Глава 4
Конрад
Утро в Тоскане выдалось обманчиво безмятежным. Солнце щедро заливало террасу особняка Северов золотым светом, а легкий бриз приносил с Лигурийского моря солоноватый запах свободы. Но для меня этот воздух казался спертым. Я припарковал свою лошадку на подъездной аллее, стараясь не хлопнуть дверью слишком громко. Моя голова была ясной, но внутри всё было натянуто, как гитарная струна за секунду до разрыва.
Я поднялся на террасу. Леон уже сидел за массивным стеклянным столом, уставленным серебряными подносами с завтраком. На нем была простая белая льняная рубашка, но выглядел он так, словно не спал неделю.
- Доброе утро, кэп, - хрипловато бросил я, отодвигая плетеный стул напротив него.
- И тебе, Конрад, - Леон поднял на меня тяжелый взгляд, попытавшись выдавить подобие улыбки. - Как прошел остаток ночи? День рождения удался?
- Вполне, - я коротко кивнул, намеренно избегая подробностей, от которых у меня до сих пор горели руки.
Я проигнорировал изысканные омлеты и тосты. Вместо этого я потянулся к кофейнику, налил себе чашку черного, обжигающего, как смола, эспрессо и достал из кармана брюк пачку сигарет. Чиркнула зажигалка. Первая затяжка наполнила легкие едким дымом, слегка притупляя нервное напряжение.
Я откинулся на спинку стула, сверля Леона взглядом. Что-то было не так. Он даже не притронулся к еде, а его пальцы безостановочно крутили хрустальную солонку.
- Выкладывай, - я выпустил струю дыма в сторону сада. - Ты выглядишь так, будто всю ночь разгружал вагоны.
Леон замер. Солонка со стуком опустилась на стекло. Он провел ладонью по лицу, стирая несуществующую паутину, и его плечи тяжело опустились.
- Кошмары, Конрад, - его голос дрогнул, и это прозвучало так тихо, что я едва разобрал слова из-за шума цикад. - Снова она. Катрина.
Мое сердце пропустило глухой, болезненный удар. Пальцы, сжимавшие сигарету, дернулись.
- Что на этот раз? - ровно спросил я, заставляя свой голос звучать монотонно.
- Всё тот же ад, только ярче, - Леон уставился в пустую кофейную чашку, словно видел там дно своей души. Его лицо исказила гримаса неподдельной боли. - Темнота. Такая густая, что душит. Я стою, а она... она появляется из ниоткуда. Тянет ко мне руки. Её пальцы в крови, Конрад. Она кричит моё имя, просит помощи... молит забрать её оттуда. А я не могу сдвинуться с места. Мои ноги как будто залиты бетоном. И потом эти тени... они просто обволакивают её, затаскивают обратно во мрак, а она кричит, пока её голос не обрывается.
Леон сглотнул, его кадык дернулся. В его глазах стоял неприкрытый шок и животный ужас.
- Я просыпаюсь с ощущением, что она действительно где-то страдает. Что я подвел её.
Я затянулся так сильно, что фильтр обжег пальцы. Я не умел утешать. Я был солдатом, а не психотерапевтом. Но Леон был мне братом.
- Сны - это игры разума, Леон, - я подался вперед, затушив сигарету в пепельнице, и твердо посмотрел ему в глаза. - Твое чувство вины ищет выход. Ты не мог предвидеть эту свадьбу. Успокойся ради себя и ради империи. Ей бы не понравилось видеть тебя таким разобранным.
Леон горько усмехнулся и кивнул, хотя я видел, что мои слова едва ли пробили его броню отчаяния.
В этот момент стеклянные двери, ведущие в дом, с легким шорохом разъехались. Мы оба повернули головы.
На террасу выползла Аттела. Слово «вышла» здесь категорически не подходило. На ней были растянутые серые спортивные штаны и огромная мужская футболка, явно позаимствованная из шкафа Леона. Её каштановые волосы напоминали воронье гнездо. Она шла медленно, шаркая мягкими тапочками, обхватив голову обеими руками, словно та могла отвалиться.
Она остановилась у стола, щурясь от яркого тосканского солнца. И тут её взгляд сфокусировался на мне.
Воздух между нами мгновенно наэлектризовался. Я увидел, как в её затуманенных от похмелья глазах вспыхнули кадры прошлой ночи: салон машины, мои руки на её талии, её пьяный шепот: «Возьми свой подарок...» и то, как я укладывал её на кровать.
На её бледных щеках предательски выступил густой, почти пунцовый румянец. Она судорожно сглотнула и отвела взгляд. Я не смог сдержаться - уголок моих губ пополз вверх в откровенной, дьявольской ухмылке. Мне нравилось, что она помнит. И мне было до чертиков больно от этого.
- Сделайте звук тише... у всего мира, - простонала она, рухнув на стул рядом со мной. - Моя голова - это колокол, в который бьет полоумный звонарь.
- Доброе утро, принцесса, - хмыкнул Леон, настроение которого явно улучшилось при виде её страданий. - Как тебе джин? Всё еще кажется вкусным?
- Я больше никогда не буду пить, - торжественно и жалко пробормотала Аттела, уронив голову на скрещенные руки. - Никогда. Клянусь. Алкоголь - это яд. Я ухожу в монастырь. Буду пить только росу и святую воду.
Я усмехнулся, потянувшись за новой сигаретой.
- Запомню эти слова до следующих выходных, сестренка.
В этот момент на террасу вышла горничная, Елена. Она несла на серебряном подносе закрытое блюдо.
- Ваш завтрак, синьорина Аттела. Фриттата с беконом и сыром.
Елена элегантно сняла металлическую крышку-клош. В ту же секунду густой, жирный запах жареного бекона и яиц ударил прямо в лицо Аттеле.
Её глаза округлились до размеров блюдец. Пунцовый румянец мгновенно сменился мертвенной бледностью. Она сдавленно пискнула, обеими руками зажала рот, вскочила так резко, что стул с грохотом упал на плитку, и пулей умчалась обратно в дом, в сторону ближайшей ванной комнаты.
Мы с Леоном переглянулись. Секунду стояла тишина, а потом Леон не выдержал и расхохотался. Я тоже позволил себе искренний, короткий смешок, качая головой.
- Господи, сколько раз я говорил ей не мешать градус, - сквозь смех выдавил Леон, вытирая уголки глаз. - Пусть помучается, это лучший урок.
- Отправь ей минералки и таблеток, - добавил я, делая глоток остывшего кофе. На душе на мгновение стало тепло, но реальность быстро брала свое.
Леон откашлялся, его лицо снова стало серьезным. Он отодвинул тарелки и положил локти на стол.
- Ладно, Конрад. Раз мы оба в строю, перейдем к делам. У нас серьезная течь на Востоке.
Я подобрался, мгновенно переключаясь в рабочий режим.
- Что случилось?
