Глава 5
Конрад
Спустя две недели пребывания в Турции.
Две недели. Четырнадцать дней, слившихся в один бесконечный, скрежещущий конвейер из перелетов, встреч, угроз и транзакций. Я превратил себя в механизм, работающий на чистом адреналине и кофеине. Я забил каждую секунду своего расписания так плотно, чтобы в нем не осталось ни единой щели, сквозь которую могли бы просочиться мысли о Италии, лимонах или каштановых волосах.
Мой день начинался в шесть утра с финансовых сводок, а заканчивался глубоко за полночь в прокуренных кабинетах людей, чьи имена никогда не появляются в прессе. Я был цепным псом. Архитектором хаоса. И я делал свою работу безупречно.
Сегодняшний день был квинтэссенцией моей двухнедельной агонии. Мы сидели в закрытом VIP-зале ресторана в центре Стамбула. Напротив меня потел Димитриос Валвис - греческий судовладелец, решивший, что он достаточно умен, чтобы разорвать эксклюзивный контракт с нашей логистической сетью и уйти к китайцам.
Я сидел, откинувшись на спинку кожаного дивана, медленно вращая в пальцах тяжелую зажигалку. На мне был безупречный темно-синий костюм в тонкую меловую полоску, сшитый на заказ в Неаполе. Холодная броня, скрывающая пустоту внутри.
- Пойми меня правильно, Конрад, - голос Димитриоса дрожал, хоть он и пытался скрыть это за глотком воды. - Рынок диктует свои правила. Китайцы предложили мне тариф на пятнадцать процентов ниже. Это просто бизнес. Ничего личного против мистера Леона.
Я остановил вращение зажигалки. Звук закрывающейся крышки щелкнул в тишине зала, как взведенный курок. Я подался вперед, положив локти на стол и сцепив пальцы.
- Ничего личного, Димитриос? - мой голос был тихим, ровным, лишенным каких-либо эмоций. Это пугало людей больше всего. - Два года назад, когда твои суда арестовали в Роттердаме за контрабанду, кто вытащил тебя из петли? Кто заплатил таможне, чтобы твоя толстая задница не села в тюрьму? Рынок? Или китайцы?
- Я благодарен вам за это, но долг был выплачен...
- Долг Дрейвенам выплачивается только одним способом - абсолютной лояльностью, - отрезал я, глядя ему прямо в глаза. Я видел, как расширяются его зрачки от страха. - Ты подписываешь с нами пролонгацию контракта еще на пять лет. Прямо сейчас. И тариф будет на десять процентов выше прежнего.
- Это грабеж! - грек всплеснул руками, его лицо пошло красными пятнами. - Я обанкрочусь! Я пожалуюсь в арбитраж!
Я медленно достал из внутреннего кармана пиджака тонкий конверт и бросил его на середину стола.
- Жалуйся. Но перед этим посмотри фотографии внутри. Твоя старшая дочь сейчас учится в Сорбонне. Красивая девочка. Любит гулять по вечерам вдоль Сены. Будет очень жаль, если в следующий раз она сядет в машину к людям, которые не знают, что такое французская романтика.
Димитриос замер. Его рука дрогнула, так и не коснувшись конверта. Он сглотнул, и я услышал этот звук.
- Ты... ты бездушное чудовище, Конрад.
- Я бизнесмен, который защищает инвестиции своей семьи, - я пододвинул к нему ручку. - Подписывай. И чтобы я больше никогда не слышал слова «китайцы» в одном предложении с твоим именем. Иначе в следующий раз я пришлю тебе не фотографии, а прядь её волос.
Через минуту всё было кончено. Я вышел из ресторана на промозглую женевскую улицу, сел на заднее сиденье ожидавшего меня черного «Майбаха» и бросил подписанный контракт на соседнее кресло.
- В отель, Мурат. С меня на сегодня хватит.
В машине мой телефон разрывался. Звонил Марк из Цюриха по поводу перевода средств, звонил начальник охраны портов, звонили юристы. Я раздавал приказы сухо, жестко, не оставляя пространства для маневра. Я выжигал всё вокруг себя. Но чем больше я работал, тем громче становилась тишина внутри.
Мой пентхаус встретил меня стерильной чистотой и панорамным видом на ночное озеро. Я запер дверь и прислонился к ней спиной, закрыв глаза. Тишина ударила по барабанным перепонкам.
Я стянул галстук, бросив его на кресло. Снял пиджак, расстегнул верхние пуговицы рубашки и вытащил из наплечной кобуры «Беретту». Тяжелый металл привычно лег на мраморную столешницу.
Подойдя к бару, я взял бутылку односолодового шотландского виски и налил на два пальца. Безо льда. Без содовой. Мне нужен был чистый, обжигающий вкус спирта, чтобы заглушить мысли.
Я подошел к окну. Стамбул сверкал, как россыпь бриллиантов на черном бархате, но я не видел города. Перед глазами стояло лицо Леона.Я сделал глоток, чувствуя, как огонь прокатывается по пищеводу.
«Что мне делать с тобой, брат?» - мысленно спросил я свое отражение в стекле.
Леон приказал мне не трогать Катрину. Он сказал: -Она счастлива, Конрад. Оставь её. Я видел фото.
Он запер свою боль в сейф и утопил ключ в алкоголе. Но я знал правду. Я знал, что Маркони держит её в аду.
Мой внутренний зверь рвался с цепи. Я хотел взять команду, штурмовать виллу Маркони, прострелить этому ублюдку колени и привезти Катрину Леону. Но я не мог. Если я сделаю это без подготовки, если я нарушу приказ друга - отец использует это, чтобы развязать войну внутри семьи. Леон сломается окончательно, узнав, что я лгал ему о слежке. Как мне принести ему его любовь, не уничтожив при этом остатки его гордости?
Я допил виски и налил еще. Мысли путались, тяжелели. И, как всегда бывает, когда контроль ослабевает, из темноты подсознания вышла она.
Аттела.
- Нет, - прошептал я в пустую комнату, отходя от окна. - Только не сейчас.
