Глава 3
Я просыпаюсь от холода. Ещё секунду назад меня держали крепкие, тёплые руки, а шум дождя был обещанием близости. Но стоит открыть глаза, как реальность бьёт под дых. Моя рука по инерции скользит по второй половине кровати. Простыня идеально гладкая. Ледяная. Мёртвая.
Я лежу, глядя в потолок с лепниной. Наша квартира напоминает декорации к пьесе, из которой ушел главный актер. Высокие потолки, приглушенные оливковые стены, дубовый паркет, который отзывается скрипом на каждый шаг. Мы выбирали этот стиль — сдержанный, благородный, вне времени, — потому что верили, что и у нас впереди вечность. Теперь это просто красивые стены, внутри которых слишком много эха.
В голове, словно на табло, щёлкает счётчик. Сегодня ровно пятьсот сорок восемь дней, как его нет. Мы прожили здесь полтора года. И ровно полтора года я живу здесь одна. Чаши весов сравнялись. С завтрашнего дня время «без него» начнёт перевешивать. Эта мысль вызывает физическую тошноту. Мне кажется, что если время пойдёт дальше, оно начнёт стирать его. Как прилив стирает следы на песке.
Я встаю. Движения механические, отработанные до автоматизма. Ванная. Холодная вода. Зубная щётка.Его щётка всё ещё стоит в стакане. Синяя, с чуть растрёпанной щетиной. Она покрылась тонким слоем пыли, но я не трогаю её. Это экспонат в моём личном музее.
Я иду на кухню. На кухне всё стоит так, как было. Чашки висят на бронзовых крючках. Его — тёмно-серая, с тонкой трещинкой у ручки — всё ещё на своём месте. Он любил именно её, хотя у нас был целый сервиз дорогого фарфора. Говорил, что она «честная», потому что не скрывает своих шрамов. Я до сих пор не знаю, что именно он имел в виду, но теперь мне кажется, что я понимаю её. Я включаю чайник. Звук закипающей воды режет тишину.
Пока он греется, я машинально расправляю подушки на диване. Его кожанная куртка висит на напольной вешалке. Я не убрала её в шкаф — сказала себе, что это временно. Временность растянулась на полтора года. Я готовлю кофе. Двойной американо. Чёрный, горячий, без сахара. Я пью его стоя, опираясь поясницей о столешницу. Не потому, что спешу — просто сидеть за обеденным столом одной до сих пор кажется чем-то неправильным. За этим столом всегда кто-то был. Даже когда мы молчали.
Я одеваюсь медленно. Работа требует собранности, и я умею её включать, как рубильник. Чёрные широкие брюки, светлая шёлковая рубашка, кашемировое пальто. Волосы убираю в тугой пучок, чтобы не мешали, чтобы ни одна прядь не напоминала о ветре. Я не смотрю на себя в зеркало дольше необходимого — отражения здесь слишком много.
Перед выходом я задерживаюсь у двери. Ключи лежат в керамической чаше — крибоватой, смешной. Мы сделали её вместе на каком-то мастер-классе, где Люк, измазанный глиной по локоть, смеялся, что у меня «слишком архитектурный подход к искусству». Я касаюсь её неровного края пальцами. Холодная керамика обжигает подушечки. Я тут же отдёргиваю руку.
Хватит.
Архитектурное бюро «Миллер и Партнёры» встречает меня привычным гулом. Звонки телефонов, шелест ватмана, запах свежего кофе и дорогих духов. Это мир эстетики. Мир, где проблемы решаются выбором правильного оттенка краски.
Я прохожу мимо опен-спейса, кивая сотрудникам, и закрываю за собой дверь своего кабинета. Здесь тихо. Стеклянные стены отсекают звук, оставляя меня в аквариуме.На столе — чертежи, образцы тканей, папки с проектами чужих домов. Я сажусь в кресло и открываю корпоративную почту.
— Тейлор, доброе утро! — стеклянная дверь распахивается, и в кабинет влетает Хлоя. Моя коллега и по совместительству единственная подруга, которая не оставила попыток меня «спасти». — Ты видела правки по проекту на Риджент-стрит?
