Глава 17
Умут
Я смотрел на Мелис, когда мы выходили из клиники, и видел в её глазах не только страх перед диагнозом, но и ту привычную покорность судьбе, которую я поклялся искоренить. «Почка работает на пределе», «хроническое воспаление», «преступление». Слова доктора Селима звенели в моих ушах, как погребальный колокол. Но это были похороны не для Мелис. Это были похороны моего терпения.
Я отвез её в новую квартиру, проследил, чтобы она выпила первую порцию назначенных лекарств и легла в постель.
— Спи, — тихо сказал я, поправляя тот самый синий плед. — Обо всём остальном позабочусь я.
Я закрыл дверь снаружи, и моё лицо тут же превратилось в маску из застывшего бетона. Я знал адрес её дяди. Мелис упоминала его в ту ночь, когда я провожал её под дождем. Это был район, где дома теснились друг к другу, словно нищие в очереди за похлебкой, — место, где надежда умирала еще до рассвета.
Когда мой черный автомобиль затормозил у облупленного подъезда, несколько подростков, сидевших на корточках у входа, замолчали и проводили меня настороженными взглядами. Я не обратил на них внимания. Я взлетел на третий этаж, игнорируя запах сырости и жареного лука, и с силой нажал на звонок квартиры номер двенадцать.
Дверь открыл Омер. Он был в растянутой майке, с щетиной на лице и тем самым бегающим взглядом труса, который я запомнил по рассказам Мелис.
— Вам кого? — пробормотал он, щурясь от света в коридоре.
— Умут Йылдыз, — я шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения, и просто оттеснил его плечом. — Мы будем говорить о Мелис Танери.
Из кухни выплыла Несрин. Увидев меня, она мгновенно преобразилась: нацепила маску радушной тетушки, но в её глазах вспыхнула жадность. Она узнала меня. Она видела мою машину на стадионе.
— Ой, господин Умут! Проходите, чаю? Мелис нет дома, она...
— Я знаю, где Мелис, — отрезал я, останавливаясь посреди их тесной, загроможденной гостиной. — Она в больнице. И знаете, что мне сказал врач? Что вы её убивали. Медленно, методично, день за днем.
Омер побледнел и схватился за спинку стула.
— О чем вы... Мы её приютили! Мы семья!
— Семья? — я подошел к нему вплотную. Я выше его на голову, и сейчас моя ярость делала меня еще огромнее. — Семья не забирает ребенка из приюта только для того, чтобы разрезать его и вынуть орган. Семья не заставляет донора через две недели после тяжелейшей операции мыть полы и работать официанткой по двенадцать часов. Семья не ворует последние деньги из-под матраса у больной девушки!
— Она была обязана! — взвизгнула Несрин, теряя самообладание. — Джан умирал! Она — его кровь! Мы дали ей крышу над головой!
— Вы дали ей ад, — мой голос стал ледяным. — Я видел её анализы. У неё воспаление. Её единственная почка отказывает, потому что вы выжали из неё все соки. И теперь послушайте меня внимательно, господин Омер. Мой отец — один из лучших адвокатов в стране. Если я дам ход этому делу, вы сядете за незаконную эксплуатацию донора и доведение до смерти. Я выверну вашу жизнь наизнанку. Я подниму все документы из той клиники, где вы проводили операцию, и поверьте, я найду там столько нарушений, что вам не хватит жизни их оплатить.
Омер затрясся. Его руки мелко задрожали, он выглядел так, будто сейчас упадет в обморок.
— Что... что вы хотите? — прошептал он.
— Оставьте её в покое. Навсегда. Никаких звонков, никаких визитов, никаких требований денег. Если я увижу хотя бы тень одного из вас рядом с её университетом или домом — вы отправитесь за решетку в тот же час. И еще... — я достал из внутреннего кармана пиджака конверт. — Здесь сумма, которую Мелис «задолжала» вам за эти годы, по вашим меркам. Считайте, что я выкупил её свободу. Больше вы ей не родственники. Вы для неё — никто.
Я швырнул конверт на стол и вышел, не оглядываясь. На душе было горько. Я понимал, что деньги не заживят её шрам, но это был единственный язык, который понимали эти люди.
Мелис
Следующий день в университете начался с того, что я кожей почувствовала — буря не утихла, она просто сменила направление. Умут завез меня прямо к дверям, поцеловал в лоб и пообещал забрать через три часа. Он настоял, чтобы я посетила только одну важную лекцию.
Но стоило мне зайти в женскую раздевалку, как я поняла: Пелин подготовила новый удар.
На центральном зеркале помадой было написано: «Почем нынче почки?». А на скамейке лежала распечатка — история моих посещений медпункта, которую кто-то (явно за взятку) выкрал из архива университета. Там красным маркером были обведены жалобы на боли в боку и обмороки.
Пелин стояла у окна, рассматривая свой безупречный маникюр.
