжело дыша, словно только что пробежал марафон. Аттела стояла, прижавшись к стеклу, её грудь тяжело вздымалась, губы были приоткрыты, а на ключице наливался кровью мой укус. Она была растрепанной, испуганной и невероятно, убийственно желанной.
Я отвернулся от неё, проведя рукой по волосам, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце и невыносимую пульсацию ниже пояса.
— Иди в ванную, — бросил я, направляясь к бару, чтобы налить себе двойную порцию чистого виски. Мои руки дрожали. — Умойся. И молись всем богам, чтобы я не передумал и не вернулся туда за тобой. Потому что сегодня моя праведность закончилась.
Ледяной ветер с Лигурийского моря бил наотмашь, но я даже не чувствовал холода. Я стоял на балконе своего пентхауса, опершись обеими руками о стеклянные перила, и курил. Это была уже третья... или четвертая сигарета? Я сбился со счета. Никотин оседал в легких горьким пеплом, но он не мог заглушить ту первобытную, пульсирующую боль в паху, которая сводила меня с ума. Я закрыл глаза и с силой втянул дым, пытаясь выжечь из памяти вкус её кожи. Её тихий, сдавленный вскрик, когда мои зубы сомкнулись на её ключице. То, как её бедро, обтянутое этим блядским тонким капроном, терлось о мою напряженную плоть. Мои руки всё еще дрожали. Я, человек, не моргнувший глазом под дулом пистолета, сейчас прятался на собственном балконе от девчонки, потому что боялся, что если вернусь в комнату — просто разорву на ней одежду и возьму её прямо на этом бетонном полу.
Тихий шорох за спиной заставил мои мышцы рефлекторно напрячься. Стеклянная раздвижная дверь бесшумно отъехала в сторону. Я медленно повернул голову.
Аттела стояла в проеме, обхватив себя руками за плечи. Этот объемный бордовый свитер всё еще предательски сползал, выставляя напоказ наливающийся багровым цветом укус на её бледной коже. Мое личное клеймо. От одного взгляда на него зверь внутри меня довольно зарычал.
Но её глаза метали молнии. В них плескалась такая жгучая смесь обиды и ярости, что я невольно нахмурился. В руке она сжимала мой телефон. Экран светился в полумраке. Она сделала шаг вперед и протянула мне мобильник так, словно это была ядовитая змея.
— Твоя девушка, — выплюнула она. Каждое слово сочилось чистым ядом. — Разрывает телефон. Наверное, волнуется, что ты где-то задерживаешься.
Я опустил взгляд на экран. «Элеонора».
Челюсть рефлекторно сжалась. Элеонора. Дорогая, элитная шлюха, к которой я ездил последние месяцы, пытаясь выбить из головы образ маленькой Дрейвен. Пытаясь найти хоть каплю разрядки в чужом, пустом теле. И каждый раз это было провалом. Я закрывал глаза и видел только её дерзкую улыбку.
Я мог бы сказать ей правду. Мог бы сказать: «Это просто девка по вызову, которой я плачу, чтобы не сойти с ума от желания к тебе». Но я промолчал. Во-первых, потому что её ревность... черт возьми, она была сладкой. Во-вторых, этот гнев создавал между нами хоть какую-то дистанцию, которая сейчас была мне жизненно необходима.
Я спокойно забрал у нее телефон, коснувшись ледяными пальцами её горячей кожи.
— Спасибо, — ровно, без единой эмоции ответил я.
Аттела сверлила меня взглядом еще секунду, её грудь тяжело вздымалась от негодования, а затем она резко развернулась и ушла обратно вглубь квартиры. Только когда стеклянная дверь за ней закрылась, я провел пальцем по экрану, принимая вызов.
— Какого хрена ты звонишь на этот номер? — мой голос прозвучал как лязг металла.
— Конрад, милый... ты пропал. Я ждала тебя вчера, и сегодня... — её капризный, наигранный голос вызвал у меня лишь приступ глухой тошноты.
— Заткнись, — оборвал я её, глядя сквозь стекло на силуэт Аттелы в гостиной. — Твоя работа — раздвигать ноги и молчать, когда я приезжаю, а не названивать мне, как брошенная жена. Ты получаешь за это деньги. Больше не звони. - Я сбросил вызов, даже не дослушав её возмущенный писк, и тут же отправил номер в черный список.