— Видела, — отвечаю я, отвлекаясь от монитора. — Заказчик хочет мрамор вместо дерева. Это убьёт всю теплоту интерьера, но если он хочет жить в мавзолее — это его право.
Хлоя хмыкает, опираясь бедром о мой стол. — Ты сегодня особенно добра. Плохая ночь?
— Обычная.
— Надеюсь ты опять не собираешься есть за компьютером? — спрашивает она и, не дав мне ответить, продолжает: — Мы идем в новое кафе на ланч. Отказы не принимаются.
И, не дожидаясь от меня согласия, она упорхает прочь, оставив после себя шлейф энергии, от которой я давно отвыкла.
В одиннадцать у меня встреча. Молодая пара, Оливер и Сара. Они купили таунхаус в Челси и хотят переделать его «под себя». Они держатся за руки даже сейчас, когда рассматривают образцы ткани. В их глазах столько надежды на будущее, что мне становится больно на это смотреть.
— Мы не можем определиться со спальней, — говорит Сара, теребя пуговицу на пальто Оливера. — Олли хочет темнее, а я боюсь, что будет мрачно.
— Я думаю, вам подойдёт этот оттенок, — я придвигаю к ним образец. — Тауп. Это сложный серо-коричневый цвет. Он тёплый, обволакивающий, но при этом нейтральный.
Сара склоняется над образцом, касаясь его пальцем. Потом смотрит на Оливера. — Знаешь, мне нравится. Он похож на какао с молоком. Уютный, правда?
Оливер улыбается ей, убирая прядь волос с её лица: — Если тебе нравится, значит, берем. Он действительно теплый.
Сара смеётся, когда Оливер в шутку прикладывает кусок бархата к её щеке.
— Ну перестань, — хихикает она. — Тейлор подумает, что мы несерьёзные.
Я смотрю на них. Они выглядят такими счастливыми в этом маленьком согласии. Они ровесники нас с Люком. У них впереди ремонт, переезд, споры о цвете стен, примирения, жизнь. У меня — только чертежи их счастья
— А что бы вы выбрали для себя? — вдруг спрашивает Сара, поворачиваясь ко мне с любопытством. — У дизайнера наверняка дома что-то особенное. Что-то яркое, страстное?
Я замираю на секунду. Пальцы сжимают карандаш так сильно, что он едва не ломается. Грифель крошится с тихим хрустом. — Я предпочитаю минимализм, — отвечаю я, не моргнув. — В доме должно быть тихо. Вещи имеют свойство накапливать пыль и воспоминания. А от того и другого тяжело дышать.
Сара слегка тушуется от моего тона. Улыбка сползает с её лица. Оливер крепче сжимает её руку, чувствуя повисшее напряжение. Им становится неуютно рядом со мной. Отлично. Это именно то, чего я добиваюсь.
В обед Хлоя всё-таки вытаскивает меня в ближайшее кафе. Я ковыряю вилкой салат, не чувствуя вкуса.
— Тей, — начинает она осторожно.
Я знаю этот тон. Тон «заботливой интервенции».
— В эту пятницу у Майка день рождения. Будут все наши. Мы собираемся в баре в Сохо. Пойдём?
— У меня много работы, Хлоя.
— Работы всегда много. А ты уже полтора года сидишь в четырёх стенах.
— Я не сижу. Я здесь, с тобой, ем этот безвкусный кейл.
— Ты знаешь, о чём я, — Хлоя откладывает вилку. — Полтора года — это большой срок, Тейлор. Никто не просит тебя забыть его. Но ты превращаешься в тень. Ты молодая, красивая, успешная женщина, а ведёшь себя так, будто тебе восемьдесят и ты доживаешь свой век.
Я поднимаю на неё взгляд. Внутри начинает закипать раздражение. — Я просто не люблю шумные бары.
— Дело не в барах, — она понижает голос, наклоняясь ко мне. — Туда придёт кузен Майка. Он хороший парень, архитектор, как и ты. Просто пообщайся. Просто... позволь себе быть живой.
Меня накрывает волна холодной ярости. Люди думают, что горе — это болезнь, которую можно вылечить временем и новыми знакомствами. Они думают, что человека можно заменить, как старый диван. Выбросил один, купил другой, похожий.
