Слабо? | Пацанки 10 | Адель Шайбакова | Виктория Николаева | Видель

У Николаевой вид был такой, будто она только что подписала себе смертный приговор. Кожа на скулах шла пятнами, уши горели, а глаза бестолково бегали по сторонам.

— Ну? — оборвала затянувшееся молчание Вика. — Долго еще молчать будешь? Выдави из себя хоть слово...

— Неужели, — перебив, выдохнула Адель.

Короткое слово прилетело прямо в грудь, выбив из легких остатки воздуха. Но то, что Адель сделала в следующий миг, окончательно лишило Николаеву способности соображать.

Шайбакова вцепилась обеими руками в жёсткую ткань Викиной куртки и с такой бешеной силой рванула гонщицу на себя, что та, не ожидавши подобного, потеряла опору. Подошвы её берцев заскрежетали по бетонной крошке, а мир вокруг накренился — стеллажи, лампа, верстак, всё поехало куда-то в сторону, потому что центр тяжести сместился, и Николаева поздно поняла, что не контролирует ничего: ни своего тела, которое летит вперёд, ни рук, которые рефлекторно взметнулись, чтобы удержать равновесие, ни сердца, которое колотилось где-то в горле.

Адель со всего маху влетела лопатками в край верстака — острый угол дубового столешника ударил точно между лопаток, и в другой ситуации она бы вскрикнула, но сейчас даже не поморщилась. Вика накренилась, наваливаясь на неё всем своим весом, тяжело притискивая тело к дереву. Чтобы не раздавить Адель совсем, Николаева инстинктивно выставила руки, с хрустом вмяв ладонь в кучу промасленной ветоши и старых газет, которые хрен знает сколько лет пролежали на верстаке. Позади них с оглушительным звонком посыпались на бетон чертежи, какие-то гайки и тяжёлый разводной ключ.

В эту же секунду Адель впилась в губы напротив.

Это было нападение — злое, голодное и до одури долгое. Адель кусала, требовала, заставляя Вику задыхаться и силой втягивая её в безумный ритм.

Вика на долю секунды оцепенела, парализованная агрессивным натиском Шайбаковой. Зрачки расширились во весь глаз, затопив темную радужку. Последний оплот самоконтроля рухнул с треском — внутри Николаевой закоротило все провода. Её свободная рука взлетела вверх, пальцы жестко запутались в растрепанных, пахнущих сыростью кудрях Адель. Николаева намертво зафиксировала её голову, вжимаясь в чужой рот с такой силой, словно хотела выпить сладость вместе со всей девичьей гордостью.

Они падали, теряя равновесие. Когда гипс Адель неуклюже застрял между ящиками с инструментами, а травмированная нога отозвалась острой болью, Вика даже не подумала разорвать поцелуй. Напротив — её ладони вслепую скользнули вниз. Сильные руки бесцеремонно перехватили Адель под бедра и здоровую ногу. Одним рывком Вика легко оторвала её от бетонного пола и впечатала спиной к стене, усадив прямо на массивный дубовый верстак. Гаражные инструменты с грохотом полетели на пол, но этот шум они уже не слышали.

Оказавшись на одном уровне с своей девушкой, Адель инстинктивно обхватила ту за шею, еще крепче впиваясь пальцами в жесткий воротник джинсовки. Ее колени разошлись, впуская Вику в узкое пространство. Николаева шагнула вперед, вжимаясь в нее всем телом, заполняя собой каждую щель. Физическое неудобство исчезло, а боль в ноге растворилась — Адель просто перестала ее замечать, потому что поцелуй стал глубже и глуше.

Вика больше не думала. Вечная аналитика, расчеты на десять ходов вперед и попытки все контролировать отключились, будто кто-то с мясом вырвал рубильник. Остались только инстинкты. Дубовый верстак, влажный запах волос Адель и ее губы, отвечающие с такой же ненасытной отдачей. Вика вжималась в нее, полностью блокируя, отрезая от остального мира — от сырого гаража, промзоны и всей долбаной реальности, которая вечно требовала быть несгибаемой.