- Турция, - Леон понизил голос, хотя на террасе никого не было. - Наш транзитный узел в Стамбуле заблокирован. Мы гоним через них электронику и... «спецгрузы» для балканских партнеров. Всё шло через Босфор, легально прикрытое судоходной компанией «Орион-Логистикс». Но их местный таможенный босс, какой-то Кемаль-паша, вдруг решил, что 15 процентов за «зеленый коридор» - это мало. Он арестовал два наших контейнера на таможне под предлогом санитарной проверки.
Я нахмурился.
- Он просит больше денег или хочет долю в бизнесе?
- Хуже. Он хочет 30 процентов и доступ к нашим теневым счетам в турецких банках, через которые мы отмываем кэш. Если мы дадим ему доступ, он будет держать нас за яйца. А если мы не вытащим контейнеры до конца недели - балканские покупатели разорвут контракт. Там товар на десять миллионов евро, Конрад. Плюс, этот Кемаль натравил на «Орион-Логистикс» налоговых аудиторов. Они заморозили операционные счета.
Я быстро анализировал ситуацию. Бизнес Леона строился на сложной паутине. Легальные компании-однодневки служили прикрытием. Товар оружие и контрабанда, прятался среди легальных грузов например, текстиля или деталей для станков. Чтобы таможня закрывала глаза, местным чиновникам платили процент от сделки. Но если кто-то из них борзел, всё рушилось.
- Значит так, - мой мозг работал как часы. - По телефону это не решить. И местным пешкам такое не поручишь. Нужно лететь в Стамбул. Нужно перевести активы «Орион-Логистикс» на новую зеркальную компанию, скажем, на Кипре, чтобы турецкая налоговая осталась с пустым корытом. А с Кемалем... с ним нужно встретиться лично. Либо мы зальем ему глотку деньгами через разовый крипто-перевод, который никто не отследит, либо найдем на него компромат и прижмем. На худой конец - устраним и поставим на таможне его зама, который будет сговорчивее.
Леон пристально смотрел на меня.
- Именно поэтому я с тобой и говорю. На это уйдет время. Неделя, может, месяц. Зачистка следов, перевод офшоров, переговоры. Я не могу разорваться и уехать сейчас, здесь слишком много хвостов. Но мне нужен там человек с моими полномочиями. Тот, кто может нажать на курок, и тот, кто умеет читать банковские выписки.
- Я поеду, - слова сорвались с моих губ раньше, чем я успел их обдумать.
Леон моргнул, явно не ожидая такого быстрого согласия.
- Ты уверен? Это месяц в чужой стране, вдали от дома.
- Уверен, - твердо ответил я.
Мой мозг лихорадочно выстраивал логику. Это был идеальный выход. Спасательный круг, брошенный прямо в кипящее море. Месяц в Турции. Вдали от Италии. Вдали от ядовитых интриг моего отца. Вдали от Катрины, чья судьба жгла меня изнутри.
Но главное... вдали от Аттелы.
Я посмотрел на пустой стул, на котором она только что сидела. Если я останусь здесь, я сломаюсь. Я не смогу играть в эту ледяную жестокость каждый день. Рано или поздно я прижму её к стене, вопьюсь в её губы и тем самым подпишу ей смертный приговор от рук моего отца.
Расстояние - вот единственный способ её защитить. Пусть она думает, что я сбежал. Пусть её румянец сменится презрением. Так ей будет безопаснее. Ей будет лучше без меня. А я... я утоплюсь в работе и крови в Стамбуле, чтобы не сойти с ума.
- Спасибо, Конрад, - Леон с облегчением выдохнул, и морщины на его лбу разгладились. - Я знал, что могу на тебя положиться. Ты вылетаешь завтра утром. Возьми частный борт, я скину все контакты и доступ к резервным фондам на твой зашифрованный сервер.
- Сделаю всё в лучшем виде, босс. Оставлю от Кемаля только воспоминания, если он не пойдет на попятную, - я встал из-за стола, застегивая пуговицу пиджака.
Я шел к машине, чувствуя себя так, словно только что добровольно запер себя в одиночной камере. Это была моя победа. Бизнес будет спасен, Леон спокоен, а Аттела в безопасности. Но почему тогда, садясь за руль «Мустанга», я чувствовал, что от моей собственной души не осталось ничего, кроме пепла?
Следующее утро
Запах жженого авиационного топлива всегда ассоциировался у меня с побегом. Но сегодня он казался мне запахом пепла, который остался от моей собственной жизни.
Частный аэродром под Миланом был залит холодным утренним светом. Белоснежный фюзеляж «Gulfstream G650», принадлежащего семье Дрейвенов, блестел на солнце, как скальпель хирурга. Я стоял у трапа в идеально скроенном черном костюме, который сидел на мне как броня, и чувствовал, как ветер треплет полы расстегнутого пиджака. В правой руке я сжимал ручку кожаного портфеля с зашифрованным ноутбуком и ключами от офшорных счетов. Внутри была судьба империи Леона.
А внутри меня - выжженная пустота.
- Синьор Конрад, мы готовы к взлету, - у входа в салон появилась стюардесса в безупречной униформе. Её профессиональная, заученная улыбка скользнула по моему лицу, но, встретившись с моим взглядом, девушка поспешно отвела глаза. Я знал, что она там увидела.
Глаза мертвеца.
- Иду, - коротко бросил я.
Мои туфли гулко застучали по металлическим ступеням трапа. Шаг. Еще один. С каждым подъемом я физически чувствовал, как отсекаю от себя Италию. Как оставляю позади виллу, где прямо сейчас Аттела, возможно, проклинает мое имя, глядя в зеркало.
Я шагнул в салон.
Пространство джета дышало роскошью: панели из полированного красного дерева, кресла из кремовой кожи, мягкий свет скрытых ламп. Но для меня это была просто высокоскоростная камера-одиночка.
Я бросил портфель на соседнее кресло, снял пиджак, аккуратно перекинув его через спинку, и ослабил галстук. Пальцы двигались механически. Я опустился в широкое кресло у иллюминатора, чувствуя, как мягкая кожа принимает форму моего тела.
- Желаете что-нибудь перед взлетом? Шампанское, воду? - стюардесса подошла неслышно, словно тень.
- Бурбон. Двойной. Без льда, - я даже не повернул к ней головы, глядя сквозь двойное стекло на удаляющуюся полосу бетона. - И оставьте бутылку здесь. До самой посадки в Стамбуле я не хочу никого видеть. Дверь в кабину пилотов закрыть.
- Как прикажете, синьор.
Через минуту передо мной на столе из орехового дерева стоял тяжелый хрустальный рокс, до половины наполненный янтарной жидкостью, и пузатая бутылка «Maker's Mark». Девушка бесшумно ретировалась в хвостовой отсек, задвинув за собой перегородку. Я остался один. Наконец-то один.
Турбины взревели, меняя тональность с низкого гула на пронзительный свист. Самолет дрогнул и начал разбег. Перегрузка вдавила меня в кресло, тяжелая невидимая рука легла на грудь, мешая дышать.
