Чувства тёплого оттенка

Я стою перед зеркалом в спальне и долго смотрю на своё отражение. Зеркало высокое, в тонкой латунной раме, доставшейся от прежних хозяев квартиры. Оно слегка искажает линии, вытягивает фигуру, делает меня строже, чем я есть на самом деле. Мне нравится эта честная холодность — она не оставляет места иллюзиям. Платье сидит идеально — тёмно-синее, почти чёрное, сдержанное, закрытое. Ткань тяжелым шелком струится по ногам. Я выбрала его, потому что хотела выглядеть правильно. Сегодня вечер не про меня. Сегодня вечер про отца. Про его бессонные ночи над чертежами, про годы борьбы с заказчиками, про его веру в то, что архитектура — это не просто коробки из бетона, а способ изменить жизнь людей.

Я поправляю выбившуюся прядь волос, пряча её в идеальную укладку. — Ты справишься, — говорю я отражению. — Просто будь достойной дочерью Джеймса Миллера.

Королевская Академия художеств на Пиккадили всегда действовала на меня подавляюще. Здесь пространство не приглашало — оно требовало. Мраморные лестницы были слишком широкими, словно созданными не для людей, а для идей. Это было здание, в котором нельзя было быть случайным. Из-за реконструкции здания RIBA (Royal Institute of British Architects — Королевский институт британских архитекторов) церемонию перенесли сюда, и это место — с его мраморными лестницами и золотой лепниной — как нельзя лучше подходит для триумфа.

Мы проходим в зал. Воздух здесь густой, наэлектризованный ароматом дорогих духов, старых денег и амбиций. Я сижу в первом ряду рядом с семьей. Слева от меня — мама. Мария Миллер всегда была эталоном выдержки, но сегодня я вижу трещины в её броне. Она нервно теребит застежку своего винтажного клатча, хотя её осанка остается безупречной, а улыбка — вежливой. Справа — моя сестра что-то строго, но едва слышно шепчет нашему младшему брату, который уже успел развязать бабочку и вертится, разглядывая расписной потолок. — Энтони, ради бога, сядь смирно, — шипит Кэтрин, поправляя ему воротник. — На нас смотрят.

А отец сидит прямой, как струна. Внешне он — само спокойствие. Но я знаю его слишком хорошо. Я опускаю взгляд на его руки, лежащие на бархатных подлокотниках кресла. Костяшки пальцев побелели от напряжения. Он сжимает ткань так сильно, будто это единственное, что удерживает его в реальности. Я замечаю, что он дышит неравномерно — короткий вдох, пауза, длинный выдох. Точно так же он дышал, когда мы ждали результатов моего первого конкурса.Мама накрывает его ледяную ладонь своей. Он вздрагивает, поворачивается к ней и слабо улыбается уголками глаз. В этом взгляде — всё: страх, надежда и благодарность за то, что мы рядом.

Церемония идёт своим чередом — выверенно, точно, без сюрпризов. Награды сменяют друг друга, как решения, принятые задолго до сегодняшнего вечера: лучший интерьер, реставрация года, дебют. Аплодисменты звучат в нужных местах — ровные, вежливые, без излишних эмоций. Люди в зале знают правила этой игры. Здесь принято уважать успех других, но не завидовать вслух. Я хлопаю вместе со всеми, почти не осознавая движения рук. Эти имена мне знакомы — я знаю их проекты, знаю, сколько труда и компромиссов стоит за каждым кадром на экране. Я вижу не красивые формы, а расчёты, решения, ошибки, которые удалось скрыть. Моё внимание сжато, как чертёж, сведённый к одному-единственному узлу напряжения.

Наконец, свет в зале меняется. Софиты приглушают яркость, оставляя лишь глубокий, торжественный луч на центре сцены.Ведущий, высокий мужчина с поставленным голосом, делает шаг вперед.— Дамы и господа, мы переходим к одной из самых значимых номинаций последних лет — Sustainability Award. 

Зал затихает мгновенно. Это не просто награда за красивый фасад. Это награда за философию. За устойчивую архитектуру. За проекты, которые не просто занимают место в пространстве, а дышат в унисон с планетой. — Архитектура будущего — это ответственность, — голос ведущего эхом разносится под сводами расписного потолка. — Номинанты этого года показали нам, что значит строить с уважением к природе, истории и человеку.