— Я живая, Хлоя, — чеканю я каждое слово. — Я хожу на работу. Я плачу налоги. Я ем. Я сплю. Если для тебя "быть живой" означает флиртовать с кузеном Майка под дешёвые коктейли, то извини, я пас.
Я встаю, бросаю купюру на стол и ухожу, не дожидаясь ответа. На улице снова дождь. Он бьёт в лицо, смешиваясь с городской пылью. Холодный лондонский душ, который не смывает грязь, а только размазывает её. Я иду быстро, почти бегу, стараясь обогнать собственные мысли, заглушить голос Хлои в голове.
— Тей! Тейлор!
Хлоя догоняет меня через квартал. Она запыхалась, её пальто на плечах промокло от дождя. Она хватает меня за рукав, заставляя остановиться.
— Прости, — она дышит тяжело, убирая мокрые волосы с лица. — Прости меня. Я идиотка. Я давлю, я знаю.
Я смотрю на неё. В её глазах нет жалости, только страх за меня. Она правда волнуется.
— Я просто скучаю по тебе, Тей, — тихо говорит она, и голос у неё дрожит. — Той Тейлор, которая хоть иногда смеялась. Я не хочу тебя с кем-то сводить. Я просто хочу, чтобы ты была с нами. Хотя бы на пару часов.
— Никаких кузенов, — говорю я глухо. — Никаких знакомств. Никаких "хороших парней".
— Обещаю, — Хлоя поднимает руки в примирительном жесте. — Я буду твоим телохранителем. И не позволю никому познакомиться с тобой на дне рождения. Буд твоим щитом.
Я выдыхаю. Сил злиться больше нет.
— Ладно.
— Ладно? — она слабо, неуверенно улыбается.
— Ладно.
Квартира встречает меня темнотой. Я включаю только одну лампу — торшер в гостиной. Свет мягко падает на стены, на бархат дивана, на вещи, которые мы выбирали вместе. Здесь всё до сих пор говорит его голосом. Я снимаю пальто и вешаю его рядом с его курткой. Рукав моего кашемира касается потёртой кожи его рукава. Не специально. Просто так получилось.
Я сажусь на диван. Не включаю телевизор, не беру телефон. Тишина снова становится плотной, осязаемой. Она давит на плечи тяжелее любого одеяла. Я сижу так минуту. Пять. Десять. Потом я встаю. Ноги несут меня в коридор. Я иду по паркету, слыша каждый свой шаг, словно иду по музею после закрытия. Я захожу в спальню.
Здесь прохладнее, чем в остальном доме. Я подхожу к шкафу. Открываю дверцу. Его половина. Я знаю, что это слабость, но я не могу остановиться. Я беру его фланелевую рубашку. Прижимаю к лицу. Запах. Он всё ещё здесь, хотя я каждый день боюсь, что он исчезнет. Густая карамель жжёного сахара. Пряная корица, щекочущая нос. Сладкая ваниль и едва уловимая, тяжелая нота дымной древесины и чего-то уникального, Эго запаха. Это запах уюта. Запах безопасности. Запах дома, которого у меня больше нет. Я знаю, что запахи не вечны. Я знаю, что молекулы распадаются. Но этот запах держится, словно он въелся в саму структуру ткани, в дерево полок. Или, может быть, я просто галлюцинирую, и мой мозг достраивает то, чего уже нет.
Я ложусь в постель, на свою сторону. Вторую оставляю нетронутой. Рубашка лежит рядом со мной, у моего лица, сворачиваюсь клубком вокруг этого куска ткани, как вокруг единственного источника тепла в ледяной пустыне. Я вдыхаю этот аромат, пытаясь заполнить им легкие вместо воздуха.
Завтра снова будет работа.
Завтра снова будет эта квартира.
Завтра снова будет жизнь, которая продолжается.
И в этой тишине, между прошлым и настоящим, я позволяю себе одну мысль: Если бы ты знал, как я стараюсь, Люк. Боже, если бы ты только знал.
Я закрываю глаза. Пожалуйста, пусть мне приснится ОН.