Выбросив окурок в пепельницу, я провел ладонью по лицу, пытаясь собрать остатки своего ледяного фасада, и шагнул в гостиную. Аттела не сидела в углу, как запуганная мышь. О, нет. Это же моя белая роза с шипами. Она забралась с ногами в мое любимое черное кожаное кресло, вольготно откинувшись на спинку. В одной руке она держала мой хрустальный бокал, в котором плескалось рубиновое Бароло. Она сама нашла бар. Сама открыла бутылку. Её наглость граничила с самоубийством, и меня это до безумия заводило. Я медленно подошел к дивану напротив, снял пиджак, бросил его на спинку и опустился на кожаную обивку, широко расставив ноги. Я не сводил с неё тяжелого взгляда.
Она сделала грациозный глоток, облизнула влажные от вина губы — жест, который ударил меня прямо в пах, — и вызывающе вскинула бровь.
— Надеюсь, твоя девушка не будет ревновать, что я пью твое вино в твоей квартире? Или ты приводишь сюда всех своих... сестер?
Я криво, хищно усмехнулся.
— Никто не будет ревновать, Аттела, — мой голос был низким, заполняющим всё пространство между нами. — Знаешь почему? Потому что ты первая, кто переступил порог этой квартиры.
Я увидел, как дрогнула её рука. Вино в бокале качнулось. Мои слова ударили точно в цель, разрушая её уверенность. В её глазах промелькнуло удивление, смешанное с торжеством, но она быстро натянула обратно маску дерзости.
— Какая честь, — она саркастично поклонилась головой. — Так скучно просто сидеть. Давай сыграем, Конрад. «Выпей или ответь». Классика. Или великий и ужасный Ферро боится неудобных вопросов?
— Я ничего не боюсь, маленькая. Особенно тебя, — я потянулся к бутылке виски на столике и плеснул себе в стакан на два пальца. Жидкость обожгла горло, но этот огонь был ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. — Начинай. Твои правила.
Она подобралась, её глаза азартно блеснули.
— Отлично. Начнем с простого. Твой самый большой страх?
Я даже не задумался. Я смотрел прямо на метку на её ключице.
— Потерять контроль. — Я сделал паузу. — Моя очередь. Почему Рогин? Ты могла выбрать кого угодно из своих однокурсников, но выбрала этого слащавого идиота. Почему?
Она поджала губы, обхватив бокал двумя руками.
— Потому что я знала, что он бесит тебя больше всех. Я хотела посмотреть, как далеко ты зайдешь.
— И ты посмотрела, — парировал я, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи. — Надеюсь, зрелище того стоило.
Она выпрямилась, её взгляд стал жестче.
— Мой ход. Элеонора. Кто она? И не смей врать.
Я замер. Рассказать ей, что я сплю со шлюхами, представляя её? Нет. Это была бы полная капитуляция. Я молча поднял стакан с виски и выпил его до дна, не сводя с неё глаз. Аттела вспыхнула. Мой отказ отвечать полоснул её по самолюбию. Она сделала большой глоток вина, её щеки порозовели.
— Пьешь, значит. Отлично, — процедила она.
— Моя очередь, — я подался вперед, опираясь локтями о колени. Пространство между нами наэлектризовалось так, что дышать стало тяжело. — Вчера ночью. В твоей спальне. Если бы я не отстранился... если бы я не остановился у шкафа и бросил тебя на кровать... ты бы позволила осквернить тебя моей тьмой?
Аттела замерла. Воздух застрял у неё в легких. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, и я видел, как в них борется гордость и та самая дикая, животная похоть, которая связывала нас невидимой цепью. Я ждал. Ждал её ответа, как приговора. Её пальцы побелели на ножке бокала. Она не ответила. Вместо этого она поднесла бокал к губам и выпила оставшееся вино залпом.
Внутри меня что-то удовлетворенно зарычало.
Она не сказала «нет». Она выпила.
Аттела со стуком поставила пустой хрусталь на стеклянный столик. Её глаза сейчас были темными, почти черными от эмоций. Она перешла черту детских вопросов. Она готовилась нанести удар в самое сердце.
— Моя очередь, Конрад, — её голос дрожал, но не от страха, а от сдерживаемой боли. — Скажи мне правду. Я для тебя... кто? Я просто трофей? Просто запретная игрушка, которую нельзя трогать, но очень хочется? Ты сходишь с ума от ревности, потому что я принадлежу семье, или... или ты на самом деле чувствуешь ко мне хоть что-то, кроме этой грязи и желания всё контролировать?
Её слова повисли в воздухе. Она смотрела на меня, сняв всю свою броню. В этот момент она не была дерзкой провокаторшей — она была раненой девочкой, которая просила меня о пощаде. Которая просила меня признаться, что я люблю её до чертиков, до потери пульса, до готовности сжечь весь мир ради её улыбки. В моем мире любовь — это мишень на спине. Если я признаюсь ей, если я позволю нам перейти эту грань, Леон убьет меня, а если не Леон — то мои враги используют её, чтобы разорвать меня на куски. Я должен был защитить её.