Когда лавина сошла и поцелуй замедлился, превратившись в серию рваных касаний, Вика отстранилась всего на пару сантиметров. Она так и осталась стоять вплотную к верстаку, зажатая в тиски между коленей Адель, шумно и часто дыша сквозь приоткрытые, влажные губы.

Николаеву буквально коротило от адреналинового отката и собственного бессилия. Девушка опустила голову, упираясь лбом в плечо Адель, обтянутое тяжёлой штормовкой — той, которую она накинула на неё утром, потому что на улице было минус десять, а Адель, как обычно, выскочила в одной кофте. Уткнулась и замерла, как будто мотор заглох на полном ходу, и теперь она просто катится по инерции, неизвестно куда и зачем.

Адель сидела на краю верстака, не выпуская шею девушки из бережного замка своих рук. Рассыпанный под бедрами металл инструментов колол холодом сквозь одежду, но внутри разливалось такое безграничное торжество, что Адель не чувствовала ничего, кроме лихорадочного тепла внизу живота. Она мягко запустила пальцы в податливые волосы на затылке Вики. Волосы казались колючими — то ли от геля для укладки, то ли сами по себе, — но Адель до дрожи нравилось это ощущение. Нравилось ворошить их, путать, чувствовать, как Николаева под ее ладонями медленно обмякает, и как из каменных плеч наконец уходит мертвая хватка напряжения.

— Что ж ты со мной делаешь... — неслышно выдохнула Вика, чувствуя улыбку на лице Шайбаковой.

— Посмотри на меня, Вик, — попросила Адель.

Николаева нехотя подчинилась. Её безоговорочно преданный взгляд замер напротив. Адель улыбнулась одними уголками губ, медленно очертила подушечкой пальца её обветренную нижнюю губу и произнесла в нее же:

— Больше никто не имеет права доводить тебя до такого состояния, кроме меня.

Эти слова подействовали на Вику как искра, брошенная в открытый бензобак.

Внутри неё что-то оглушительно зазвенело. Такой открытый, собственнический вызов от Адель не просто сорвал остатки её смущения — он завёл её ещё сильнее, ударив по нервам чистым током.

Вику трясло от того, насколько сильно ей это понравилось. Всю свою жизнь она была той, кто везет, кто решает, кто тащит на себе ответственность и заставляет других что-то делать. Провинция, гонки, вечные разборки в боксах — везде она обязана была оставаться непрошибаемой каменной стеной. Но то, с какой будничной, не требующей доказательств наглостью Адель сейчас очертила вокруг неё границы и забрала себе, выбило у Вики почву из-под ног. И это было лучшим чувством за последние годы.

На губах проступила шальная ухмылка. Медленно, дюйм за дюймом, она подалась вперед, почти касаясь своими губами губ Адель, и выдохнула в ответ, обжигая её кожу:

— Повтори.

Адель даже не моргнула. В её глазах не было ни капли страха перед той тёмной лавиной, которую она только что запустила. Напротив, она смотрела на Вику свысока, упиваясь каждым мгновением своего триумфа. Девушка откинула голову назад, подставляя под тусклый свет лампы тонкую шею, и с вызывающей улыбкой протянула:

— Зачем? Это правило вообще-то распространяется только на тебя. Меня-то другие вполне могут доводить.

Это было сказано как шутка, как нарочитая, злая провокация, но для взвинченной Вики слова стали детонатором. Мысль о том, что кто-то другой может подойти к Адель так же близко, заставить её так же дышать или смотреть, ударила в голову чистым адреналином.

— Нихера подобного, — выпалила Николаева.

С глухим выдохом Вика рванулась вперёд, наваливаясь всем телом, и снова, с ещё большей голодной яростью впилась в шею Адель. Её ладони на бёдрах Шайбаковой сжались до побелевших костяшек, намертво вжимая девчонку в деревянный верстак, пока сама Вика жадно, до боли впилась зубами и губами в нежную кожу прямо под челюстью.

Адель запрокинула голову, открывая шею ещё больше, подставляясь под эту собственническую ласку, и почувствовала, как по телу разливается жар.