Я закрыл глаза. В этот момент, когда многотонная машина отрывалась от земли, преодолевая гравитацию, я почувствовал, как трещит по швам моя собственная гравитация - моя выдержка.
Шасси с глухим стуком убрались в фюзеляж. Мы набирали высоту.
Я протянул руку, обхватил холодный хрусталь стакана и поднес его к губам. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, оставляя после себя след жидкого огня. Я сделал глубокий вдох, стараясь сфокусироваться на этом физическом жжении, чтобы заглушить другое - то, что рвало на части мою грудную клетку.
Моя рука потянулась к портфелю. Щелкнули замки. Я достал ноутбук, открыл крышку, и салон осветился мертвенно-голубым светом экрана. Пальцы привычно застучали по клавиатуре, вводя многоступенчатые пароли.
«Орион-Логистикс. Кемаль-паша. Замороженные активы. Таможенные декларации».
Строки цифр и данных побежали перед глазами, но мой мозг отказывался их воспринимать. Буквы плыли, складываясь в слова, которых там не было. Вместо профиля турецкого коррупционера я видел её.
Аттела.
Я откинул голову на подголовник и с силой зажмурился. Перед глазами, как на повторе, вспыхнуло её лицо на утренней террасе. Этот предательский, густой румянец на бледных щеках. Её взгляд, метнувшийся к моим губам. Она помнила всё. Помнила тяжесть моих рук на её талии, помнила запах салона «Мустанга», помнила ту секунду, когда я едва не перечеркнул все правила и не взял то, что она мне предлагала.
Я вспомнил, как ухмыльнулся ей тогда за завтраком. Как надел маску равнодушного ублюдка, которому забавно наблюдать за её смущением.
- Прости меня, мелкая, - прошептал я в пустом салоне. Мой голос прозвучал глухо, почти жалко, потонув в гуле двигателей.
Моя правая рука непроизвольно сжалась в кулак. Я ненавидел себя за каждую секунду боли, которую причинил.
Мой взгляд скользнул к иллюминатору. Внизу, сквозь разрывы облаков, виднелось Лигурийское море - синее, бескрайнее.
Мой отец - чудовище, которое питается чужими судьбами. Если бы я остался в Италии, если бы я позволил себе хотя бы раз коснуться Аттелы при свете дня, отец бы узнал. Он бы забрал её. И Леон, мой брат, потерял бы последнюю родную женщину в своей жизни.
Я захлопнул крышку ноутбука с такой силой, что хрустнули петли.
Я вскочил с кресла. Пространство самолета вдруг показалось мне слишком тесным. Я прошелся по мягкому ковру салона туда и обратно, как дикий зверь в клетке. Я подошел к бару, оперся обеими руками о прохладную столешницу из мрамора и опустил голову. Плечи тяжело вздымались.
Мне нужно было собрать себя заново. Я летел в Стамбул не залечивать раны. Я летел туда убивать. Уничтожать проблемы империи друга. Быть тем самым «цепным псом», которым меня все считали.
Я выпрямился. Подошел к небольшой раковине у бара, включил ледяную воду и щедро плеснул себе в лицо. Капли воды стекали по скулам, капая на белоснежный воротник рубашки. Я поднял глаза и посмотрел на свое отражение в небольшом зеркале.
Вода смешалась с влагой в глазах, которую я никогда бы не признал слезами. Челюсть жестко сжата. Взгляд снова стал холодным, острым, как битое стекло. Из зеркала на меня смотрел Конрад. Машина для решения проблем. Убийца. Верная тень босса.
- Турция, - произнес я вслух, и мой голос больше не дрожал. Он лязгнул металлом. - Ты разберешься с Кемалем. Ты переведешь деньги. А когда вернешься... ты найдешь способ уничтожить отца. Ради Леона. Ради Катрины. И ради того, чтобы Аттела никогда не узнала, в каком аду мы все живем.
Я вытер лицо полотенцем, вернулся к креслу и снова открыл ноутбук. Мои движения стали точными, расчетливыми. Я отбросил эмоции в самый темный угол своего сознания и запер дверь. Я начал изучать схемы стамбульского порта.
Самолет пронзал облака, унося меня на восток. Я физически ощущал, как между мной и Аттелой вырастают тысячи километров. Это расстояние было моей единственной защитой. Её броней. И моей добровольной тюрьмой, в которой мне предстояло провести следующий месяц.
Гул двигателей «Гольфстрима» стал фоновым шумом, монотонной колыбельной для города, оставшегося далеко внизу. Но я не спал. Мой разум работал на оборотах, превышающих скорость звука.
Перед глазами - бесконечные колонки цифр, графики котировок и схемы логистических узлов. Я сидел, ссутулившись над ноутбуком, вглядываясь в хитросплетения транзакций. Стакан бурбона давно опустел, оставив лишь коричневый след на дне хрусталя.
Я открыл зашифрованный канал связи с нашим «чистильщиком» финансов в Цюрихе. Экран мигнул, и появилось лицо Эмиля - человека, который за умеренную комиссию в три процента мог спрятать слона в спичечном коробке.
- Конрад, ты не вовремя. В Швейцарии сейчас время для сна, а не для налоговых преступлений, - проворчал он, поправляя очки.
- Для того, что я задумал, Эмиль, время всегда идеальное, - я не отрывал взгляда от монитора, мои пальцы быстро вбивали команды. - Мне нужно «отзеркалить» все активы «Орион-Логистикс». Прямо сейчас. Кемаль-паша заморозил турецкие счета, но он не знает, что основная масса кэша висит на субординированных займах в Сингапуре.
- Это агрессивно, даже для тебя, - Эмиль нахмурился. - Если турецкие власти заметят отток, они объявят компанию банкротом за пять минут.
- Пусть объявляют. К тому моменту, как они придут за печатью, «Орион» будет пустой оболочкой. Вся реальная логистика перейдет к новой фирме - «Зефир Шиппинг». Зарегистрируй её на Кипре через подставной фонд в Панаме. Дата регистрации - три месяца назад. Сделай документы задним числом. Я хочу, чтобы завтра утром Кемаль понял, что он арестовал воздух.
- Сделаю. Но это будет стоить Леону дополнительных бонусов.
- Леон заплатит. Действуй.
Я захлопнул крышку ноутбука. В висках пульсировало. В бизнесе не было места ошибкам - только расчет и скорость. Мы не просто торговали грузами; мы торговали влиянием. И сейчас это влияние утекало сквозь пальцы в стамбульском порту.
Когда шасси коснулись полосы аэропорта имени Сабихи Гёкчен, я уже был в полной боевой готовности. Италия осталась в другом измерении. Здесь, в Турции, воздух был густым, влажным и пах специями, морем и опасностью.
Я спустился по трапу. У подножия меня ждал черный бронированный «Mercedes-Maybach». Возле машины стоял Мурат - наш человек в Стамбуле, жилистый мужчина с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта дорог.