Но плотина была прорвана. Я вспомнил её запах - смесь персиков и какой-то девичьей, чистой невинности. Вспомнил, как вспыхивал румянец на её щеках, когда я смотрел на нее дольше положенного. Вспомнил, как она дрожала от ярости, когда я намеренно причинял ей боль своими словами.
Я не влюблен в неё, - твердил я себе, меряя шагами комнату. - Это просто одержимость. Это запретный плод. Она сестра моего брата. Она свет, а я - гребаная тьма. Я убиваю людей. Я угрожаю их детям. Какая к черту любовь? Я просто болен. Мне просто не хватает того тепла, которое отец убил, встромив нож в серце моей матери.
Я запрещал себе это чувство. Я бетонировал его, закатывал в асфальт, но оно прорастало сквозь мои ребра, разрывая грудную клетку изнутри. Я тосковал по ней так дико, так первобытно, что мне хотелось выть. Я скучал по звуку её шагов в коридорах нашего поместья. По её испуганным, но дерзким взглядам.
Я подошел к столу и схватил телефон. Алкоголь уже растворился в крови, размывая границы дозволенного. Я открыл наши переписки. Они были пустыми, после моего дня рождения.
Мой палец завис над клавиатурой.
«Я скучаю». - набрал я.
«Мне не хватает воздуха без тебя».
«Аттела, прости меня за всё».
Мое сердце колотилось, как у мальчишки. Я почти нажал «отправить». Но в голове раздался ледяной голос отца: «Семья - это уязвимость, Конрад. Любовь делает человека слабым».
- Сука! - я с силой швырнул телефон в стену. Аппарат ударился о дорогие обои и с глухим стуком упал на ковер, чудом не разбившись.
Я тяжело дышал, опираясь руками о стол. Нужно было отвлечься. Нужно было занять руки чем угодно, только бы не сойти с ума в этой тишине. Я сел за массивный рабочий стол. Открыл папку с документами по кипрским офшорам. Буквы плясали перед глазами. Я не мог читать.
Мой взгляд упал на фирменный блокнот отеля и дорогую перьевую ручку.
В памяти всплыло лицо мамы. Она любила писать стихи. В тайне от отца, закрывшись в библиотеке, она выводила на бумаге красивые, грустные строки о любви, о свободе, о птицах, запертых в клетке. Я никогда не понимал этой сентиментальности. Я всегда считал, что слова - это лишь инструмент для контрактов. Но сейчас, когда в моей груди бушевал пожар, который нельзя было потушить ни виски, ни чужой кровью, я потянулся к ручке. Я снял колпачок. Перо коснулось плотной белой бумаги. Я никогда не писал стихов. Я умел составлять иски и смертные приговоры. Но слова полились сами, продиктованные выжженной душой, тоскующей по свету, к которому мне нельзя было прикасаться.
Я писал быстро, размашисто, оставляя на бумаге чернильные пятна.
Я выстроил замок из стали и лжи,
Где небо затянуто множеством дней.
Я прячу в карманах чужие ножи,
Но ранен лишь тенью улыбки твоей.
Ты - свет, что не должен касаться руки,
Привыкшей ломать и стирать города.
Мы с разных сторон этой мертвой реки,
Где мне - пустота, а тебе - высота.
Я сам запретил тебе верить в меня,
Я сам отравил наш единственный сад.
Но греясь вдали от чужого огня,
Я жду, когда ты обернешься назад.
Не смей меня помнить.
Не смей меня ждать.
Я монстр, закрытый в клетке из льда.
Но если бы мог я всё это предать..
Я пал бы к ногам твоим.
Раз. Навсегда.
Я остановился. Чернила на последнем слове размазались, потому что моя рука дрогнула. Я смотрел на эти неровные, угловатые строчки, и мне казалось, что я вырезал кусок собственного сердца и положил его на стол.
Это было жалко.
Это было слабо.
Это был не Конрад Ферро.
Я вырвал лист из блокнота с резким звуком. Смял его в плотный комок. Я хотел выбросить его в мусорное ведро, но рука не поднялась. Вместо этого я открыл нижний ящик стола, где лежали запасные обоймы к пистолету, и бросил этот скомканный лист бумаги прямо на холодный металл патронов. Идеальное соседство - смерть и моя запретная любовь. Я откинулся в кресле, закрыл лицо руками и устало выдохнул. Ночь в Стамбуле только начиналась, а моя война с самим собой была проиграна по всем фронтам.
Телефон, впечатанный в стену и упавший на густой ворс ковра, лежал неподвижно минут десять. Я сидел за столом, гипнотизируя ящик, в котором среди патронов покоился скомканный лист с моими жалкими, кровоточащими стихами. В крови гулял дорогой шотландский виски - ровно столько, чтобы притупить рефлексы убийцы, но недостаточно, чтобы отключить память человека.
Внезапно тишину стамбульского пентхауса разорвал резкий, вибрирующий звук. Экран смарта, лежащего на полу, вспыхнул холодным неоновым светом. Я тяжело поднялся. Голова слегка кружилась - сказывались две недели недосыпа, помноженные на алкоголь и эмоциональную мясорубку. Я подошел к телефону и посмотрел на экран. Треснувшее защитное стекло искажало буквы, но я безошибочно узнал имя.
Леон.
Я закрыл глаза, сделал глубокий вдох, собирая разваливающегося на куски Конрада обратно в ледяной монолит, и нажал кнопку ответа.
- Слушаю, - мой голос прозвучал сухо и хрипло, как скрежет камня о камень.
- Ты никогда не спишь, да? - голос брата на том конце провода был глухим, с легким эхом, словно он сидел в огромном пустом зале. Или на дне колодца.
- Сон - это роскошь для тех, кому не нужно держать империю за горло, Леон, - я подошел к панорамному окну. Внизу чернел Стамбул, расчерченный огнями редких судов. - У нас в Стамбуле половина второго ночи. Что стряслось?
- Я звоню... просто так. Узнать, не прирезали ли тебя в доках.
Я усмехнулся. Виски развязало язык, добавив в мою обычную жестокость каплю пьяной откровенности.