Вика оторвалась от влажной кожи.

— Лучшего совершеннолетия я и представить не могла, - сказала она, рассматривая багровый цветок на шее своей девушки.

Адель, тяжело дыша, перевела взгляд на Вику, скользнула по её искусанным губам и тихо, с лёгкой хрипотой в голосе, протянула:

— Какая ты предсказуемая, Николаева... Чуть-чуть за ниточку дёрни — и ты уже зубы пускаешь.

Вика шумно втянула носом разгоряченный воздух, пытаясь заставить сердце биться хотя бы в два раза медленнее. Адреналин постепенно оседал, оставляя после себя приятную, тягучую слабость в мышцах. Она ослабила хватку, убирая ладони с бёдер, но от верстака не отступила ни на шаг, продолжая блокировать Адель своим телом.

— Это чтобы ты не забывала, чьи ниточки дёргаешь, — уже спокойнее отрезала Вика.

Она вслепую пошарила рукой по верстаку, отодвигая в сторону звякнувшие рожковые ключи, и подхватила Адель под спину и здоровое колено, аккуратно снимая её с деревянной поверхности. Травмированная нога Адель едва заметно дрогнула, когда Вика бережно прижала её к своей груди, полностью принимая на себя весь её вес.

— Держись за шею и молчи, — скомандовала Вика, направляясь к дивану.

Адель счастливо рассмеялась. Она не убирала рук с Викиной шеи, водя пальцем по ключице, которая упрямо выпирала из-под сбившегося ворота жесткой джинсовки.

— Знаешь, — негромко протянула девушка, наблюдая за тем, как Вика опускает ее на потертую кожу дивана, — ты бы убрала свой телефон из беззвучного режима. Там экран уже минут двадцать без остановки горит. Друзья, наверное, дозвониться до тебя пытаются, поздравить хотят. Восемнадцать лет не каждый день.

Вика недовольно поморщилась, словно ее заставили съесть что-то кислое, но руку в карман все-таки запустила. Выудила мобильник и щелкнула тумблером сбоку. Дисплей тут же лихорадочно замигал, выплескивая на них кучу пропущенных и ворох уведомлений. Лена, Катя, Дима... Даже Женя умудрился накатать три простыни текста и прикрепить длинную полоску голосового.

— Они знают, что я терпеть не могу это внимание, — буркнула Вика, пытаясь заблокировать экран обратно.

— Поздравить-то все равно хотят, — Адель перехватила ее запястье и бесцеремонно забрала телефон себе.

Вика не стала спорить. Она осталась стоять рядом, нависая над диваном, и молча смотрела, как Адель листает чужие сообщения, как забавно дергаются ее брови, когда она читает пафосные Женины поздравления, и как она едва заметно хмыкает над Лениным лаконичным «С днюхой, железяка».

В боксе было сыро и сквозило по полу, но внутри у Вики, где-то глубоко под ребрами, разливалось что-то непривычно теплое и абсолютно неправильное для холодного декабря. И для ее вечно ледяных рук.

— Они волнуются.

— Им нечего волноваться. Я взрослая уже.

— Совсем взрослая?

— Да, восемнадцать лет. Могу голосовать, покупать алкоголь и вступать в брак.

— И кольцо на палец нацепишь?

— Кому? — Вика хмыкнула, но взгляд почему-то не отвела.

— Мне, например.

Николаева замерла. Посмотрела на Адель — на её улыбку, на её прикушенную губу, на этот след на шее, который уже начал темнеть, превращаясь в синяк. И не нашлась, что ответить. Впервые в жизни её хвалёный аналитический мозг, способный за секунду просчитать траекторию заноса на льду, просто выдал критическую ошибку. Потому что Адель шутила. Конечно же, Шайбакова просто издевалась, проверяла её на прочность, как делала всегда. Но самое жуткое, до одури пугающее открытие крылось в другом: Вика вдруг чётко, со стопроцентной уверенностью осознала, что если бы Адель сейчас спросила это всерьёз — она бы ответила «да». Сразу. Не задумываясь ни на долю секунды. Не высчитывая риски, не думая о том, что скажут люди, и вообще наплевав на всю свою прошлую жизнь.