- Хош гелдиниз, синьор Конрад. С приездом, - он низко поклонился, открывая дверь. - Кемаль-паша ведет себя дерзко. Он думает, что раз он хозяин порта, то он хозяин и вашей души.
Я сел в прохладный салон, пахнущий дорогой кожей и арабским парфюмом.
- Он ошибается, Мурат. У меня нет души. Вези меня в отель, а по дороге рассказывай: кто стоит за этим таможенником? Он не пошел бы против нас в одиночку.
Машина плавно тронулась, вливаясь в шумный поток стамбульских улиц. Огни города проносились мимо - мечети, современные небоскребы, лавки торговцев. Контраст во всем. Как и в моей жизни.
- Вы правы, - Мурат понизил голос, хотя перегородка с водителем была поднята. - Кемаль зачастил в один закрытый клуб в районе Бейоглу. Там его видели с людьми из русского картеля. Похоже, ему пообещали долю в новом маршруте через Черное море, если он вытеснит нас.
- Русские... - я задумчиво постучал пальцами по подлокотнику. - Значит, это не просто жадность, это захват территории. Они хотят наш транзит.
Я вытащил телефон и набрал Леона.
- Я на месте. Кемаль играет не один. За ним стоят русские. Похоже, твой сон про Катрину и тени был вещим - тени начинают обретать форму.
- Разберись с этим, Конрад, - голос Леона в трубке был стальным. - Мне плевать, сколько крови прольется в Босфоре. Контейнеры должны уйти завтра к вечеру. Если нужно - сожги этот порт к чертям вместе с Кемалем.
- Понял тебя. Отдыхай, босс. Я всё решу.
Ночной штаб. Отель «Ritz-Carlton».
Мой номер на сороковом этаже выходил окнами на Босфор. Золотой мост через пролив сиял, как ожерелье на шее города. Но я не любовался видом.
Весь вечер я провел за звонками. Мой номер превратился в штаб-квартиру.
- Да, Кристиан, - я говорил с нашим юристом из Милана. - Готовь иск о незаконном удержании имущества в международный арбитраж. Нам не нужно выигрывать суд, нам нужно создать шум. Дави на то, что в контейнерах - гуманитарная помощь и медикаменты для Сирии. Пусть Кемаль оправдывается перед прессой, почему он блокирует лекарства.
- Но там же электроника и... другое оборудование, Конрад, - замялся юрист.
- В документах, которые ты сейчас подделаешь, там аспирин и бинты. Ты меня услышал?
- Да, сэр.
Я бросил телефон на кровать и подошел к панорамному окну. Город внизу кипел жизнью, а я чувствовал себя призраком. Мысли снова, вопреки моей воле, скользнули к Аттеле. В Италии сейчас глубокая ночь. Спит ли она? Или плачет, обняв подушку и ненавидя меня каждой клеточкой своего тела?
Я представил, как её румянец исчезает, сменяясь бледностью разочарования.
«Так лучше, Конрад. Месяц здесь, и она забудет твой запах. Она найдет кого-то, кто не возит в багажнике оружие и не переводит миллионы через офшоры в полночь».
Я резко развернулся, отгоняя наваждение. Подошел к мини-бару, достал бутылку воды и залпом выпил половину. Нужно было сосредоточиться. Завтра в десять утра у меня встреча с Кемалем-пашой. Это будет не просто диалог. Это будет психологическая дуэль.
Я сел за стол, открыл досье на Кемаля. Листал страницы: любовницы, долги в казино на Кипре, счета за обучение дочерей в Лондоне. У каждого человека есть цена. Или страх.
- Посмотрим, что ты выберешь, паша, - прошептал я, закрывая папку. - Золото или свинец.
Я лег в постель, не раздеваясь, просто закрыл глаза на пару часов. В голове шумел Стамбул, а перед глазами всё еще стоял «Гольфстрим», уносящий меня всё дальше от единственного человека, ради которого я был готов бросить всё это дерьмо и просто жить. Но я не мог. Я был Конрадом. И моя работа только начиналась.
Стамбул встретил утро густым туманом, который медленно полз по Босфору, облизывая борта танкеров. Я стоял на балконе своего номера, чувствуя кожей влажную прохладу. В пальцах - первая за сегодня сигарета. Огонек тлел, превращая табак в серый пепел, который ветер тут же уносил в бездну. В голове была абсолютная, звенящая пустота - именно то состояние, которое было мне необходимо для работы. Эмоции были выжжены, остались только голые алгоритмы действий.
Я вернулся в номер и подошел к зеркалу. Сегодня мне нужен был образ человека, который не договаривается, а диктует условия.
Темно-серый «древесный уголь» костюм, тройка из тончайшей шерсти мериноса. Идеальная посадка, подчеркивающая жесткую линию плеч.Ослепительно белая, с накрахмаленным воротником, который врезался в шею, напоминая о дисциплине. Галстук цвета воронова крыла, завязанный тугим узлом «Виндзор», и серебряные запонки с гравировкой дома Дрейвенов. На запястье - тяжелые часы, отсчитывающие время до того момента, когда чья-то карьера превратится в пыль.
Я проверил зашифрованный телефон.
Сообщения от Эмиля из Цюриха подтвердили: зеркальные счета готовы, «Орион-Логистикс» официально превратилась в призрак. Пора было наносить визит вежливости.
Офис начальника порта Стамбула располагался в здании, которое видело лучшие времена, но кабинет Кемаля-паши лопался от безвкусной роскоши. Позолота, тяжелые ковры и запах крепкого кофе, смешанный с дешевым одеколоном.
Кемаль сидел за столом, развалившись в кресле. Толстый, самодовольный боров, который возомнил, что может диктовать условия империи Леона.
- Синьор Конрад, - он осклабился, обнажая желтоватые зубы. - Вы проделали долгий путь. Надеюсь, вы привезли с собой не только итальянский пафос, но и новое предложение по транзитным сборам?
Я не сел в предложенное кресло. Я прошел к окну, глядя на краны, застывшие над нашими контейнерами.
- Кемаль, давай пропустим ту стадию, где ты изображаешь важного государственного мужа, а я - просителя, - я повернулся к нему, сложив руки за спиной. - У нас есть два судна, задержанных на терминале №4. Официальная причина - «несоответствие санитарным нормам». Неофициальная - ты хочешь 30% отката и долю в наших операционных счетах.
- Рынок меняется, Конрад, - он пожал плечами, потянувшись к чашке кофе. - Русские предлагают более... прозрачные условия.
- Русские предлагают тебе петлю на шею, которую они затянут, как только их товар пройдет через Босфор, - я подошел к столу и положил на него тонкую папку. - А теперь послушай меня. Пока ты пил кофе, «Орион-Логистикс» подала на банкротство. Те счета, доступ к которым ты так жаждал, обнулены. Деньги переведены в юрисдикцию, которую ты не найдешь даже на карте.