На огромном экране за его спиной начинают мелькать кадры. — В этом году конкуренция была невероятной, — продолжает ведущий, и я вижу, как мама закрывает глаза, беззвучно шевеля губами.

— «Alan Higgs Architects» с проектом инновационного эко-хаба в Манчестере... На экране — футуристичные стеклянные купола, утопающие в зелени. Зал взрывается аплодисментами. Сильный соперник. Очень сильный.

— «Zaha Hadid Architects» с концептом зеленого моста... Плавные, инопланетные линии, фирменный стиль, от которого захватывает дух. Мое сердце падает куда-то в желудок. Как можно соревноваться с гигантами?

— И архитектурное бюро «Miller & Partners» с проектом ревитализации доков! На экране появляется проект отца. Строгий, благородный, вписывающий старую промышленную кирпичную кладку в новые, живые формы. Это выглядит не как попытка перечеркнуть прошлое, а как уважение к нему. Аплодисменты громкие, но мне кажется, что в ушах звенит только мой собственный пульс.

Ведущий берет конверт. Звук разрываемой плотной бумаги в тишине зала кажется оглушительным, как выстрел. Он медленно достает карточку. Щурится от света софитов. Улыбается уголком рта. Пауза длится вечность. Я успеваю посчитать удары сердца: раз, два, три... — И победителем становится... — он делает вдох. — Джеймс Миллер!

Сначала наступает тишина — та доля секунды, когда мозг отказывается верить. А потом зал взрывается.

Отец резко выдыхает, словно получил удар под дых. Он опускает голову, закрывая лицо ладонями, и плечи его вздрагивают. Это секундная слабость человека, который шел к этому моменту всю жизнь. Мама всхлипывает, забыв про строгий английский этикет, и прижимается лицом к его плечу, пачкая его безупречный смокинг слезами. Энтони вскакивает первым, нарушая всю чопорность момента громким, хулиганским свистом (Кэтрин пытается дернуть его за рукав, но потом машет рукой и тоже вскакивает). Я чувствую, как щиплет в глазах. Горло перехватывает горячий ком.

Отец поднимается. Он поправляет пиджак дрожащими руками, делает глубокий вдох и идет к лестнице. В свете прожекторов он вдруг кажется выше, моложе. Исчезает усталость, исчезают морщины. Сейчас он — тот самый мечтатель, который тридцать лет назад рисовал эскизы на салфетках.

Он поднимается на сцену. Берет тяжелую стеклянную статуэтку, словно это святыня. Он долго смотрит на неё, поглаживая большим пальцем гравировку, а потом подходит к микрофону. Зал затихает, ожидая дежурных слов благодарности.

— Я строил здания тридцать лет, — его голос дрожит, срывается, но он тут же берет себя в руки, и голос обретает силу, звенящую над рядами. — Архитекторы — странные люди. Мы пытаемся обмануть время. Мы строим из камня и стали, надеясь, что наши творения переживут нас. Мы хотим оставить след.

Он делает паузу, обводя взглядом зал, но смотрит не на коллег, а на нас. — Но сегодня, держа в руках эту награду за «устойчивость», я понимаю одну вещь. Самое главное, что я построил за эти годы, — это не небоскребы, не мосты и не доки. Самый сложный, самый хрупкий и самый важный мой проект — это моя семья.

В зале стоит мертвая тишина. Кто-то в задних рядах украдкой вытирает глаза. — Мария, — он смотрит на маму, и его взгляд полон такой нежности, что мне становится неловко, словно я подсматриваю. — Ты — мой фундамент. Без тебя все мои стены рухнули бы давным-давно. Ты держала этот дом, пока я строил чужие. — Кэтрин, Энтони... — он переводит дыхание. — И Тейлор.

Он находит меня взглядом. — Мои дети. Вы напоминаете мне, что у архитектуры должна быть душа. Что дом — это не квадратные метры, а место, где тебя ждут. Эта награда — не моя. Она наша. Потому что без вас я всего лишь чертежник. А с вами... с вами я творец.

Он поднимает статуэтку над головой. — Спасибо!

Зал встает. Овации накрывают нас, как волна. Я хлопаю так сильно, что ладони горят, и не пытаюсь сдерживать слезы, которые текут по щекам. В этот момент я горжусь им больше, чем когда-либо. И в этот момент я понимаю, что хочу, чтобы однажды кто-то посмотрел на меня так же, как он смотрит на маму.