— Иди ты, — сказала Вика вместо ответа. — Шутница хренова.

— А ты думаешь, я шучу?

— Не думаю ничего. Отстань.

Но Адель уже не слушала. Телефон в её руках вдруг ожил, задрожал крупной дрожью и заполнил бокс громкой, настойчивой вибрацией, бесцеремонно разрывая гаражную тишину. На экране высветилась всего одна буква. Одинокое, сиротливое «А».

Вика не потянулась за трубкой. Она просто замерла, глядя, как мигает этот глухой маркер из прошлого. Шла десятая секунда, пятнадцатая, двадцатая... А внутри у Николаевой что-то отчетливо щелкало.

Перед глазами мгновенно вспыхнул тот паршивый вечер на карьере. То, как Арина подошла к ним со своей приторной, липкой улыбкой, и как Вика — глупая, растерявшаяся — малодушно отшатнулась от Адель, будто та была прокаженной. Николаева до сих пор помнила этот взгляд Арины: сверху вниз, с жалостью, со стопроцентным превосходством и негласным «я знаю тебя лучше, чем ты сама». И то, как она тогда стояла перед ней, раздавленная собственной беспомощностью, не в силах выдавить ни слова в защиту девчонки с кудрями.

Сейчас Вика тоже молчала, но это было совершенно другое молчание.

Длинные гудки наконец оборвались, и тогда Вика сделала то, что обязана была сделать еще очень давно. Она без тени колебаний забрала телефон, вызвала короткое меню контакта и нажала «Заблокировать».

Мобильник тихо пиликнул, подтверждая команду, и контакт навсегда исчез из памяти.

— Спам, — произнесла Вика.

Адель молчала. Смотрела на телефон, на кнопку блокировки, на то, как Вика убрала его в карман джинсов - туда же, куда прятала сигареты и леденцы. И думала: вот оно. То самое. Когда человек выбирает тебя.

////

Кость срасталась, как и должна срастаться кость у семнадцатилетней девчонки с нормальным здоровьем и нормальным питанием — хотя с питанием было неоднозначно, потому что Адель в стрессе не ела, а стресса в последние месяцы хватало. Гипс сняли через три с половиной недели — Тамара Сергеевна лично осмотрела сустав, покрутила, надавила, заставила согнуть и разогнуть, и на её обычно непроницаемом лице промелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Ходить будешь, — резюмировала она, вытирая руки салфеткой. — Но без рекордов. Полная нагрузка — не раньше чем через месяц. На трек пока даже не смотри.

Адель послушно кивала, однако мысли ее были далеко от больничного кабинета. Она думала о том, как сегодня утром Вика, уверенная, что она еще спит, невесомо поцеловала ее в макушку перед тем, как уйти на кухню. О том, как они потом завтракали в абсолютной тишине. О том, как Вика сварила ей нормальный кофе с плотной пенкой.

— В школу пора, — нарушила молчание Адель, отламывая кусочек сыра. — Я уже задыхаюсь в четырёх стенах.

— Задыхаешься ты, как же, — фыркнула Вика, не поднимая головы от телефона. — Я тебя каждый день проветривать вывожу. Даже в гараж, как собачонку, на поводке таскаю, а тебе все мало.

Адель потянулась через стол и бесцеремонно забрала у неё из-под носа недоеденный тост.

— Гараж не считается за улицу. Мне нужно к людям.

Вика наконец оторвалась от экрана, проводив взглядом свой завтрак, но отбирать обратно не стала. Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди, и окинула Адель своим фирменным взглядом.

Шея Шайбаковой была скрыта высоким воротом свитера, но Вика прекрасно помнила, что там, под мягкой шерстью, багровый след еще не сошёл.

— К людям она захотела, — с хрипотцой произнесла Вика, подаваясь чуть вперед. Пространство маленькой кухни мгновенно сузилось. — К мальчикам в отглаженных рубашках, которые будут прыгать вокруг и таскать твой рюкзак?