Кемаль поперхнулся кофе. Его лицо начало приобретать багровый оттенок.
- Ты... ты не имеешь права! Это активы порта!
- Это активы Леона Дрейвена. И сейчас они в безопасности, - я наклонился над столом, глядя ему прямо в глаза. - В этой папке - выписки из казино «Bellagio» на Кипре. Твой долг составляет два миллиона евро. И угадай, кто выкупил этот долг сегодня утром?
Он замер. Его рука потянулась к папке, но пальцы дрожали.
- Либо ты сейчас подписываешь разрешение на выход судов в нейтральные воды под эгидой «Зефир Шиппинг», либо к вечеру твои кредиторы из Лимассола приедут сюда. И они не будут так вежливы, как я. Твои дочери в Лондоне учатся в частной школе, Кемаль. Будет жаль, если плата за обучение внезапно аннулируется из-за... смерти плательщика.
Кемаль молчал. Тишина в кабинете стала такой густой, что её можно было резать ножом. Он медленно взял ручку. Его подпись на документах о выпуске груза была кривой, но это была подпись капитуляции.
- У тебя есть два часа, чтобы контейнеры покинули порт, - я забрал документы. - И больше никогда, слышишь, никогда не вставай на пути у Дрейвена. В следующий раз я не приду с папкой. Я приду с карабином.
Ночь. Клуб «Reina»
Вечер накрыл город тяжелым бархатом. Я сидел в самом темном углу клуба, глядя, как неоновые лучи режут пространство. Басы выбивали из головы остатки рабочих мыслей. Я был опустошен.
- Ты выглядишь так, будто ищешь, во что бы выстрелить, - раздался женский голос.
Рядом стояла Лейла. Тонкая, в черном атласном платье, которое больше обещало, чем скрывало. Её кожа была оливковой, а глаза - черными, как деготь.
- Я ищу тишины, - ответил я, не глядя на неё.
- Тишина в Стамбуле стоит дорого, - она присела на край моего столика, её колено коснулось моего бедра. - Но я знаю место, где слышно только дыхание. Пойдем со мной, Конрад. Я вижу, как у тебя дрожат руки от напряжения. Тебе нужно выпустить этот яд.
Я посмотрел на неё. В ней не было души, только физиология. То, что мне требовалось.
- Никаких лишних слов. И никаких поцелуев. Только разрядка.
Она медленно кивнула, слизнув каплю джина со своего пальца.
- Идет.
Номер люкс встретил нас прохладой кондиционеров. Я не включал свет, оставив только панораму ночного Босфора за окном.
Я сорвал с себя галстук, бросив его на ковер. Лейла подошла ко мне со спины. Её ладони, горячие и влажные, скользнули под мой пиджак, поглаживая спину через тонкую ткань рубашки. Я чувствовал, как её грудь прижимается к моим лопаткам.
Я резко развернулся, перехватив её запястья. Мои пальцы сжались на её коже почти до боли. Я не смотрел ей в глаза - я смотрел на её шею, где быстро билась пульсирующая жилка.
Я начал расстегивать пуговицы её платья. Медленно. Каждая пуговица поддавалась с едва слышным щелчком. Ткань соскользнула с её плеч, обнажая кожу, пахнущую мускусом и тяжелым парфюмом. Я развернул её к окну, прижимая спиной к своей груди. Мои ладони легли на её живот, поднимаясь выше, к ребрам. Я чувствовал каждый её вдох, каждый судорожный всхлип.
Я опустил её на край широкой кровати. Мои руки двигались уверенно, по-деловому грубо. Я не искал нежности. Я искал изнурения.
Мои пальцы впились в её бедра, разводя их в стороны. Я опустился между её колен, чувствуя жар, исходящий от её тела. Она потянулась к моему лицу, желая притянуть к себе, но я жестко перехватил её ладонь и прижал к подушке.
- Помни уговор, - прохрипел я.
Я вошел в неё одним резким движением. Она выгнулась дугой, впиваясь ногтями в мои плечи. Я не закрывал глаза - я смотрел, как огни Стамбула отражаются в её расширенных зрачках.
Ритм был рваным, яростным. Я двигался так, словно пытался выбить из себя всю ту грязь, которую накопил за день в порту. Трение кожи, тяжелый запах пота, звук её прерывистого дыхания - это было единственным, что имело значение. Мои ладони сжимали её талию так сильно, что завтра там останутся багровые следы.
Я чувствовал, как внутри меня плавится лед. Каждое движение приносило ту самую тупую, животную разрядку, которая была необходима моему измотанному мозгу. Мышцы спины и пресса горели, пот заливал глаза, но я не останавливался. Я искал предел.
Когда финал накрыл нас, я содрогнулся всем телом, выплескивая всё напряжение, всю злость и всё бессилие в этот акт чистого обладания. Я уткнулся лбом в её плечо, тяжело дыша, чувствуя, как бешено колотится моё сердце.
Спустя минуту я отстранился. Ни единого слова.
Я встал, подошел к бару и налил себе стакан ледяной воды. Руки больше не дрожали.
- Можешь уходить, - бросил я через плечо, направляясь в ванную.
Я включил душ. Ледяные струи ударили по плечам, смывая с меня Стамбул, Лейлу и это мимолетное забытье. Я снова был готов к работе. Назавтра меня ждали новые счета, новые враги и тишина, которую я так долго искал.
Стамбул в четыре часа утра - это не город, это призрачное марево, зажатое между Европой и Азией. Из панорамного окна сорокового этажа отеля пролив Босфор казался гигантским разрезом на теле земли, заполненным черной, маслянистой водой. Огни моста Султана Мехмеда дрожали в предрассветном тумане, словно нить раскаленного неона, пытающаяся сшить два берега.
В номере было холодно. Кондиционер бесшумно гнал ледяной воздух, выветривая остатки запаха Лейлы - тяжелого, мускусного аромата, который теперь вызывал у меня только глухое раздражение. Она ушла полчаса назад, забрав с собой временное забытье, которое я купил ценой своей гордости. Я лежал на смятых простынях, глядя в потолок, и чувствовал себя полым внутри, как старая гильза.
Работа в порту, разгром Кемаля-паши, грязные схемы с офшорами - всё это было лишь шумом. Настоящая война шла здесь, в этой стерильной комнате, где тишина давила на барабанные перепонки сильнее, чем выстрелы.
Я провалился в сон внезапно, словно сорвался в шахту лифта.
Это не был Стамбул. Это была Тоскана. Наше поместье. Воздух был настолько густым от аромата цветущих лимонов и разогретой на солнце хвои, что его можно было пить, как вино. Я стоял посреди сада, у того самого мраморного фонтана с фигурами нимф. Солнце слепило, отражаясь от белого камня.
- Конрад? - её голос донесся из тени кипарисовой аллеи.