Когда официальная часть заканчивается, нас накрывает цунами поздравлений. Люди подходят бесконечным потоком. — Потрясающая работа, Джеймс! — Заслуженно! — Мы голосовали за вас!

Вдруг толпа почтительно расступается. К нам подходит высокий пожилой мужчина с благородной сединой и внимательным, пронзительным взглядом. Сэр Норман Фостер. Отец выпрямляется, склоняя голову в знак уважения. 

— Поздравляю, Джеймс, — голос Фостера тихий, но его слышат все вокруг. — Проект доков — это смело. Вы нашли баланс между функцией и эстетикой, а это редкость.

Отец сияет. Похвала от Фостера весит для него больше, чем сама награда.— Спасибо, сэр. Это... это много значит для меня.

Затем Фостер медленно переводит взгляд. Он смотрит прямо на меня. Мое сердце пропускает удар, а потом начинает биться где-то в горле. Я хочу спрятаться за спину отца, стать невидимой, но этот взгляд пригвождает меня к месту.

— Тейлор Миллер, — произносит он утвердительно, словно читает чертеж. Он протягивает мне руку. — Рад видеть вас снова.

Я вкладываю свою ладонь в его — сухую, теплую, с длинными пальцами художника. — Сэр Норман, — мой голос дрожит, но я заставляю себя смотреть ему в глаза. — Я... я не думала, что вы помните.

Фостер тепло улыбается, и морщинки вокруг его глаз собираются в лучики. — У меня хорошая память на талантливых людей, Тейлор. Я прекрасно помню, как два года назад сам лично вручал вам RIBA President's Medals.

Вокруг нас повисает тишина. Люди переглядываются. Дочь Джеймса Миллера — не просто «дочь». 

— Ваш дипломный проект, — продолжает он, не отпуская моей руки. — Ревитализация промышленных зон... В нем была дерзость. Вы использовали свет там, где другие заливали всё бетоном. Вы мыслили не как студент, а как мастер. Для меня было честью награждать вас тогда.

Я чувствую, как к щекам приливает жар. Это не просто комплимент. Это признание моего существования в профессии. — Получить ту медаль из ваших рук было не просто честью, сэр, — говорю я искренне, забыв про толпу вокруг. — Вы были для меня ориентиром. В моменты сомнений я вспоминала ваши работы. Вы всегда вдохновляли меня искать смыслы там, где другие видят только конструкции. Вы научили меня, что здание должно рассказывать историю.

Фостер удерживает мою руку чуть дольше положенного, словно передавая какой-то невербальный импульс. Его взгляд становится серьезным, почти отеческим. — Я слежу за вашими успехами, Тейлор. Я видел ваши эскизы для проекта отца. У вас редкий дар — вы видите структуру мира, его скелет.

Он наклоняется чуть ближе, понижая голос, чтобы это было только для меня: — Архитектура требует мужества. Не дайте рутине, заказам или чужим ожиданиям погасить эту искру. У вас великое будущее, если вы позволите себе быть смелой. Рискуйте, Тейлор. Только риск создает шедевры.

Он кивает нам на прощание и медленно удаляется, оставляя за собой шлейф величия. Когда он отходит, я стою оглушенная. Шум зала возвращается, но я его почти не слышу. Сам Норман Фостер помнит меня. Он верит в меня. И именно в этот момент я понимаю: я готова к риску. Я готова быть смелой. Не только в архитектуре. Но и в жизни.

Отец снова погружается в разговоры с коллегами, и я понимаю, что мне нужно глоток свежего воздуха. Эмоций слишком много, они переполняют меня, как вода край стакана. Я отхожу к бару, беру бокал воды и поднимаю голову, разглядывая величественный потолок зала. Над аркой входа висит массивная бронзовая табличка: «Зал имени Джорджа Файфа Ангаса».

— Красивое имя, правда? — раздается бархатный, чуть насмешливый голос прямо над моим ухом. — Старик Джордж любил размах.