Адель замерла с тостом в руке, а в её глазах мгновенно вспыхнули азартные искры. Она поняла, куда клонит девушка, и эта лаконичная ревность зашла ей как самый дорогой десерт.

— Ну почему сразу к мальчикам? — невинно округлила глаза Адель, нарочно прикусив нижнюю губу. — Там и девочки есть. Но рюкзак, кстати, действительно тяжёлый. Алгебра, физика, обществознание... Мне точно понадобится чья-нибудь сильная спина.

Вика даже не изменилась в лице, только в её тёмных глазах промелькнула усмешка.

— Девочки, говоришь? Ну, удачи им. Только Милана твоя из параллели, пока ты тут три недели с гипсом валялась, каждый вечер у моих боксов крутилась. Всё выспрашивала, когда я её на мотике покатаю и до дома подвезу.

Вика молча поднялась со стула. Её движения были обманчиво медленными, как у хищника, который точно знает, что жертве со сломанной — точнее, уже здоровой — ногой далеко не уйти. Она обогнула стол, подошла к Адель со спины и упёрлась ладонями в подлокотники её стула, намертво блокируя.

— Спина у тебя одна, Шайбакова, — выдохнула Вика прямо ей в макушку, чувствуя родной запах кондиционера для волос. — Моя. Сама тебя довезу, сама рюкзак донесу. И не дай бог я узнаю, что кто-то другой до твоих вещей дотронулся.

Адель откинула голову назад, упираясь затылком в Викины ребра, и посмотрела на неё снизу вверх.

— Только попробуй её подвезти, Николаева.

/////

На байке ехать было холодно. Декабрь не делал скидок.

Адель прижималась к Викиной спине — носом в воротник, руками вокруг её пояса, — и чувствовала вибрацию двигателя. Месяц назад она не доверяла мотоциклам. Казалось, что между тобой и дорогой слишком мало; что нет достаточной защиты; что любая ошибка на скорости — это сразу финал.

Теперь она думала по-другому. Наверное, потому что на собственной шкуре узнала, какими на самом деле бывают ошибки, и что у них, вопреки всему, бывает продолжение. Иногда ошибки означают перелом — в прямом и переносном смысле. Иногда они означают начало.

Тяжелый байк глухо рыкнул на повороте, сбавляя обороты, и Вика аккуратно притерлась колесом к бордюру за углом школы. Они встали в тени старых тополей, подальше от парадного крыльца, чтобы не собирать на себя чужие зевки и лишнее внимание.

Николаева сняла шлем, встряхнула волосами — они стали длиннее за последние недели. Адель поймала себя на мысли, что ей нравится. Что вообще всё в Вике ей нравится — даже эта её дурацкая кепка, которую она носит зимой и летом.

— Чего? — спросила Вика, не оборачиваясь.

— Ничего. Длиннее стали.

— Постричься надо.

— Не надо.

Вика, посмотрев на неё через плечо, подалась назад, сокращая и без того крошечное расстояние между ними, и негромко протянула:

— Оставлю. Чтобы тебе было за что хвататься, когда в следующий раз решишь на меня наброситься.

Вместо того чтобы смутиться, Адель скользнула ладонями выше по Викиной куртке, жестко уперлась ей в плечи и с силой развернула гонщицу обратно к рулю.

— Ты на уроки опаздываешь, школота.

Шайбакова слезла и, закинув рюкзак на одно плечо, двинулась ко входу в учебное заведение.

— Эта школота постарше тебя будет, — отозвалась Вика, подстраиваясь под её шаг.

Она потянулась к плечу Адель, намереваясь забрать рюкзак и понести, как и обещала на кухне. Но та мгновенно скосила на неё такой взгляд, — что Вика сразу же разжала пальцы и отступила. Шайбакова не собиралась выглядеть беспомощной калекой перед всей школой.

Они прошли ещё несколько метров, сворачивая к школьным воротам, как вдруг Вика пришла к мнению, что не будет с этим мириться. Без лишних слов она зашла чуть со спины, протянула свою ладонь и аккуратно подхватила рюкзак снизу.

