Глава 2
Лето в Стамбуле — это не лазурный берег и крики чаек над Босфором. Для меня это расплавленный асфальт, запах пережаренного масла из кухни кафе «Мирра» и бесконечный, пульсирующий гул в висках. Мне исполнилось девятнадцать, но в зеркале по утрам я видела женщину, которая прожила как минимум три жизни. Мой фирменный румянец перестал быть признаком юности — теперь это были два лихорадочных пятна на мертвенно-бледном лице, проступающие каждый раз, когда я поднимала поднос.
Мой рабочий день начинался в шесть утра, когда город еще только пробовал на вкус первую прохладу. Я выскальзывала из дома дяди Омера почти на цыпочках, стараясь не разбудить тётю Несрин. Если она просыпалась раньше, мой день начинался с порции яда: «Опять уходишь? Посуда в раковине сама себя не помоет, принцесса!». Я ничего не отвечала. Просто закрывала за собой дверь, чувствуя, как холодный ключ от дома жжет мне ладонь.
Путь до кафе занимал сорок минут на автобусе. Это были единственные сорок минут в сутки, когда я могла закрыть глаза. Но спать было нельзя — в сумке лежали потрепанные учебники по гражданскому праву и теории государства. Я читала их, вцепившись в поручень, пока автобус подбрасывало на кочках. Строчки плыли перед глазами. «Право на жизнь... право на личную неприкосновенность...». Я горько усмехалась про себя. Моё право на неприкосновенность осталось на операционном столе в той душной клинике, где дядя Омер продал мою почку за «спасение семьи».
Отсутствие органа — это не просто шрам на боку. Это постоянная, ноющая пустота внутри, которая просыпается через три часа после начала смены.
— Мелис! Стол номер семь, два латте и чизкейк! Живее, что ты плетешься как сонная муха? — прикрикнул на меня хозяин заведения, господин Хакан.
Я подхватила тяжелый металлический поднос. Пальцы мелко дрожали. В последнее время слабость стала моей тенью. Стоило мне резко повернуться, как перед глазами рассыпались черные искры. Я сделала глубокий вдох, стараясь унять тошноту. «Еще чуть-чуть, Мелис. Еще пара недель — и первая зарплата за август. Хватит на залог за квартиру», — шептала я себе под нос, как мантру.
Работа официанткой в центре Стамбула — это марафон на выживание. Туристы, вечно спешащие клерки, капризные парочки. Я улыбалась им всем, хотя мышцы лица сводило судорогой. К обеду боль в боку стала острой, как кухонный нож. Каждый шаг отзывался пульсацией в пояснице. Ноги налились свинцом, а дешевые кеды казались кандалами.
— Девушка, я заказывал без сахара! — раздраженно бросил мужчина в дорогом костюме, отодвигая чашку.
Я посмотрела на него, и на мгновение мне захотелось просто упасть перед ним на колени. Не из покорности — просто потому, что позвоночник больше не держал тело.
— Простите, сейчас заменю, — мой голос прозвучал глухо, словно из-под воды.
В обеденный перерыв, который длился всего пятнадцать минут, я забилась в дальний угол склада, между коробками с салфетками. Достала из кармана дешевое обезболивающее и проглотила таблетку, запив её теплой водой из-под крана. Нужно было поесть, но желудок сжимался в тугой узел от нервов и усталости. Вместо еды я снова открыла учебник. Моё поступление в университет было моей единственной соломинкой. Я должна была пройти на бюджет. У меня не было права на ошибку, потому что платить за моё обучение никто не собирался. Несрин уже присмотрела мне место кассирши в супермаркете рядом с домом, планируя и дальше забирать мою зарплату до последней лиры.
«Я не позволю. Я стану адвокатом. Я вытащу себя из этой ямы», — я подчеркивала важные определения жирным маркером, игнорируя то, как дрожит рука.
Смена закончилась только в одиннадцать вечера. Когда я снимала передник, пальцы почти не слушались. Хозяин выдал мне чаевые за день — горсть мелких монет и пару купюр. Я аккуратно сложила их в отдельный кармашек кошелька. Половина — Несрин, четверть — на лекарства для маленького Джана, остальное — в копилку «Свобода».
Домой я возвращалась последним автобусом. Стамбул сиял огнями, Босфор дышал солью, но я видела только свои отражения в темном стекле — бледная тень с огромными глазами, в которых застыл немой крик.
Когда я вошла в квартиру, было уже за полночь. В гостиной горел тусклый свет. Несрин сидела в кресле, сложив руки на груди.
— Опять поздно? Где деньги? — вместо «привет» бросила она.
Я выложила на стол купюры. Она пересчитала их, недовольно поджав губы.
— Мало. Джан сегодня кашлял, завтра нужно купить сироп. И не смей включать свет в своей комнате, счета за электричество и так огромные!
Я кивнула, не в силах спорить. В своей конуре — бывшей кладовке, где едва помещалась узкая кровать и стол — я зажгла маленькую свечу, которую прятала под подушкой. Свеча давала слабый, дрожащий свет. Я достала конспекты.
Глаза жгло, в боку снова заныло, напоминая о том, что моё тело больше не целостное. Я чувствовала себя сломанной куклой, которую заставляют танцевать на раскаленных углях. Каждая буква в учебнике казалась горой, на которую нужно взобраться.
«Статья 17. Каждый имеет право на жизнь, на защиту своего материального и духовного существования...»
Я читала эти строки до трех часов утра. Сон не приносил облегчения — это было просто тяжелое забытье, в котором мне снились белые халаты, крики Несрин и бесконечные подносы с чашками латте.
Утро началось снова в шесть. Тот же звонок будильника, та же пустота в боку, та же ярость в сердце. Я собирала волосы в хвост, глядя на свое отражение. Огненно-рыжие волосы потускнели, но глаза... в них всё еще горел тот самый «солнечный пожар», о котором говорил папа. Только теперь это был не теплый свет, а пожар, который обещал сжечь всё на своем пути, лишь бы добраться до цели.
До начала занятий в университете оставалось три дня. И эти три дня должны были стать самыми длинными в моей жизни. Я работала по две смены подряд, соглашаясь подменять заболевших коллег. Мне нужны были деньги на первую оплату комнаты, которую я нашла по объявлению. Крошечная мансарда на окраине, но там была тишина.
В последний вечер перед учебой я едва не упала в обморок прямо в зале. Поднос выскользнул из рук, разбившись вдребезги. Звон керамики показался мне оглушительным взрывом.
— Мелис! Ты что творишь, девка?! — закричал Хакан.
Я стояла среди осколков, чувствуя, как по ногам стекает горячий кофе. Я не чувствовала боли от ожога. Я чувствовала только бесконечную, черную пустоту.
— Я всё уберу... — прошептала я, опускаясь на колени.
Я собирала осколки голыми руками, и капли моей крови смешивались с пролитым кофе на полу. В тот момент я поняла: я достигла дна своей выносливости. Завтра — первый день в университете. Завтра начнется моя новая жизнь. Или я окончательно сломаюсь под тяжестью этой судьбы.
Вернувшись домой, я впервые не открыла учебник. Я просто легла на кровать, даже не снимая одежды. В голове пульсировала одна мысль: «Я выжила. Я дошла». Завтра я войду в те двери, о которых мечтала девять лет в приюте и два года в этом аду. И никто — ни дядя, ни Несрин, ни боль в боку — не сможет мне помешать.