Я вздрагиваю, едва не расплескав воду, и резко оборачиваюсь. Люк. Время останавливается. Звуки зала исчезают. Он стоит передо мной, засунув руки в карманы брюк. На нем черный смокинг, сшитый на заказ, который сидит на нем безупречно, подчеркивая ширину плеч и высокий рост. Но, в отличие от всех этих чопорных джентльменов вокруг, он выглядит расслабленным, почти небрежным. Бабочка слегка сбита набок, верхняя пуговица рубашки расстегнута, а в глазах пляшут знакомые золотые чертики.

— Люк?! — я моргаю, не веря своим глазам. — Ты... Как ты здесь оказался. Это закрытое мероприятие для архитектурной элиты. Ты заблудился по пути в ночной клуб? 

Люк смеется, и этот звук теплее, чем все софиты в зале. — Ну, — он делает шаг ближе, вторгаясь в мое личное пространство, и меня окутывает его запах — густая карамель, корица и дым. — Видишь табличку? Джордж Файф Ангас? 

Я киваю, всё ещё в шоке. 

— Это мой прапрадед. Банкир, филантроп и, судя по всему, человек с отличным вкусом. Он спонсировал строительство этого крыла. Так что, технически, я здесь хозяин. Пришел проверить, не обижают ли мою любимую девушку.

— С твоей девушкой? — я пытаюсь напустить на себя строгость, но уголки губ предательски ползут вверх. — Мы не виделись неделю, Люк Ангас. Я думала, ты остался в Турции, прожигать жизнь. 

— Я был занят, — он подмигивает. — Я скучал, Тейлор. Каждый чертов день. 

Его голос падает до шепота, и от этой интонации у меня бегут мурашки по коже. 

— Я смотрел вручение наград. Твой отец молодец. Фостер, кажется, вообще в тебя влюблен. Программа выполнена. Поехали отсюда. 

— Сейчас? — я оглядываюсь на родителей. — Я не могу, это невежливо... 

— Ты уже подарила им свой триумф. Теперь подари мне немного времени. Он протягивает руку. — Идем. Я хочу тебе кое-что показать.

Мы спускаемся в холл. Люк протягивает номерок валету — парню в униформе.— Сейчас подадут, сэр.

Мы стоим на улице под козырьком. Лондонский дождь уютно барабанит по мокрому асфальту. 

— Ждем карету? — спрашиваю я, кутаясь в шаль. 

— Почти. 

К нам подкатывает валет. Машина, которая останавливается у наших ног, заставляет меня открыть рот. Это Aston Martin DB12. Хищный, мощный, низкий. Но цвет... 

— Фиолетовый? — я поворачиваюсь к Люку, скептически выгибая бровь. — Серьезно, Люк? Фиолетовый Aston Martin? Это так... в твоем стиле. Громко и вызывающе. 

Люк смеется, открывая мне дверь. — Этот цвет называется «Storm Purple», я слишком люблю жизнь, чтобы выбирать незаметные цвета. Садись, критик.

 — Это безвкусица, — фыркаю я, садясь в кожаный салон. 

— Это индивидуальность, — парирует он, садясь за руль. — Черные машины для тех, кто хочет слиться с толпой. А я хочу, чтобы мир знал, что я еду.

Мы срываемся с места. Двигатель рычит благородно и мощно. Люк ведет уверенно, одной рукой держа руль, а второй... второй он находит мою ладонь в темноте салона и переплетает наши пальцы. Его рука горячая. Мы летим по ночному Лондону, и город за окном превращается в размытые полосы света. В салоне играет тихий джаз, пахнет дорогой кожей и его парфюмом — карамелью и дымом.

— Куда мы едем? — спрашиваю я, глядя на мелькающие огни Лондона. — В Мейда Вейл.

Мы въезжаем в тихий, престижный район. Широкие улицы, усаженные платанами, белые викторианские особняки, тишина. Люк останавливает машину на Грантулли Роуд, у одного из внушительный зданий из красного кирпича с белыми колоннами и изящными коваными балконами. — Leith Mansions, — объявляет он, глуша мотор. — Приехали.

Я смотрю в окно. — Я знаю эти дома, — говорю я с вызовом. — Мой офис, «Miller & Partners», находится в квартале отсюда. Я хожу мимо этого здания каждый день на обед.

 Люк поворачивается ко мне и широко улыбается: — Я знаю, что ты знаешь. 

— Зачем мы здесь? 

— Увидишь.