— Николаева, пусти, — тихо, одними губами выдохнула Адель, хотя оборачиваться не стала, продолжая упрямо смотреть вперёд.

— Шагай давай, не развалишься, — так же тихо буркнула ей в затылок Вика, даже не думая убирать руку. — Мама ясно сказала: без рекордов. Вот и не рекордь тут.

Школьный двор уже гудел. До звонка оставалось минут десять, и у крыльца толпились кучки старшеклассников, неохотно стряхивающих сигаретный пепел перед тем, как зайти внутрь. Появление Адель заметили сразу — всё-таки три недели отсутствия делали своё дело. Но настоящий шквал негласного, лихорадочного интереса прокатился по толпе секундой позже, когда все разглядели, кто идёт рядом с ней.

— Смотри, как шеи посворачивали, — хмыкнула Вика, намеренно делая шаг чуть ближе к Адель, касаясь её плечом. — Сейчас до крыльца дойдём, и твои отглаженные мальчики коллективно упадут в обморок.

Адель мазнула взглядом по окнам второго этажа. Там, у широкого подоконника кабинета физики, стояли девчонки из параллели. И Милана была среди них. Она замерла, прижавшись лбом к стеклу, а её идеальные накрашенные брови медленно поползли вверх, когда она считала всю эту картину.

Внутри у Адель снова заворочалось сладкое, тёмное торжество.

Как только девушки переступили порог, Адель кожей почувствовала, как привычный гул голосов начал странно, волнообразно портиться.Разговоры у стендов не затихали, а наоборот — превращались в лихорадочный шепот. Сотни глаз мгновенно уставились на них, но в этих взглядах не было прежнего простого любопытства.

— Чего они? — спросила Адель.

— Не знаю, — ответила Вика, но голос её был напряжённым, и Адель поняла: знает. Или догадывается.

Они прошли мимо стенда с объявлениями, мимо расписания, мимо доски почёта, где висели фотографии отличников и спортсменов. За их спинами шепот становился громче, и Адель начала выхватывать отдельные фразы.

— ...ее на этих нелегальных гонках накрыли, где Николаева гоняет...

— ...слышала, их полиция повязала? В обезьяннике три дня торчали...

— ...а ты видел её шею?

Адель машинально коснулась воротника. Того самого следа, который Вика оставила в ночь своего дня рождения. Он не прошёл до сих пор — тёмное, багровое пятно, которое Адель не прятала. Вчера вечером Вика хмурилась, крутила в руках тюбик с тональным кремом и предлагала замазать эту метку от греха подальше, но Адель только оттолкнула её руку.

— Пусть видят, — сказала она тогда, глядя прямо в глаза. — Мне не стыдно. А тебе?

— И мне не стыдно, — Николаева отвела взгляд, недовольно дернув плечом. — Просто... я не люблю чужое внимание. Ты же знаешь.

— А я люблю, — отрезала, упрямо улыбаясь. — Так что потерпишь, Николаева.

И Вика терпела, но сейчас, стоя посреди гудящего, задыхающегося от сплетен вестибюля, Адель вдруг поняла, какую именно форму приняло это чужое внимание. Школьный «испорченный телефон» вывернул их личную тайну наизнанку.

— Встречаемся на большой перемене, — сказала Вика. — У пожарного выхода.

— Постараюсь не опаздать.

— Я буду ждать.

Адель смотрела ей вслед несколько секунд, а потом повернула к своему классу.

Она вошла в кабинет. Дверь была открыта, и изнутри доносился привычный гомон — кто-то спорил о домашнем задании, кто-то смеялся, кто-то громко, в трубку телефона, рассказывал о вчерашней вечеринке. Но когда Адель переступила порог, гомон стих секунд за пять. Сначала замолчали те, кто сидел ближе к двери, потом их молчание передалось дальше, как эстафетная палочка, и вот уже весь класс смотрел на неё.

Адель стояла в проёме, опираясь на дверной косяк, и смотрела в ответ. Её место было за предпоследней партой, у окна.