- Не дождутся. Кемаль-паша теперь скулит, как побитая собака, и работает на нас бесплатно. Русские... - я сделал паузу, вспомнив запах пороха на заброшенной фабрике, - русские усвоили урок анатомии. Я прострелил колено одному из их псов, чтобы Соколову лучше думалось. Босфор наш, брат. Контейнеры идут по графику.
В трубке повисла тяжелая тишина. Я слышал, как Леон там, в Италии, со звоном ставит на стол бокал. Мы были по разные стороны континента, но я кожей чувствовал, что он делает то же самое, что и я. Глушит боль.
- Ты заливаешь кровь деньгами, Конрад, - тихо произнес Леон. В его тоне не было осуждения, только бесконечная, черная усталость. - Иногда мне кажется, что в тебе не осталось ничего человеческого.
- Человеческое не приносит дивидендов, - парировал я, безжалостно забивая гвозди в собственный гроб. - Что ты пьешь, Лео? Я слышу, как звенит лед. Бурбон?
- Текилу. Чистую. - Я прикрыл глаза. Мои пальцы впились в подоконник так, что побелели костяшки. Она не счастливая в этом браке, Леон, - кричало всё внутри меня. - Я слежу за ней, я вытащу её из лап Маркони, только держись! Но я не имел права произнести эти слова. Одно неверное движение - и будет война - Хватит топить себя, Леон, - жестко сказал я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. - Ты должен управлять западным крылом бизнеса, а не напиваться в темноте.
- Легко сказать тому, у кого вместо сердца кассовый аппарат, - горько усмехнулся Леон. - Я в порядке, Конрад. Просто... дом без тебя кажется склепом. Слишком тихо.
И вот он - мой шанс. Мое сердце забилось где-то в горле, пульс участился. Алкоголь подтолкнул меня к краю пропасти. Мне нужно было спросить о ней. Мне нужно было знать, дышит ли она, ест ли, вспоминает ли меня с той же обжигающей ненавистью, с которой я вспоминаю её губы. Я натянул на себя маску ублюдка, чтобы спрятать за ней обезумевшего от любви мальчишку.
- Тихо? - я издал короткий, издевательский смешок. - А как же наша маленькая святая принцесса? Неужели Аттела перестала хлопать дверями и рыдать над своими конспектами?
Мой тон был пропитан сарказмом и пренебрежением, выверенным до миллиграмма.
- Не говори о ней так, - мгновенно ощетинился Леон. Его голос стал жестче. Братья всегда защищают сестер, даже от других братьев. - Ты и так достаточно над ней поиздевался перед отъездом.
- Я просто показываю ей реальный мир, Леон. Кто-то же должен снять с неё эти розовые очки. Так что с ней? Всё еще строит из себя оскорбленную невинность? - Я затаил дыхание, ожидая ответа. Каждая секунда казалась вечностью.
- Она... она похожа на тень, Конрад, - после долгой паузы с горечью ответил он. Этот ответ ударил меня под дых сильнее, чем пуля Соколова. - Бросила университет на прошлой неделе. Почти не выходит из комнаты. Мало ест. Вчера я видел её в саду - она стояла под дождем без куртки и просто смотрела в одну точку. Она увядает на глазах. Я не знаю, что ты ей сказал перед тем, как свалить в свою Турцию, но когда прислуга произносит твое имя, она вздрагивает, как от удара хлыстом.
«Она увядает на глазах».
Эти слова разорвали меня изнутри. Мой план работал идеально. Я заставил её возненавидеть себя. Я оттолкнул её так сильно, чтобы отец никогда не догадался о моих чувствах и не смог использовать её как мишень. Я выиграл партию. Но почему тогда мне хотелось прямо сейчас вышибить себе мозги?
Я сглотнул вязкую слюну, заставляя свой голос звучать всё так же лениво и насмешливо.
- У девочки просто переходный возраст и избыток свободного времени, Лео. Скажи ей, пусть найдет себе богатенького мальчика из Милана и ходит по бутикам. Это лечит любые депрессии.
- Ты ублюдок, Конрад, - с усталым отвращением выплюнул он - Иногда я забываю, насколько ты ядовит. Отец хорошо над тобой поработал.
- Я лучший продукт этой семьи, - холодно отрезал я. - Если это всё, я кладу трубку. Завтра рано утром у меня встреча с таможней. Следи за собой, Леон. И перестань хлестать текилу.
- Возвращайся скорее. Без твоей ядовитой морды здесь и правда тоскливо. Отбой.
Гудки.
Я медленно опустил телефон. Экран погас, погружая комнату в полумрак.
Моя маска треснула и осыпалась на ковер. Я оперся лбом о холодное стекло окна. Грудь судорожно вздымалась, словно мне не хватало воздуха.
«Вздрагивает, как от удара хлыстом».
- Прости меня, - хрипло прошептал я своему отражению в темном стекле. - Прости меня, моя маленькая девочка.
Я ненавидел себя. Ненавидел свою силу, свои деньги, свою кровь. Я потянулся к недопитому стакану с виски и швырнул его в стену. Хрусталь разлетелся на сотни сверкающих осколков, оставив на дорогих обоях уродливое янтарное пятно. Но даже этот звук не смог заглушить тупую, ноющую боль внутри.
Мне нужно было возвращаться. Две недели вдали от неё превратили меня из машины в израненного зверя. Если она сломается окончательно, весь мой план, все мои жертвы будут напрасны. Я должен был вернуться в Италию и посмотреть в её потухшие глаза.
Даже если для этого мне придется снова притворяться дьяволом.
Стамбул задыхался в тяжелом, сером мареве. Пролив Босфор превратился в полотно из мутной ртути, по которому лениво ползли груженые танкеры. Эти следующие три дня слились для меня в одну сплошную серую полосу, прошитую едким дымом и короткими вспышками ярости.
Я почти не спал. Глаза пекло так, словно в них насыпали битого стекла. Моя жизнь превратилась в бесконечный цикл: звонок, сделка, сигарета. Снова звонок, угроза, виски, сигарета. Я курил так много, что мои пальцы, казалось, навсегда пропитались запахом табака и смерти. Каждая затяжка была попыткой заполнить внутреннюю пустоту, но дым лишь выедал остатки легких, не касаясь той черной дыры, что зияла на месте сердца.