Мы заходим в подъезд с мраморным полом. Консьерж кивает Люку как старому знакомому. Мы поднимаемся на старинном лифте с коваными решетками на четвертый этаж. Люк достает связку ключей, долго возится с замком массивной дубовой двери под номером 55. Щелчок. Люк открывает тяжелую дверь и пропускает меня вперед.Я вхожу и замираю.

Я вхожу и застываю. Передо мной анфилада комнат, выстроенных в строгую ось, как мысли в голове архитектора. Высокие потолки с аккуратной лепниной, окна в полный рост, сквозь которые льётся лондонский свет — холодный, но честный. Здесь нет ничего лишнего, и от этого пространство кажется обнажённым, почти уязвимым. Как мы. Квартира огромная. И абсолютно, звонко пустая. Я делаю несколько шагов по паркету, выложенному «елочкой». Он блестит, отражая свет уличных фонарей — идеально отциклеванный, гладкий как стекло. Стены свежевыкрашены в сложный оливковый цвет, пахнущий чистотой и новизной. Ни одной трещины, ни одной пылинки. Всё готово. Осталось только вдохнуть жизнь.

— Потрясающие «кости», —  говорю я автоматически, включая профессионала. — Идеальные пропорции. 

Люк встает рядом, разглядывая карниз. — Это английская неоклассика, верно? 

— Верно, — киваю я. — Конец девятнадцатого и начало двадцатого века. Я поворачиваюсь к нему, скрестив руки на груди. — Ты хочешь, чтобы я сделала дизайн-проект? Можешь написать мне на рабочую почту, я вышлю прайс-лист. Для друзей и семьи скидка пять процентов, но для тебя целых десять.

Я пытаюсь шутить, прячась за сарказмом, но Люк не смеется. Он стоит, прислонившись плечом к стене, и смотрит на меня странным, темным взглядом. — Я купил её, — говорит он тихо.

Я замираю. Сарказм испаряется. — Купил? — переспрашиваю я, чувствуя, как холодеет внутри. — Люк, ты... ты понимаешь, о каких деньгах идет речь? Это миллион фунтов, если не больше. Как можно так легко, по щелчку пальцев, расстаться с такими деньгами? 

— Это не мои деньги, — спокойно отвечает он. — Помнишь, я говорил про отца? Про его компанию, про финансы, про то, что он хочет видеть меня в костюме за столом переговоров? 

Я медленно киваю. 

— Я согласился. 

— Что? — шепчу я. — Но ты ненавидишь это. Ты говорил, что офисы — это клетки. Ты говорил, что хочешь чувствовать жизнь, а не считать цифры. 

— Я продал свою свободу, Тейлор, — он делает шаг ко мне. — Я поставил отцу условие. Я вхожу в совет директоров, я работаю на него, я становлюсь примерным сыном. А он выписывает чек на эту квартиру. Без вопросов. 

— Зачем? — мой голос дрожит. — Зачем тебе такая жертва ради пустых стен?

— Ради нас.

Тишина в комнате становится оглушительной. Кажется, даже дождь за окном затихает, чтобы не пропустить ни слова. Люк подходит вплотную. Он берет мои руки в свои. Его ладони горячие, сухие, надежные — такие, за которые хочется держаться, когда земля уходит из-под ног.

— Я не хочу дизайн-проект, Тейлор, — его голос низкий, вибрирующий. — Я не хочу писать тебе официальные письма. Я не хочу быть твоим "клиентом", "знакомым" или "другом". Он сжимает мои пальцы так крепко, что мне становится почти больно, но это приятная боль. — Я хочу, чтобы мы здесь жили. Вместе.

У меня кружится голова. Оливковые стены, кажется, начинают плыть перед глазами.— Люк... — я пытаюсь найти логические аргументы, выстроить свой привычный щит из рациональности. — Мы знакомы неделю. Семь дней, Люк! Неделя в Турции и один вечер здесь. Это безумие. Так не бывает. Люди встречаются месяцами, узнают привычки друг друга, ссорятся из-за немытой посуды, мирятся... Мы даже не знаем, как мы ведем себя в быту. Это слишком быстро. Это огромный, неоправданный риск.

— А я не хочу жить медленно! — вдруг срывается он. В его голосе звучит такая страсть, такая отчаянная жажда жизни, что я вздрагиваю. — Я не хочу жить по правилам, Тейлор. «Подождать полгода», «проверить чувства», «быть благоразумным»... К черту это. Мы можем выйти завтра на улицу, и нас собьет автобус. Или мы можем прожить сто лет серыми, скучными жизнями, так и не решившись на главное.