Я обернулся. Аттела. Она шла ко мне, и на ней было то самое светлое платье, в котором я видел её в день своего рождения. Легкая ткань облекала её фигуру, и ветер играл с её каштановыми волосами. Она выглядела так, будто никогда не знала боли, будто я никогда не кричал на неё.
Она подошла вплотную. Я чувствовал тепло, исходящее от её кожи. Запах персиков и девичьей нежности.
- Ты вернулся, - прошептала она, протягивая руку и касаясь моей щеки. Её пальцы были прохладными и мягкими. - Я знала, что ты не сможешь долго быть там, в холоде.
Я хотел ответить. Хотел сказать, что никогда не уходил, что я всегда за её спиной, даже когда убиваю людей или подписываю смертные приговоры. Но когда я открыл рот, из него посыпался серый, едкий пепел.
Я посмотрел на свои руки. Они были покрыты густой, черной грязью - той самой, из портовых доков Стамбула. Грязь начала сочиться сквозь мои пальцы, капая на её белоснежное платье. Там, где падали капли, ткань мгновенно вспыхивала черным пламенем.
- Конрад, мне больно! - вскрикнула она.
Её лицо начало бледнеть, глаза наполнялись слезами, а сад вокруг нас стал стремительно гнить. Лимоны на деревьях чернели и превращались в черепа, вода в фонтане закипела, превращаясь в кровь.
- Беги! - попытался крикнуть я, но пепел забил мне горло.
Я схватил её за плечи, пытаясь оттолкнуть от себя, спасти от собственной тьмы, но она лишь крепче прижалась ко мне.
- Ты - мой дом, Конрад, - шептала она, пока её тело медленно превращалось в камень в моих объятиях. - Мой разрушенный, горящий дом.
Я подскочил на кровати. Сердце колотилось в горле, футболка прилипла к спине от холодного пота. В комнате было темно, только синий индикатор телевизора горел, как глаз циклопа.
- Дерьмо... - я выдохнул, проводя ладонями по лицу. Кожа горела.
Я сел на край кровати, опустив ноги на ковер. В висках стучало: Аттела. Аттела. Аттела.
Профессионал внутри меня кричал:
«Остановись! Ты в Турции, у тебя завтра встреча с русскими, тебе нужен отдых!» Но тот человек, которым я был до того, как мой отец превратил меня в цепного пса, уже тянулся к тумбочке за телефоном.
Экран смартфона болезненно ударил по глазам ярким светом. 04:12.
Я открыл Instagram. Мои пальцы, обычно точные и твердые при сборке оружия, сейчас мелко дрожали. В поисковой строке я вбил её имя. Я заходил на её страницу по сто раз в день, зная её профиль наизусть, но каждый раз это было как первый вдох после долгого нырка.
Attela_sunny8.
Я листал её ленту вниз, вглядываясь в каждое фото. Вот она три дня назад: сидит в библиотеке университета, волосы заколоты карандашом, взгляд сосредоточен. Моя маленькая, умная девочка. Ей не место в нашем мире крови и сделок.
Я перешел в «сторис». Кружок вокруг её аватарки горел розовым - новое обновление.
Я затаил дыхание и нажал.
Короткое видео, снятое на фронтальную камеру. Она сидит на подоконнике в своей комнате в Генуе. Свет выключен, только огни города за окном и тусклая настольная лампа. Она выглядит изможденной. Под глазами залегли тени, губы искусаны. Она просто смотрит в окно, подперев подбородок рукой, а на фоне играет какая-то тоскливая инструментальная мелодия - скрипка, которая буквально рвала мне душу.
Она перевела взгляд на камеру. Всего на секунду. И в этом взгляде было столько немого вопроса, столько боли и тихой ненависти, смешанной с тоской, что я невольно сжал телефон так сильно, что корпус хрустнул.
Она выложила это час назад. Значит, она тоже не спит. Значит все таки мои слова тогда ночью сделали свое дело.Я вырезал из неё любовь, но вместе с ней вырезал и желание жить.
Я перешел к её последнему посту.
Фото моря, серого и неспокойного. И подпись:
«Il silenzio urla più forte di te».
(Тишина кричит громче тебя).
Я знал, что это мне. Это была наша личная связь через тысячи километров. Она знала, что я смотрю. Она чувствовала мой взгляд через экран, как чувствовала его кожей, когда я стоял в тени коридоров поместья.
Я открыл директ.
Набрал:
«-Аттела, ешь больше фруктов. И ложись спать».
Замер. Мой большой палец завис над кнопкой «Отправить».
«Что ты делаешь, идиот?» - пронеслось в голове. - «Если ты напишешь, ты дашь ей надежду. А надежда рядом с тобой - это смертный приговор. Ты в Стамбуле, вокруг тебя враги, твой отец ждет момента, чтобы использовать её против тебя. Оставь её в покое».
Я стер сообщение. Буква за буквой.
Это было больно - физически больно, словно я вырывал собственные зубы без наркоза.
Я откинулся на подушки, глядя в темный потолок. Телефон выпал из рук на одеяло.
Я вспомнил наш завтрак с Леоном. Как она румянилась под моим взглядом. Как она убежала в туалет от запаха бекона. Она такая настоящая, такая живая в своей слабости. И я - её полная противоположность. Я - холодная сталь, зашитая в дорогой костюм.
- Тебе будет лучше без меня, - прошептал я в пустоту номера. - Ненавидь меня. Считай меня подонком, который спит со шлюхами в Турции. Рассказывай подругам, какой я монстр. Только живи. Пожалуйста, просто живи.
Я закрыл глаза, но сон больше не шел.
Перед глазами стоял её взгляд из «сторис». Я знал, что завтра утром я снова надену маску Конрада-убийцы, пойду на встречу с русскими и буду ломать кости конкурентам. Но этой ночью я был просто человеком, который до боли в груди любил девушку, чью жизнь он собственноручно превратил в руины.
Внизу, в проливе, взревел гудок танкера. Начинался рассвет. Стамбул просыпался, готовясь к новому дню, полному крови и денег. А я всё лежал, сжимая в руке холодный телефон, как единственную нить, связывающую меня с тем лимонным садом из моего сна, в который мне больше никогда не было возврата.
Я стоял перед зеркалом, застегивая запонки. Мои движения были скупыми, выверенными до миллиметра.
Вчерашняя ночь, сон, Аттела - всё это было заперто в свинцовый ящик и похоронено на дне сознания. Сейчас мне нужно было быть не человеком, а механизмом. Машиной для зачистки территорий.
Сегодняшний «костюм для переговоров» был иным. Под темно-синим пиджаком из камвольной шерсти скрывалась кобура из мягкой кожи, в которой покоился верный Beretta 92FS. На бедре, в потайном кармане брюк - складной нож с титановым лезвием. Я надел тяжелые часы Panerai - массивный корпус из вороненой стали, инструмент, который не боится ударов.