— Ой, Мелис, пришла всё-таки? А мы тут гадали — хватит ли у тебя наглости явиться сюда после того, как все узнали, что ты дефектная? — она обернулась, и в её глазах была неприкрытая ненависть. — Знаешь, Йылдызы очень дорожат своей репутацией. Твой Умут сейчас просто играет в «милосердие», но представь, что скажут его родители, когда узнают, что их сын встречается с инвалидкой, которую дядя продал по частям?
Девушки вокруг захихикали. Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Боль в боку тут же отозвалась на стресс знакомым жжением.
— Пелин, остановись, — мой голос дрожал, но я старалась держать спину ровно. — Ты переходишь границы. Это личное.
— Личное? — Пелин рассмеялась, подходя ко мне почти вплотную. — Личное — это когда ты спишь с ним за квартиру. А твоя болезнь — это общественное достояние. Кому нужна женщина, которая даже ребенка выносить не сможет, не умерев при этом? Ты — брак, Мелис. Ты сломанная игрушка. Умут просто еще не понял, во сколько ему обойдется твой ремонт.
Она швырнула мне в лицо пачку фотографий. Это были снимки из клиники, где мы были вчера. Кто-то следил за нами.
— Посмотри на себя. Бледная, немощная, вечно с рукой на боку. Ты вызываешь только жалость, а не любовь. Умут Йылдыз заслуживает королеву, а не ту, чьи органы стоят дороже, чем её душа.
Я смотрела на эти фотографии, рассыпанные по полу, и чувствовала, как мир вокруг рушится. Каждое её слово попадало в цель. «Сломанная игрушка». «Брак». Эти мысли и так жили в моей голове, а Пелин просто вытащила их на свет.
Я не стала отвечать. Я просто развернулась и вышла из раздевалки. Ноги были ватными. Я прошла мимо аудитории, мимо библиотеки. Мне нужно было на воздух. Мне нужно было понять — действительно ли я для Умута лишь объект для спасения?
Я вышла на задний двор университета, где было безлюдно, и опустилась на холодную каменную скамью. Ветер трепал мои рыжие волосы, и мне казалось, что вместе с ними улетает и та крошечная надежда на счастье, которую я так бережно растила последние дни.
Я не видела, как ко мне подошел Керем. Он сел рядом молча, протягивая мне горячий стакан чая.
— Она перегнула палку, да? — тихо спросил он.
— Она сказала правду, Керем, — я посмотрела на него затуманенным взглядом. — Я — проблема. Я — долги, врачи, боль и бесконечные счета. Зачем это Умуту?
Керем тяжело вздохнул и посмотрел на небо.
— Знаешь, Мелис... Умут всегда был «светлым». У него было всё, кроме одного — смысла. Он метался от бизнеса к спорту, от вечеринок к учебе, и всё ему казалось пресным. Пока не появилась ты. Для него ты — не проблема. Ты — его солнце. И если солнце немного прикрыло тучами, он просто будет ждать, когда они разойдутся.
Я прихлебнула чай. Горький, терпкий вкус немного привел меня в чувство.
— Но Пелин права в одном... его родители никогда меня не примут.
— Его родители любят его, — отрезал Керем. — А он любит тебя. Всё остальное — просто шум. Пошли, я провожу тебя на лекцию. Умут сотрет Пелин в порошок, если узнает, что она довела тебя до такого состояния.
Я встала, опираясь на его руку. Я знала, что битва только начинается. Пелин не остановится, дядя Омер может затаить обиду, а моё здоровье всё еще было на грани. Но в кармане моей куртки лежал телефон, на экране которого горело сообщение от Умута: «Я уже еду за тобой. Ты — самое лучшее, что случилось в моей жизни. Помни об этом».
И я решила помнить. Ради него. Ради себя. Ради того искусства защиты человеческой судьбы, которому я так хотела научиться. И первой судьбой, которую я должна была защитить, была моя собственная.
Вечером того же дня Умут привез меня в архив своей фирмы. Это было огромное здание из стекла и стали в центре Стамбула.
— Здесь тихо, — сказал он, проводя меня в просторный кабинет, уставленный стеллажами с папками. — Твоя задача — оцифровать старые дела. Никакой беготни. Сидишь, пьешь чай, сканируешь.
Я села в мягкое кресло и провела рукой по корешкам старых папок. Здесь было спокойно. Никто не шептался за спиной, никто не смотрел с жалостью.
— Умут... — я позвала его, когда он уже был у двери.
— Да, любимая?
— Ты ведь правда... не из-за жалости?
Он вернулся, присел перед моим креслом и взял мои руки в свои.
— Мелис, жалость — это мимолетное чувство. Оно проходит через неделю. То, что я чувствую к тебе — это пожар, который греет меня изнутри. Я восхищаюсь тобой. Твоей силой, твоей красотой, твоим сердцем, которое осталось добрым даже после всего, что с тобой сделали. Я люблю тебя не «за что-то» и не «вопреки чему-то». Я просто люблю тебя. Всю, целиком. Со всеми твоими шрамами и твоей рыжей копной волос.
Я улыбнулась — впервые за этот долгий, страшный день — по-настоящему.
— Тогда иди. Мне нужно работать.