Он отпускает мои руки, но только для того, чтобы взять мое лицо в свои ладони. Его пальцы касаются моих висков, заставляя смотреть ему прямо в глаза. В них сейчас бушует шторм. — Я знаю, кто ты. Я увидел тебя не сегодня в этом блестящем платье. И даже не тогда, когда ты улыбнулась мне в первый раз, позволив себе слабость. Он делает вдох, словно перед прыжком в бездну. — Я влюбился в тебя на пляже. В то самое утро. Ты сидела с книгой, хмурилась на солнце и смотрела на меня как на врага народа, потому что я посмел нарушить твою идеальную тишину. Я увидел тебя настоящую. Колючую. Сложную. Закрытую на сто замков. И невероятно, до боли красивую в этой своей неприступности. Ты была единственным настоящим человеком в том фальшивом мире богатых бездельников.

Я чувствую, как по моей щеке скатывается горячая слеза. Люк стирает её большим пальцем, не разрывая зрительного контакта. — Я понял тогда, что хочу видеть это лицо каждое утро. До конца своих дней. Я хочу сбивать твою спесь дурацкими шутками, лишь бы увидеть твою улыбку. Я хочу, чтобы эта пустая квартира наполнилась твоим запахом, твоими чертежами, твоими чашками. Я хочу спотыкаться о твои туфли в коридоре.

Его голос срывается на шепот, полный такой нежности, что у меня подкашиваются ноги. — Я согласился на условия отца, — говорит он спокойно. — Потому что понял одну вещь: свобода без тебя для меня пустое слово. Я буду работать на него вечность, если это цена за то, чтобы засыпать рядом с тобой.

Он прислоняется своим лбом к моему. — Я люблю тебя, — говорит он тихо. — И мне плевать, как это выглядит со стороны. Знаю, что ты боишься. Но я люблю тебя больше, чем когда-либо любил кого-то или что-то в этой жизни. Ты — мой маяк. Не гаси свет, пожалуйста.

Я смотрю на него сквозь пелену слез. Мое сердце бьется так сильно, что отдает в горле, заглушая все мысли. Вся моя логика, все мои планы на пятилетку, вся моя тщательно выстроенная броня рассыпаются в пыль перед этой искренностью. Он не просто сказал красивые слова. Он пожертвовал собой, своим образом жизни, своими принципами — ради нас. Ради шанса быть со мной.

В этой пустой, темной комнате, где нет ничего, кроме эха, я вдруг вижу всё: диван у окна, где мы будем читать; кухню, где он будет сжигать тосты; нас, смеющихся, спорящих, живых. Я накрываю его руки своими, прижимая их к своим щекам. — Давай жить вместе, — выдыхаю я.

Люк замирает. В его глазах мелькает недоверие, смешанное с надеждой. — Ты серьезно? 

— Абсолютно, — я улыбаюсь сквозь слезы. — Если падать, то с высоты.

Его лицо озаряется такой яркой, такой невозможной счастливой улыбкой, что мне кажется, в комнате включили тысячи солнц. Он подхватывает меня на руки, отрывая от пола. Я вскрикиваю от неожиданности, обхватывая его за шею, а он прижимает меня к себе так крепко, что у меня перехватывает дыхание, словно хочет вплавить меня в себя. — Я люблю тебя, — шепчет он мне в губы исступленно. — Господи, как я тебя люблю.

И в следующую секунду он накрывает мои губы поцелуем. Этот поцелуй не похож на те, что были раньше. В нем нет ленивой неги курорта, нет вкуса соленого моря. В нем — обещание. В нем — голод, страсть и отчаяние человека, который нашел свой смысл жизни и боится его отпустить. Это поцелуй-печать. Поцелуй-клятва. Я отвечаю ему с той же силой, зарываясь пальцами в его густые волосы, прижимаясь всем телом к его груди, где бешено колотится сердце — в унисон с моим. Мы стоим посреди пустой квартиры, где пахнет только свежей краской, дождем и нашими духами, и целуемся так, словно завтра может не наступить.

И сейчас, в этой пустой квартире, в кольце его рук, я точно знаю: я дома.