Я бросил взгляд на свое отражение. Взгляд был пустым. Именно таким он должен быть, когда ты идешь в логово к людям, которые едят на завтрак чужие жизни.
- Мурат, - бросил я в трубку, выходя из номера. - Машину к черному входу. Мы едем в Балат.
Балат - старый район с разноцветными домами, который днем кажется туристической открыткой, а ночью превращается в идеальное место для убийства. Сделка была назначена на заброшенной текстильной фабрике, чьи окна-глазницы смотрели на Босфор с нескрываемой злобой.
Черный «Майбах» мягко затормозил у ржавых ворот. Мурат вышел первым, его рука привычно лежала на рукоятке пистолета под курткой.
- Их там пятеро, Конрад, - не оборачиваясь, прошептал он. - Двое на крыше, трое внутри. Это не переговоры, это засада.
- Знаю, - я поправил манжеты. - Было бы скучно, если бы они просто хотели выпить чаю. Жди здесь. Если через двадцать минут я не выйду - сноси ворота и поливай всё свинцом.
Я пошел вперед. Гул моих шагов по битому бетону разносился в пустоте цеха. В центре, под единственной работающей лампой, стоял массивный дубовый стол, за которым сидел человек в кожаной куртке - Григорий Соколов, представитель «Курской» группировки. Рядом с ним стояли два громилы, чьи челюсти были шире, чем их словарный запас.
Я остановился в трех метрах от стола, небрежно засунув руки в карманы брюк.
- Конрад Ферро, - Соколов осклабился, обнажая золотую коронку. - Слышал, ты в одиночку согнул Кемаля-пашу. Смело. Но Кемаль - мелкий воришка. Мы - другое дело.
- Ты много говоришь, Григорий, - мой голос был холодным, как лед в морге. - Обычно это признак нервозности. Давай к делу. Контейнеры Дрейвенов покинули порт два часа назад. Вы пытались перехватить их через свои каналы, но обнаружили, что документы оформлены на Красный Крест. Что дальше? Будете стрелять по грузовикам с символикой Ватикана?
Соколов ударил ладонью по столу.
- Эти контейнеры - наши! Там электроника, которую мы ждем в Новороссийске. Ты перешел дорогу людям, которые не знают слова «нет».
Я усмехнулся. Этот звук был похож на хруст кости под прессом.
- Григорий, «нет» - это моё любимое слово. Посмотри на меня внимательно. Ты видишь перед собой бизнесмена? Или, может, дипломата? Нет. Ты видишь человека, который приехал сюда закрыть вопрос. И вопрос этот закроется либо твоей подписью на отказе от претензий, либо твоими мозгами на этой обшарпанной стене.
Один из охранников сделал шаг вперед, положив руку за пазуху. Я даже не моргнул.
- Спокойно, Вася, - бросил я, не сводя взгляда с Соколова. - Твой снайпер на крыше сейчас видит в прицеле только затылок моего водителя, а мой человек за воротами уже держит палец на чеке гранаты. Мы все здесь умрем, если вы начнете дергаться. Разница лишь в том, что мне плевать, а тебе, Григорий, очень хочется дожить до своего следующего транша из Москвы.
Соколов прищурился. Воздух в цеху стал густым, как мазут.
- Что ты предлагаешь, Ферро?
- Я не предлагаю. Я диктую, - я сделал шаг к столу, сокращая дистанцию до опасного минимума. - Вы уходите из Стамбула. Босфор - это территория Северов. Взамен я разрешу вашим мелким партиям проходить через наш терминал под 10% комиссии. Это больше, чем вы заслуживаете, но меньше, чем стоит твоя жизнь.
- 10%? - Григорий расхохотался. - Ты издеваешься? Мы заберем всё!
- Ты не заберешь даже свой завтрак, если не заткнешься, - я резко выхватил телефон и бросил его на стол. Экран светился. - Это прямой эфир из твоей квартиры в Марбелье. Видишь эту красную точку на лбу твоей любовницы? Мой человек ждет только моего сообщения «Ок». Один клик - и твой уютный мирок в Испании перестанет существовать.
Соколов замер. Его лицо стало землистым. Цвет золотой коронки больше не казался таким ярким.
- Ты... ты больной ублюдок, - выдохнул он.
- Я Конрад Ферро, - я наклонился к нему, и мой шепот был страшнее крика. - Я не играю в бизнес. Я играю в доминирование. Либо ты подписываешь соглашение о нейтралитете, либо через пять минут ты будешь звонить в похоронное бюро. Выбирай быстро. У меня остывает кофе в отеле.
Григорий дрожащей рукой взял ручку, которую я положил рядом с телефоном. Его подпись была размашистой, нервной.
- Мудрое решение, - я забрал бумагу и телефон. - 10% - это всё еще грабеж, но считай это налогом на твою глупость.
Я развернулся, чтобы уйти, но краем глаза уловил движение второго охранника. Он выхватил пистолет.
Время замедлилось. Моё тело сработало на рефлексах, вбитых годами тренировок. Я не оборачивался полностью - просто ушел с линии огня, одновременно выхватывая Beretta.
Хлопок.
Сухой звук выстрела в закрытом пространстве.
Пуля охранника ушла в молоко, срикошетив от колонны. Моя пуля вошла ему точно в коленную чашечку. Он взвыл, рухнув на бетон. Второй охранник замер, глядя в дуло моего пистолета.
- Кто-нибудь еще хочет проверить мою скорость? - спросил я, обводя их взглядом.
Григорий сидел, вцепившись в стол, его трясло.
- Уходите! - прохрипел он своим людям. - Дайте ему уйти!
Я медленно опустил пистолет, но не спрятал его.
- Соколов, передай своим в Москве: если я еще раз увижу русский след в портах Турции, я приеду не на склад. Я приеду к ним домой. И тогда точек будет гораздо больше.
Я вышел из здания. Мурат уже стоял у машины, сжимая автомат.
- Всё в порядке? - спросил он, оглядывая мой костюм.
- Вполне. Костюм цел, - я сел на заднее сиденье. - Едем. Дай команду ребятам - пусть присмотрят за складом. Если Соколов решит вызвать подкрепление, сожгите здесь всё к чертовой матери.
Машина рванула с места. Я откинулся на сиденье и закрыл глаза. В висках пульсировало. Руки, которые секунду назад держали пистолет с абсолютной твердостью, теперь едва заметно подрагивали.
Это была не дрожь страха. Это был адреналин, смешанный с чистой, незамутненной яростью. Я снова сделал это. Я снова защитил империю брата. Снова стал тем монстром, которого боялись все, от Генуи до Стамбула.
Я достал сигарету и прикурил. Дым заполнил салон.
- Мурат, - позвал я водителя.
- Да, синьор?
- Закажи мне билет на завтра. Не в Италию.
- А куда?
- Позже скажу, - я посмотрел на соглашение в своих руках. - Пришло время навестить свое прошлое.