В полдень я стоял на причале частного терминала в порту Амбарли. Ветер с моря был холодным и сырым, он швырял брызги в лицо, но я даже не жмурился. Напротив меня, дрожа всем телом, стоял начальник таможенной смены - тучный человек по имени Селим, чьи потные ладони вцепились в края его форменной фуражки.
- Синьор Ферро, вы должны понять... - запричитал он, переходя на визгливый фальцет. - Министерство усилило контроль. Груз застрял в красном коридоре. Если я подпишу эти бумаги сейчас, завтра за мной придут жандармы.
Я медленно выпустил струю дыма прямо ему в лицо. Мой взгляд был мертвым, лишенным даже тени сочувствия.
- Селим, посмотри на меня, - я сделал шаг вперед, и он невольно отшатнулся, едва не упав в воду. - Ты боишься жандармов? Это похвально. Но жандармы сначала постучат в твою дверь, потом зачитают права, потом отвезут в чистую камеру. А я... я не буду стучать.
Я достал из пачки очередную сигарету и щелкнул зажигалкой. Огонек на мгновение осветил мои ввалившиеся щеки.
- Если через два часа эти контейнеры не покинут порт, я отправлю своих людей к твоей второй жене в Бурсу. Знаешь, какая там сейчас погода? Говорят, очень пожароопасная. Твой дом сгорит за пять минут. Вместе со всеми твоими накоплениями и секретами.
Селим побледнел до цвета мела. Его губы беззвучно зашевелились.
- У тебя есть сто двадцать минут, чтобы стать героем для своей семьи или пеплом для этого порта, - я развернулся, не дожидаясь ответа. - Мурат, дай ему ручку. У него руки трясутся, может уронить свою.
Я сел в машину, чувствуя, как внутри ворочается глухая, тяжелая тошнота. Не от жестокости - к ней я привык. От осознания того, что я - это всё, что осталось от рода Ферро. Бездушный молот, карающий мелких сошек, пока настоящие монстры, вроде моего отца и Вименнса Маркони, пируют в своих замках.
Вечер застал меня в кабинете одного из стамбульских банков. Напротив сидел мой юрист, заваленный бумагами по делу Катрины. Я курил уже десятую сигарету за час, пепельница была забита окурками доверху.
- Конрад, это безумие, - прошептал юрист, поправляя очки. - Если мы начнем выводить эти активы сейчас, Маркони заметит движение средств. Он не дурак. Он поймет, что кто-то копает под его брачный контракт.
- Пусть замечает, - я откинулся на спинку кресла, глядя в потолок, где кружились клубы сизого дыма. - Мне нужно, чтобы у Катрины был легальный путь к отступлению. Если я вытащу её силой, она останется нищей беглянкой. Я хочу, чтобы она забрала у этого ублюдка половину его состояния. Это будет его плата за каждый синяк на её теле.
- А если Леон узнает?
- Леон не узнает, - я резко выпрямился, и в моих глазах вспыхнул опасный огонь. - Он думает, что она счастлива. Пусть так и будет. Пока я не положу ему на стол ключи от её свободы. Это моя ноша, понятно? Моя и ничья больше.
Я вышел на балкон. Ночной Стамбул сиял миллионами огней, но для меня он был лишь декорацией к моему личному аду. В голове всплыли слова Леона из ночного звонка:
«Она увядает на глазах... Вздрагивает от твоего имени».
Каждый вдох давался с трудом. Сердце казалось куском свинца, который тянет меня на дно.
Аттела.
Моя маленькая, хрупкая Аттела
Я видел её во сне каждую ночь - она стояла под тем самым дождем в нашем саду, и её глаза, полные слез, спрашивали:
«За что, Конрад? За что ты убиваешь меня?»
Я закурил новую сигарету, чувствуя, как никотин привычно бьет по нервам.
- Я спасаю тебя, глупая, - прошептал я в пустоту. - Я делаю из тебя человека, который сможет пережить этот мир, когда меня не станет. Потому что в нашей семье любовь - это смертный приговор. А я хочу, чтобы ты жила.
Я ненавидел себя за это благородство, которое больше походило на мазохизм. Я хотел сорваться, бросить всё, прилететь в Италию, ворваться в её комнату и сжать в объятиях так крепко, чтобы мы стали одним целым. Но я знал: как только я коснусь её, тени моего отца накроют её с головой.
К исходу третьих суток я перестал чувствовать вкус еды. Только горечь табака и жжение дешевого виски. Я выглядел как призрак: темные круги под глазами, щетина, стальной блеск в зрачках.
Последняя ночь в Стамбуле не принесла покоя - она стала финальной пыткой. Я просидел в глубоком кожаном кресле до самого рассвета, не шевелясь, словно статуя из черного гранита. Перед глазами плыли цифры, графики поставок и отчеты о движении капитала, но мой разум был далеко. На столе выстроилась целая армия пустых кофейных чашек и пепельница, переполненная окурками. Воздух в номере стал настолько плотным от табачного дыма, что его, казалось, можно было резать ножом.
В шесть утра, когда первый луч солнца, холодный и бледный, разрезал темноту Босфора, зазвонил телефон.
- Все закончено, Конрад. Подписи стоят, счета переведены. Тебе здесь больше нечего делать, - голос Фабио звучал официально, но я почувствовал в нем облегчение.
Я сбросил вызов, не сказав ни слова. Поднялся, чувствуя, как кости протестующе хрустят. Посмотрел в зеркало: щетина, впалые щеки, глаза, подернутые красной сеткой от бессонницы. Я выглядел как человек, который только что вернулся с того света, но вместо рая попал на передовую.
Через два часа я уже был в воздухе. Частный самолёт резал облака, унося меня в Италию. Я смотрел в иллюминатор и думал об одном: смогу ли я снова надеть эту маску мерзавца? Хватит ли у меня сил снова топтать то немногое живое, что тянулось ко мне? Леон не знал, что я прилетаю сегодня. Поэтому я уже ждал его в небольшом, неприметном кафе на окраине города. Там пахло имбирем и жареным рисом - Леон сидел в углу, перед ним дымилась чашка с кофе.