Даже ценой её ненависти.
Я медленно налил себе еще виски. Я не смотрел на нее, потому что знал: если посмотрю — сломаюсь.
— Ты — уязвимость, Аттела, — мой голос прозвучал ровно, холодно, безжизненно, как станок, штампующий пули. — Ты проблема, которую я не могу себе позволить. Ты просто запретный плод, который манит, пока он висит на ветке. Не придумывай того, чего нет. В моем мире нет места для нежных чувств к сестре моего друга.
Тишина, последовавшая за моими словами, была оглушительной. Я слышал, как разбилось её сердце. Прямо здесь, на моем ковре. Я наконец поднял глаза. Лицо Аттелы было мертвенно-бледным. Она медленно кивнула, натягивая на лицо такую жуткую, пустую улыбку, что мне захотелось выть.
— Очень... честно, — прошептала она, вставая с кресла. Её движения были механическими, деревянными. — Спасибо за правду, Конрад.
Я не мог смотреть на то, как она собирает осколки своей гордости. Мне нужен был воздух. Мне нужно было ударить кулаком в стену, чтобы физическая боль перебила эту агонию внутри.
— Я за льдом, — бросил я, поднимаясь и стремительно уходя на кухню, не оглядываясь.
Я стоял у кухонного острова, вцепившись пальцами в холодный мрамор столешницы. Я дышал так тяжело, будто пробежал десять километров.
«Ты всё сделал правильно», — убеждал я себя. «Ты спас её от своей тьмы». Внезапно со стороны прихожей раздался тихий, едва уловимый щелчок замка входной двери.
Я резко обернулся. Сердце пропустило удар.
— Аттела?
Я метнулся в гостиную. Пусто. Кресло пустовало. Её пальто исчезло с пуфика. На стеклянном столике остался только хрустальный бокал с алым следом её помады на ободке. Она ушла. Молча. Гордо. Оставив меня один на один с той самой пустотой, которую я сам же и создал. Я рухнул в кресло, где она сидела минуту назад, вдыхая запах её духов, который всё еще висел в воздухе, и закрыл лицо руками. Я выиграл эту битву за контроль. Но я только что потерял всё.Я сидел в своем кабинете, окруженный мертвенно-бледным светом мониторов. Стакан виски на столе давно опустел, оставив лишь мутный след на полированном дереве. В горле всё еще стоял ком от той лжи, которую я выплеснул ей в лицо. «Ты — уязвимость». Эти слова резали меня самого острее, чем любой нож, но я должен был вытравить из неё надежду. Вытравить её любовь ко мне, пока она не превратилась в её могилу.
Тишину разорвал резкий звонок.
Леон.
Я нажал на кнопку громкой связи, не отрывая взгляда от графиков поставок в порту.
— Да, Леон, слушаю тебя, — мой голос звучал на удивление спокойно, хотя внутри всё выгорело.
— Конрад, по Маркони есть подвижки. Груз задерживают на таможне, они требуют вторую часть оплаты раньше срока. Нам нужно решить, давим мы на них или...
На том конце провода раздался грохот входной двери. С такой силой, что, казалось, стены задрожали даже через динамик моего телефона. Послышались быстрые, яростные шаги по паркету.
— Атти? Ты уже вер... — начал было Леон, но его прервал крик, полный такой концентрированной боли и ярости, что я невольно сжал кулаки.
— Завали ебальник, Леон! Просто оставь меня в покое! — голос Аттелы сорвался на хрип.
Снова грохот. Хлопок двери её спальни прозвучал как выстрел. В трубке повисла тяжелая, недоуменная тишина. Я буквально видел, как Леон стоит посреди холла, хлопая глазами.
— Твою мать... — выдохнул Леон через пару секунд. — Ты это слышал? Она никогда так со мной не разговаривала. Что произошло на этом чертовом завтраке?
Я медленно прикрыл глаза, чувствуя, как под ребрами ворочается чувство вины. Но я подыграл. Я должен был направить его гнев в другую сторону.
— Я же говорил тебе, Леон, что этот Рогин — плохая идея, — ядовито бросил я, крутя в пальцах тяжелую зажигалку. — Видимо, мальчик не оправдал ожиданий «маленькой принцессы». Наверное, предложил ей что-то, к чему она не привыкла, или наоборот — оказался слишком пресным. Оставь её. Пусть перебесится. Она сама выбрала этот мусор.
— Наверное, ты прав... Приглядимся к нему обязательно — Леон вздохнул, его голос звучал подавленно. — Ладно, вернемся к Маркони. Я вышлю тебе документы через час.
Прошло три часа.