Стамбул оставался позади, окутанный дымом и тайнами. Я был Конрадом Ферро. Я был убийцей, который только что выиграл очередную битву. Но война - война только начиналась. И в этой войне я не собирался брать пленных.
Дождь в Базель не шёл - он оплакивал. Тяжелые, холодные капли разбивались о лобовое стекло внедорожника, превращая мир в размытое полотно из серого камня и выцветшей зелени. Я сидел в салоне, вдыхая запах дорогой кожи и остывшего кофе, и смотрел на ржавые ворота старого кладбища, которое официально не значилось ни в одном современном реестре.
Прежде чем выйти, я достал телефон.
Экран высветил уведомление от моей частной группы слежки. Три фотографии. На первой - высокий забор особняка Маркони на окраине города. На второй - размытый силуэт женщины у окна второго этажа. Катрина.
Я до боли сжал челюсти. Леон думал, что она счастлива. Её отец, этот трусливый подонок, продал свою дочь Вименсу Маркони, как племенную кобылу, лишь бы закрыть дыры в своих голландских офшорах. Он организовал ту проклятую фотосессию на Лазурном берегу: Катрина в шелках, с бокалом шампанского, фальшиво улыбающаяся в камеру. Леон увидел эти снимки, и что-то в нём окончательно умерло. Он поверил. Он перестал искать, перестал следить, позволив себе тонуть в ненависти и виски.
Но я не поверил. Я знал Маркони. Я знал, что за закрытыми дверями его особняка шелк превращается в саван. Мои люди дежурили там круглые сутки, фиксируя каждый визит врача, каждый крик, который не долетал до дороги. Я хранил эту тайну, как раскаленный уголь под языком. Рассказать Леону - значит обречь его на самоубийственную атаку. Молчать - значит медленно убивать его ложью.
- Следите за ней, - набрал я сообщение начальнику охраны. - Если Маркони поднимет на нее руку так, что она не сможет встать - убейте его. Мне плевать на последствия.
Я убрал телефон и вышел в ливень.
Кладбище встретило меня запахом мокрой земли и забвения. Здесь не было пафосных склепов. Отец специально спрятал их здесь - маму и маленькую Мэри. Он хотел, чтобы их имена стерлись из моей памяти, как стирается надпись на известняке. Он считал, что если у меня не будет места, куда можно прийти и поплакать, я стану непобедимым.
Мои туфли вязли в грязи. Я шёл мимо покосившихся крестов, пока не увидел две серые плиты под плакучей ивой.
Елионора Ферро (1980-2013)
Мэрианна Ферро (2006-2013)
Я опустился на колени. Грязь мгновенно пропитала ткань моих брюк, но я не почувствовал дискомфорта. Я положил ладони на холодный, мокрый камень.
- Я нашел вас, - прошептал я, и мой голос потонул в шуме дождя. - Простите, что так долго.
Я закрыл глаза, и сознание против воли швырнуло меня на двенадцать лет назад.
Прошлое
Мне двенадцать. В тот день в Тоскане пахло лимонами и свежескошенной травой. Я сидел в беседке, разбирая отцовский пистолет - он уже тогда заставлял меня делать это с закрытыми глазами.
- Конрад, не забудь надеть куртку, вечером будет прохладно! - крикнула мама из окна дома. Она улыбалась. На ней было легкое ситцевое платье. Она всегда была слишком светлой для этого дома.
Мэри бежала к машине, размахивая куклой. Она должна была поехать с мамой в город, за сладостями.
- Я хочу шоколадный торт! - кричала она, запрыгивая на заднее сиденье нашего «Мерседеса».
Я поднял глаза и увидел отца. Он стоял на балконе второго этажа. Спокойный. Невозмутимый. Он курил сигару, глядя вниз, на свою жену и дочь. Он знал. Он уже всё знал.
После того как он безжалостно убил их своими руками.. он просто стряхнул пепел со своей сигары и ушел в комнату. Он уничтожил их, потому что мама хотела забрать нас и уехать в Америку. Она хотела спасти нас от него. И он показал мне, что бывает с теми, кто пытается уйти.
Наши дни.
Я открыл глаза. Дождь смывал грязь с моих рук, но он не мог смыть кровь, которая, казалось, навсегда въелась в кожу.
- Мам, если ты меня слышишь... я в аду, - я прислонился лбом к надгробию. - Я стал тем, кого ты боялась. Я убиваю людей, я плету интриги, я лгу единственному брату. Леон... он сломлен. Он видит её на фото с Маркони и сходит с ума от боли, а я смотрю на это и молчу. Потому что если я скажу ему правду, он пойдет на верную смерть. А я не могу потерять еще и его.
Я замолчал, сглатывая ком в горле. В голове всплыл образ Аттелы. Её глаза, полные непролитых слез, когда я вчера выставил её из кабинета.
- И есть Аттела, мам. Девочка, которая не должна была родиться в этой семье. Она смотрит на меня так, будто я - её спасение. А я - её палач. Я ломаю её каждый день. Я привожу женщин в свой дом, я смеюсь ей в лицо, я притворяюсь бездушным ублюдком... Мам, это так больно - видеть, как гаснет свет в её глазах из-за меня. Но если я позволю ей любить себя, отец увидит это. Он поймет, что она - моё слабое место. И тогда... тогда она закончит как ты. Или как Мэри.
Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони.
- Я слежу за Катриной, мам. Она жива, но она мертва внутри. Маркони - животное. Он бьет её, он держит её в клетке. Её отец продал её, чтобы спасти свои акции. Леон думает, что она счастлива... Боже, какая ирония. Мы все живем в мире красивых фотографий, за которыми скрываются гниющие трупы наших душ.
Я выпрямился, глядя на серые плиты. Ветер трепал полы моего пальто.
- Я не знаю, сколько еще смогу это нести. Я хочу забрать их всех - Леона, Катрину, Аттелу - и бежать. Но бежать некуда. Отец везде. Поэтому я буду играть. Я буду самым верным псом, самым жестоким убийцей. Я соберу армию в тени. И когда придет время, я выжгу всё, что он построил. Даже если мне самому придется сгореть в этом пламени.
Я встал. Колени хрустнули. Я еще раз коснулся камня, прощаясь.
- Спите спокойно. Больше он вас не тронет. А я... я иду заканчивать то, что он начал.
Я развернулся и пошёл к машине. Мой шаг был твердым, взгляд - ледяным. В кармане завибрировал телефон.
Снова сообщение от слежки за особняком Маркони:
«-Объект «К» вышла на балкон. Видны следы на запястьях. Маркони дома».
Я сел за руль и резко нажал на газ. В зеркале заднего вида кладбище исчезало в тумане, унося с собой моих призраков. Впереди была только дорога, полная лжи, и война, в которой я не имел права проиграть.
***
Добрый денёк, извиняюсь за задержку с главой, делала ноготочки)))
В этой книге будут объёмные главы ведь я планирую в будущем выпустить в печатном виде))
Жду звёздочки и ваши эмоции 🤍