Диалога как такого не было. Нам не нужны были слова, чтобы понять, насколько глубоко мы оба погрязли в дерьме. Я сел напротив него, не снимая пальто. Мы обменялись взглядами: его - полным тихой агонии и попыток казаться нормальным, и моим - выжженным, как пустыня после ядерного взрыва. Он рассказал мне о своих кошмарах но с новыми моментами он был подавлен, так как был подавлен я после сна с ней. Леон не знал как говорить и что делать со своими чувствами но я знал его и понимал.
После нашего краткого и искреннего разговора мы разошлись по машинам он в офис я к нему в особняк забрать документы. В серце екнуло непонятное чувство впервые я боялся встречи с Аттелой и надеялся что просто не увижу её.Дорога до особняка заняла вечность. Я гнал машину по серпантину, сжимая руль так, что кожа перчаток скрипела. Особняк встретил меня мертвой тишиной. Высокие кипарисы качались на ветру, словно тени часовых.
Я вошел внутрь. Запах цветов, старой бумаги и холодного камня ударил в нос. Здесь всегда было холодно, даже в самый знойный полдень. Я шел по коридору, мои шаги по мрамору звучали как выстрелы. Библиотека была в конце крыла.
Я уже взялся за ручку массивной дубовой двери, когда почувствовал - я не один. Охотничий инстинкт, отточенный годами, заставил меня замереть. Я медленно обернулся.
В дверях библиотеки, прислонившись к косяку, стояла Аттела.
Она выглядела иначе. Три недели моей «терапии ненавистью» не прошли бесследно. В её глазах, когда-то сиявших невинным любопытством, теперь кипела густая, темная смесь из боли, глубокого непонимания и обжигающей ненависти. Она смотрела на меня так, словно я был грязью на её подошве, но при этом её руки, вцепившиеся в края кардигана, едва заметно дрожали.
- Явился, - выдохнула она. Её голос был полон яда. - Стервятник прилетел в свое гнездо. Что на этот раз, Конрад? Мало было крови в Турции? Приехал забрать остатки того, что еще не разрушил?
Я выдавил из себя свою самую мерзкую, высокомерную ухмылку. Ту самую, которую я репетировал перед зеркалом, чтобы она возненавидела меня окончательно.
- Ты всё так же очаровательна в своем гневе, Аттела, - я небрежно прислонился к столу, скрестив ноги. - Вижу, отсутствие брата пошло тебе на пользу. Стала смелее? Или просто решила, что библиотека - подходящее место для твоих мелодраматических сцен?
- Заткнись, - она сделала шаг вперед, её глаза вспыхнули. - Ты пахнешь чужими жизнями и табаком. Ты выглядишь так, будто тебя выполоскали в сточной канаве. Где твоя хваленая безупречность, Конрад? Или там, в Стамбуле, ты наконец встретил кого-то, кто сильнее твоего эго?
Я рассмеялся - сухо и безрадостно.
- Там я занимался делами, пока ты тут рыдала над своими учебниками. Мир - это не твои сказки, принцесса. Это грязь, пот и хруст костей. Если тебе не нравится мой запах - можешь выйти. Я тебя не держу. Более того, я вообще не помню, чтобы приглашал тебя в этот кабинет.
Аттела вдруг замерла. Её ярость внезапно наткнулась на что-то в моем облике. Она сделала еще шаг, сокращая дистанцию до опасного предела. Она всматривалась в моё лицо с таким пугающим вниманием, что мне захотелось отвернуться.
- Ты... - она осеклась. Её голос вдруг потерял свою остроту. - Боже, Конрад. Что с тобой произошло?
- О чем ты? - я вскинул бровь, пытаясь сохранить маску.
- Твои глаза... - она протянула руку, но тут же одернула её, словно обжегшись о мой холод. - Ты выглядишь побитым. Не снаружи - внутри. У тебя взгляд человека, который сам себе вырыл могилу и теперь удивляется, почему там темно. Ты вообще спал эти недели? Или ты только пил и убивал?
Внутри меня что-то предательски дрогнуло. Этот её переход от ненависти к искренней боли за меня был самым страшным оружием. Я почувствовал, как по позвоночнику пробежало тепло. Мне было до безумия приятно, что она заметила. Что за всем моим напускным уродством она увидела мою усталость.
Но я не мог сдаться. Не сейчас.
Я улыбнулся - медленно, властно, с той самой плотоядной искрой в глазах, которая всегда заставляла её краснеть. Я подался вперед, почти касаясь её лица своим.
- Нравится рассматривать мое лицо, милая? - прошептал я, и мой голос вибрировал от скрытого напряжения. - Не беспокойся за меня. Я живу в этом режиме годами. Это называется «взрослая жизнь». Но я тронут твоей заботой. Неужели под этой маской ненависти всё еще прячется та маленькая девочка, которая тайно бегала за мной в саду?
Её зрачки расширились. Я видел, как её дыхание сбилось. Я играл на её чувствах, как на расстроенной скрипке, дерзко и игриво, удерживая ту невидимую стену, которую сам же и возвел.
- Тебе кажется, Конрад, - прохрипела она, пытаясь восстановить равновесие. - Я просто не хочу, чтобы ты сдох раньше, чем я успею увидеть твое падение.
- Конечно, конечно, - я поправил манжет своего пиджака и усмехнулся. - Ступай к себе, сестренка. Тебе вредно смотреть на таких, как я. Еще заразишься цинизмом, и кто тогда будет украшать этот дом своей святой невинностью?
Слово «сестренка» ударило её по лицу сильнее, чем пощечина. Это был мой последний козырь, моя дистанция, мой способ напомнить нам обоим, что между нами пропасть.
Аттела на мгновение замерла. На её губах промелькнула странная, мимолетная улыбка - смесь горечи и понимания. Она посмотрела мне прямо в глаза, и в этом взгляде было столько невысказанной тоски, что я едва не сорвался.Она резко развернулась и вышла, не сказав больше ни слова. Её шаги стихли в коридоре, а я так и остался стоять, вцепившись пальцами в край дубового стола.