Ночь за окном стала густой и чернильной. Я механически закрывал одну задачу за другой, разгребая завалы по портам и логистике, но это была лишь ширма. Мои глаза то и дело соскальзывали в угол экрана, где в маленьком окне была открыта прямая трансляция. Это была камера, о которой не знал никто. Даже Леон. Она была направлена на одну-единственную точку в комнате Аттелы — её туалетный столик с косметикой и духами. Я установил её полгода назад, в приступе той самой паранойи, которую Аттела называла «контролем».
Я щелкнул по окну, разворачивая его на весь экран.
Она сидела перед зеркалом. Свет маленькой настольной лампы падал на её лицо, делая его почти прозрачным. Она уже сняла свой бордовый свитер, оставшись в одной тонкой майке.
И тут я замер.
Мое дыхание перехватило.
На её ключице расцветал огромный, багрово-фиолетовый синяк — след моих зубов, мой укус. На плечах и локтях темнели пятна от моих пальцев. В ту минуту, в кафе и в пентхаусе, я не контролировал силу. Зверь внутри меня просто хотел пометить свою добычу, не заботясь о том, насколько нежна её кожа. Аттела коснулась синяка на шее кончиками пальцев и тут же зажмурилась, закусив губу. По её щеке скатилась слеза, за ней другая.
— Ненавижу тебя... — её шепот был едва слышен, но я читал по губам. — Ненавижу за то, что ты делаешь меня такой слабой. За то, что ты выпил из меня всё, Конрад...
Она взяла ватный диск, пытаясь стереть остатки туши, которая размазалась по её лицу, превратив её в подобие сломленной куклы.
— «Уязвимость»... — она горько усмехнулась собственному отражению, и её плечи задрожали от рыданий. — Я для него просто пятно в отчете. Просто девчонка, которая мешает ему спать... Зачем ты со мной так? Зачем ты мучаешь меня, если я тебе не нужна?
Она уткнулась лицом в ладони, и её плач стал громче. В этой тишине ночного кабинета я слышал её всхлипы так отчетливо, будто сидел прямо за её спиной. Я смотрел на экран, и мне хотелось разбить монитор. Мне хотелось вырвать собственное сердце, лишь бы не видеть этих слез. Мои руки, которые всего несколько часов назад сжимали её бедра, теперь судорожно вцепились в подлокотники кресла.
— Если бы ты знала... — прохрипел я в пустоту кабинета. — Если бы ты только знала, что я чувствую, когда вижу эти слезы. Что я готов вырезать каждого, кто причинит тебе боль, даже если этот «кто-то» — я сам.
В паху всё еще тянуло — остаточное явление той бури, что бушевала в пентхаусе. Но сейчас это была не похоть. Это была агония. Я видел синяки, которые оставил на ней, и чувствовал себя последним ублюдком. Я хотел пойти к ней. Снести дверь её комнаты, упасть на колени, целовать эти синяки, пока они не исчезнут. Обещать ей весь мир. Признаться, что Элеонора — никто, а она — моё всё.
Но я остался сидеть.
Я смотрел, как она выключает лампу и уходит в темноту кровати. Экран стал черным. Я достал из ящика стола новую пачку сигарет. Пальцы не слушались.
«Ты спасаешь её, Конрад», — твердил я себе, щелкая зажигалкой. «Лучше пусть она плачет из-за твоих слов сейчас, чем будет убита из-за твоей слабости завтра».
Но глядя на свои руки в свете огня, я понимал: я не спасаю её. Я просто медленно убиваю нас обоих.
Приехав домой к Дрейвенам я проверил охрану по периметру. Все на постах. Леон в своей комнате. Дом погрузился в тревожный сон. Я встал, накинул пиджак и вышел из кабинета Леона. Мои ноги сами несли меня к её двери. Я замер в коридоре, прижавшись лбом к холодному дереву её двери. Я слушал тишину, молясь, чтобы она уснула. Чтобы её сны были легче, чем та реальность, которую я ей устроил.
— Спокойной ночи, маленькая язва, — прошептал я так тихо, что даже сам едва услышал. — Завтра я буду еще холоднее. Завтра я буду еще хуже. Только так ты сможешь меня возненавидеть. Только так ты выживешь.
Я развернулся и ушел к себе, зная, что эта ночь будет долгой. И что завтрашний день принесет новую порцию боли, которую мы будем делить на двоих, пряча её за масками льда и безразличия.
***
Не кидайте в меня камнями пожалуйста 🙃 Сегодня у нас немножко эмоциональные качели но я вам обещаю ещё чуток и будет хорошо усе))
Жду реакции и комментарии, лав🤍
Кстати видео в тик токе выходят с опозданием ведь не все успеваю(((