Я смотрел ей вслед, в пустой проем двери, и чувствовал, как меня накрывает волна осознания.
Боже, как же я скучал.
Каждая клеточка моего тела, каждая извилина мозга, пропитанная стамбульским дымом, ныла от жажды просто видеть её. Её дерзость, её боль, её ненависть - это было единственное настоящее, что осталось в моей жизни.
Она тоже скучала. Я видел это в том, как она на меня смотрела. Мы оба были заперты в этой ловушке. Я был её мерзавцем, её кошмаром и её единственным шансом на спасение, от которого я сам же её и отталкивал.
Я достал из сейфа документы Леона, но не спешил уходить. Я стоял в тишине библиотеки, и перед глазами всё еще стоял её силуэт. «Сестренка». Я ненавидел это слово так же сильно, как хотел ту, которой его адресовал.
Впереди была встреча с отцом, спасение Катрины и бесконечная ложь. Но в ту минуту, в пыльной библиотеке, я был просто Конрадом, который впервые за три недели почувствовал, что у него всё-таки есть сердце. И оно болело так невыносимо, что смерть казалась бы облегчением.
Стеклянные стены офиса Леона в центре Генуи обычно отражали холодную уверенность и власть. Но сегодня они стали клеткой. Когда секретарша, бледная как полотно, вошла с планировкой дня и по итогу сказала что " Синьора Катрина Маркони госпитализирована», мир Леона не просто треснул - он взорвался.
Мы уже были в пути несясь по трассе как обезумевшые только здесь главным в этом составе был Леон.
- Ты уже знаешь? - его голос был едва узнаваем. Это был не голос наследника империи, а хрип раненого зверя, которому вскрыли грудную клетку без анестезии.
- Я знаю всё, Леон, - я вел машину одной рукой, другой крепко сжимая руль. Мой взгляд был прикован к дороге, но мысли уже выстраивали штурмовую схему. - Мои люди сообщили мне десять минут назад.
- Что с ней, Конрад?! - Леон почти кричал, и я слышал, как что-то разбилось. - Секретарша сказала... она сказала, что это серьезно. Говори мне правду! Сейчас же!
Я на мгновение прикрыл глаза. Правда была пулей, которую я должен был выпустить в собственного друга, чтобы он не надел на себя петлю из иллюзий.
- Слушай меня внимательно, - мой голос был ледяным, отрывистым, как удары молота. - Она изнеможена. Маркони довел её до состояния живого трупа. Она не ела несколько дней, Леон. Но это не всё...
Я сделал паузу, чувствуя, как у меня самого перехватывает дыхание от горечи.
- Была попытка суицида. Она хотела уйти, Леон. Не от Маркони. Она хотела уйти из этого мира, потому что больше не могла в нем дышать.
В машине воцарилась такая тишина, что я испугался, не случился ли у него сердечный приступ. А потом - звук, который я никогда не забуду. Глухой, надрывный стон человека, чья душа только что превратилась в пепел.
- Я убью его, - прошептал Леон. Это не была угроза. Это был приговор. - Я вырву ему сердце голыми руками.
- Сначала мы её вытащим, - отрезал я, прибавляя газ. - Я уже готовлю план. Мои люди дежурят у черного входа. Маркони думает, что он хозяин положения, но он еще не знает, что с ним будет.
Клиника пахла антисептиком, смертью и фальшивой надеждой. Когда мы с Леоном ворвались в коридор реанимационного отделения, воздух вокруг нас, казалось, наэлектризовался. Леон шел впереди, его походка была неровной, глаза - дикими. Он был на грани срыва, и я это видел.
После слов администрации что возле Катрины сейчас её муж, Леон зарычал. Это был звук, исходящий из самых глубин его истерзанного сердца. Он сделал шаг вперед, его кулаки сжались так, что кости затрещали. Он был готов разбить стекло и вцепиться в глотку Маркони прямо там, на глазах у врачей и охраны. Я среагировал мгновенно. Я перехватил его за плечо и с силой вжал в стену, перегораживая путь.
- Не смей, - прошипел я ему в самое лицо. - Если ты сейчас сорвешься - ты всё погубишь. Нас вышвырнет охрана, Маркони поднимет шум, и мы никогда её не заберем. Ты хочешь стать героем или ты хочешь её спасти?
- Отпусти меня, Конрад! - Леон пытался вырваться, его лицо покраснело от ярости и боли. - Ты слышишь, что этот ублюдок с ней сделал?! Он сидит там и дышит тем же воздухом, что и она! Я убью его!
- Ты убьешь его позже, - я надавил сильнее, заставляя его смотреть мне в глаза. Мой ледяной взгляд на мгновение отрезвил его. - Сейчас мы уходим. Нам нужно остыть. Ты сейчас бесполезен. Ты - бомба с часовым механизмом.
Я буквально оттащил его от двери. Он не шел - он волочил ноги, бросая на двери взгляды, полные чистой, концентрированной ненависти.
После того как я пошёл за кофем я увидел Леона на открытой террасе, здесь было прохладно. Осень давала о себе знать хоть это только начало, ветер швырял в лицо колючую морось. Я достал пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и протянул одну Леону. Его руки так дрожали, что он не смог прикурить с первого раза.
Я принес два пластиковых стакана с черным, горьким кофе из автомата. Мы стояли у перил, глядя на ночную Италию, которая казалась нам обоим выгребной ямой.
- Она пыталась убить себя из-за меня, - Леон сделал глоток и тут же поморщился, словно выпил яд. - Потому что я не забрал её. Потому что я поверил в те гребаные фотографии. Я оставил её в этом аду одну, Конрад.
- Перестань, - я затянулся, чувствуя, как никотин немного усмиряет бурю внутри. - Ты не знал.
- Она такая маленькая... - голос Леона сорвался. Он закрыл лицо рукой. - Она так сильно хотела сбежать от него, что выбрала смерть.
Я смотрел на него и чувствовал, как во мне закипает ярость, но не та, что разрушает, а та, что создает план. Я думал о Катрине, о Леоне... и невольно о том, как Аттела смотрела на меня сегодня в библиотеке. Весь этот мир Дрейвенов был пропитан кровью и слезами женщин, которых мы должны были защищать, но вместо этого превращали в мишени.
- Послушай меня, брат, - я положил руку ему на плечо. Мой голос теперь звучал спокойно и расчетливо. - Маркони думает, что он победил. Он привез её сюда, чтобы показать всем свою «заботу». Это его ошибка. В больнице полно свидетелей, врачей, здесь есть правила. Завтра я подключу своих юристов. Мы поднимем медицинскую экспертизу. Мы докажем, что она была доведена до истощения. Я выкуплю главврача, если потребуется.
Леон поднял голову. В его глазах, сквозь пелёну стоявшихся в глазах слезы, начал разгораться холодный блеск мести.
- И что потом?
- А потом мы её украдем, - я выбросил окурок вниз, в темноту. - Когда она окрепнет настолько, чтобы её можно было перевозить. Я подготовлю частный борт. Мы отвезем её в наш закрытый дом. Там Маркони её не найдет. А когда она будет в безопасности... тогда ты получишь своего Вименнса. И я помогу тебе стереть его в порошок.
Леон молча смотрел на меня. В его взгляде было столько боли, что мне на секунду стало страшно за его рассудок.
- Ты всегда был умнее меня, Конрад, - тихо сказал он. - Ты умеешь ненавидеть расчетливо. А я... я просто хочу, чтобы этот мир сгорел.
- Мир сгорит, Леон. Я обещаю тебе, - я допил свой кофе и смял стакан. - Но только после того, как Катрина снова начнет улыбаться. А теперь иди в машину. Тебе нужно поспать. Я останусь здесь. Мои ребята будут дежурить под дверью палаты. Маркони не прикоснется к ней сегодня.
Леон кивнул, как в тумане. Он ушел, ссутулившись, словно на его плечи давил весь небесный свод.
Я остался один на террасе. Достал еще одну сигарету. Мои пальцы были тверды, но сердце... сердце ныло. Я думал о том, что завтра мне снова придется надеть маску мерзавца перед Аттелой. Мне придется снова лгать ей, чтобы она не влезла в эту кровавую кашу.
«Спи спокойно, Катрина», - подумал я, глядя на окна клиники. - «Дьявол вернулся домой. И он очень зол».
Спустя несколько часов.
Я стоял в тенистом углу коридора клиники, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовал, как внутри меня медленно закипает глухое, ни с чем не сравнимое раздражение. План Леона казался мне верхом абсурда, порождением больного разума, доведенного до отчаяния. Но когда я увидел его, даже мой закаленный цинизм дал трещину.
Дизайнер.
Человек, который еще неделю назад обсуждал со мной крой моих костюмов из английской шерсти, сейчас стоял передо мной, превращенный в самое вопиющее воплощение порока, которое только можно было вообразить.
Я смотрел на него и не верил своим глазам. Этот человек, которого я считал просто эксцентричным художником, оказался геем - факт, который Леон выудил из каких-то грязных архивов и решил использовать как таран. Но трансформация была пугающей. На нем был парик из пережженного блонда, юбка, едва прикрывающая бедра, и каблуки, на которых он балансировал с грацией хищника. Слой грима скрывал мужские черты, превращая его в вульгарную, вызывающую шлюху, от одного взгляда на которую у любого нормального мужчины должен был сработать инстинкт - либо бежать, либо наброситься.
Когда он подошел ко мне, покачивая бедрами, я невольно сжал кулаки. В нос ударил резкий, дешевый запах сладких духов, который в стерильном воздухе больницы казался кощунством.
- Милый, ты сегодня выглядишь таким напряженным... - его голос, измененный до неузнаваемого кокетливого шепота, скользнул по моим нервам.
Он коснулся моего плеча. Его пальцы, ухоженные, но сильные, задержались на ткани моего пиджака чуть дольше, чем требовала роль. Я почувствовал, как по коже пробежал мороз отвращения. Его наглый, подчеркнуто «голубой» флирт, направленный на меня, был частью шоу для охраны Маркони, стоявшей в десяти метрах. Я видел, как двое громил у дверей Катрины напряглись, а потом их лица расплылись в сальных, презрительных ухмылках. Для них мы были парой фриков: ледяной аристократ и его вызывающая шлюха. Стоя спиной к ним я чувствовал их желания забрать "её " себе, и наконец-то когда он перешёл к ним, я мысленно вздохнул.
В голове пульсировала мысль: Леон, если это не сработает, я лично пристрелю и тебя, и этого клоуна.
Но это работало. Дизайнер играл свою партию виртуозно. Он то и дело прижимался к ним, заставляя их буквально каменеть от неприязни к этим прикосновениям, а затем, словно случайно, переключал внимание на других охранников. Его смех - фальшивый, высокий - отражался от кафельных стен. Он стрелял глазами, поправлял чулки и предлагал им «огонька» с такой обезоруживающей вульгарностью, что эти псы Маркони, привыкшие к суровой дисциплине, поплыли. Они видели перед собой легкую добычу, повод для шуток, отвлекающий маневр в юбке.
Я наблюдал за этим маскарадом с холодным расчетом, но внутри меня всё переворачивалось. Я ненавидел, когда меня касались без спроса. Я ненавидел быть частью этого балагана. И больше всего я ненавидел тот факт, что в этом безумном мире, чтобы спасти женщину, нам пришлось нанять мужчину, который соблазняет других мужчин, притворяясь женщиной.
Это была ирония самого высшего, дьявольского порядка.
Когда дизайнер, окончательно войдя в роль, наклонился к одному из охранников, позволяя тому заглянуть в свое глубокое декольте, и что-то зашептал ему на ухо, я подал Леону знак. Охрана была нейтрализована их собственным либидо и тупостью.
Путь в палату был открыт.
Я шел к двери, стараясь не смотреть на этого «дизайнера», который всё еще продолжал свой позорный танец в коридоре. Мои мысли были сосредоточены на Катрине, но где-то на задворках сознания всё еще горел стыд за эту сцену. Я - Конрад Ферро, человек, который держит в страхе порты и банки, стоял и смотрел, как гей в юбке лапает моих врагов, чтобы я мог проскользнуть внутрь. Это был самый грязный и нелепый план в моей жизни. И когда я открыл дверь и увидел пустую кровать, этот абсурд достиг своего апогея. Весь этот цирк, вся эта унизительная игра - всё было зря. Мы обманули охрану, мы переодели мужчину в шлюху, мы поставили на карту свою гордость... чтобы найти лишь холодную простыню и капли крови на полу.
В ту секунду я почувствовал не просто ярость - я почувствовал, как реальность окончательно выскальзывает у меня из рук. Я стоял посреди пустой палаты, и тишина здесь была такой оглушительной, что в ушах стоял тонкий, сверлящий звон. Запах антисептика больше не казался чистым - он пах провалом. Леон за моей спиной дышал тяжело, рвано, его отчаяние было почти физическим, оно заполняло комнату, как удушливый газ. Я видел, как он смотрит на пустую постель, и в его глазах гаснет последний свет.
Я же не позволял себе роскоши ломаться. Мой мозг работал в режиме тепловизора: я сканировал пространство, фиксируя каждую мелочь.
Взгляд упал на прикроватный коврик - он был слегка сбит в сторону, словно по нему волочили что-то тяжелое. Или кто-то опирался на него, пытаясь удержать равновесие. Я подошел к стене у самого выхода и заметил на светлых обоях едва различимый след - мазок ладони, чуть ниже уровня плеча. Она шла, опираясь на стену. Каждый шаг для неё был как прогулка по раскаленным углям, но она шла. Эта мысль вызывала у меня странную смесь ужаса и ледяного восхищения. Женщина, которая только что пыталась уйти из жизни, вдруг нашла в себе силы бежать из этой стерильной клетки.
- Черный вход, - мой голос прорезал тишину, как скальпель. - Она не пошла бы через главный холл, даже если бы там не было охраны. Она слишком умна для этого. Она знала, что Маркони контролирует парадные двери.
Я резко развернулся и вышел в коридор. Наш дизайнер-«шлюха» всё еще крутился возле охранников, но я прошел мимо, даже не взглянув на этот балаган. Мне было плевать на маскарад. Мои шаги по линолеуму были быстрыми и бесшумными. Леон шел следом, он был похож на тень самого себя, его руки судорожно сжимались в кулаки.
Мы спустились по служебной лестнице. Здесь было серо, тускло и пахло сырым бетоном. На одной из ступенек я замер. Маленькое пятно. Почти незаметное. Капля крови, упавшая с её вырванной вены.
- Конрад... как она могла? - голос Леона дрогнул. - В таком состоянии... она же упадет где-нибудь в переулке. Она же умрет там одна!
Я обернулся к нему. Мое лицо было каменной маской, но внутри всё сжималось от предчувствия катастрофы.
- Она не упадет, Леон. Не сейчас. Адреналин и ненависть - лучшие лекарства в мире. Она бежит не куда-то, она бежит от. И это дает ей силы.
Мы вышли через массивную стальную дверь черного входа. На улице хлестал ливень. Холодные капли мгновенно пропитали мой пиджак, но я не чувствовал холода. Я смотрел на мокрый асфальт, на пустынную стоянку для машин скорой помощи. Здесь не было камер - Маркони сам позаботился о том, чтобы этот вход оставался «слепой зоной» для его собственных нужд. И Катрина это поняла.
Я подошел к самому краю козырька, где вода стекала сплошной стеной. Куда она могла пойти? Без денег, без документов, в какой-то одежде, которое она, скорее всего, украла из гардероба персонала. В таком городе, как Италия, одинокая, изможденная женщина - это не просто цель, это жертва.
Леон подошел ко мне, его лицо было мокрым то ли от дождя, то ли от слез. Он выглядел так, будто готов был прямо сейчас сорваться с места и бежать в темноту, выкликая её имя.
- Мы её потеряли, - прошептал он, глядя в пустоту переулка. - Она исчезла. В этом чертовом городе... мы её никогда не найдем.
Я положил руку ему на плечо, сжимая его так крепко, чтобы он почувствовал мою уверенность, даже если она была наполовину фальшивой.
- Слушай меня, Леон. Смотри на меня! - я заставил его поднять голову. - Я нахожу людей, которые прячутся в бункерах под землей. Я нахожу деньги, которые стерты из цифровой памяти. Ты думаешь, я не найду одну женщину в своем родном городе?
Я сделал глубокий вдох, чувствуя вкус дождя на губах. Мой мозг уже начал выстраивать сеть.
- Я подниму всех. Своих людей, портовых крыс, уличных осведомителей. Я проверю каждый приют, каждую дешевую гостиницу, каждый чердак. Я не буду спать, Леон. Я не буду есть. Я найду её. Слышишь? Я найду её и спасу. Потому что если я этого не сделаю, мы оба сгорим в этом аду.
Я достал телефон и начал быстро набирать номера, игнорируя потоки воды, заливающие экран. Мои движения были четкими, властными. Я отдавал приказы, перекрывая выезды из города, ставя на уши своих информаторов.
Но где-то глубоко внутри, под слоем льда и расчета, я чувствовал ту же самую пустоту, что и Леон. Я думал о Катрине, которая сейчас, возможно, дрожит от холода в каком-нибудь подвале. И я невольно думал об Аттеле. О том, что если Катрина смогла так решительно сбежать от своей боли, то что сделает Аттела?
- Пошли в машину, - бросил я Леону, убирая телефон. - Нам нужно быть в движении. Охота началась. И на этот раз я не позволю добыче ускользнуть.
Я шел к машине, чеканя шаг по лужам. Мой пиджак был испорчен, мои планы рухнули, но внутри проснулся тот самый зверь, который когда-то сделал меня наследником империи. Я найду Катрину. Чего бы мне это ни стоило. Даже если мне придется перевернуть этот город вверх дном и утопить его в крови Маркони.
***
Ну что как вам? Жду реакции и комментарии))
Следующая глава от лица Аттелы, чуток отдохните от Конрада🙃