Макс уже был на месте. Откинулся на спинку стула, по-хозяйски закинув ногу на ногу, и ждал её, не отрывая тяжелого взгляда. В его лице больше не было привычного панибратства или дежурной насмешки. Только любопытство и настороженность.

— Шайбакова, — сказал парень, когда она, прихрамывая, дошла до парты и опустилась на стул. — Живая, значит.

— Как видишь.

— А мы уж думали, ты в монастырь ушла. Или замуж.

— Замуж рано.

— А в монастырь, значит, в самый раз?

— В монастыре скучно. Там Николаевой нет, — мысленно добавила она, но вслух, конечно, не произнесла. Ограничилась коротким: — Там устав слишком строгий.

Макс усмехнулся. Это была его фирменная, снисходительная усмешка, от которой Адель когда-то начинала чувствовать себя... какой-то заведомо неправой.

— Ты пропала, Шайбакова, — парень резко качнулся назад, балансируя на двух ножках стула, и закинул руки за голову. Старый заскрипевший пластик опасно прогнулся. — Вообще с радаров выпала. В общий чат три недели не заходишь, звонки сбрасываешь. Аня жаловалась, что ты её в упор игноришь. Даже Леху заставляла трезвонить. Мы, блять, волновались.

— Волновались?

— Ну да, — Макс перестал качаться, и ножки стула с глухим стуком встали на линолеум. Он подался вперед, понижая голос, чтобы до соседних парт не долетало. — Думали, мало ли, случилось что. Ты не хочешь объясниться?

Адель молчала. Она смотрела на него — на его гладко выбритое лицо, на пальцы, крутящие маркер, на браслет из черной кожи, который он таскал на правом запястье еще с восьмого класса и никогда не снимал. И думала. На удивление, в его голосе сейчас действительно сквозило беспокойство. Он правда волновался все эти три недели. По-своему, конечно. Специфически. Не так, как переживают за близких и по-настоящему дорогих людей — без щемящей нежности, которой её окружила Вика. Макс волновался так, как волнуются за куклу, которая вдруг вышла из зоны доступа. Его эго просто не справлялось с тем, что Шайбакова посмела выключить телефон и пропасть без его личного одобрения.

— Травма была, — ответила Адель, доставая тетрадь. — Гипс, реабилитация. Не до телефона было.

— Травма? — Макс нахмурился, и его глаза удивленно округлились. Он еще сильнее придвинулся к её краю стола. — Какая еще травма? Как ты умудрилась? Где?

— Не важно, Макс, — Адель перевернула страницу, даже не взглянув на него. — Было и прошло.

— Как это — не важно? — в его голосе прорезалось искреннее раздражение. Ему категорически не нравилось, что от него закрывают двери. — Тебя три недели в школе не было, Шайбакова. Тут такие слухи ходят, что классная бледнеет при упоминании твоей фамилии, а ты говоришь «не важно»? Ты упала откуда-то? Или тебя... — он сделал многозначительную паузу, косясь на её высокий воротник серого свитера, — или тебя Николаева в свои гаражные разборки втянула? Говори прямо.

Адель вздохнула. Она знала, что этот разговор неизбежен, знала, что Макс не отстанет, пока не получит ответы. Но не сейчас, не в классе, где их слушают двадцать пар ушей, притворяющихся, что они заняты своими делами, но на самом деле ловящих каждое слово.

— Макс, — сказала она тихо, наклоняясь к нему. — Нам нужно поговорить. Серьёзно.

Парень замер. В его глазах мелькнуло удивление, тревога, может быть, даже страх. Адель видела, как дёрнулся кадык, как он сглотнул, как напряглись плечи.

— После урока, — добавила девушка.

— Не могу ждать.

— Можешь, подожди.

Адель отвернулась, ставя разговор на паузу размером в урок. Макс ещё несколько секунд смотрел на неё, потом откинулся на спинку, закинул ногу на ногу и уставился в окно. В классе снова зашумели, но напряжение, повисшее между Адель и Максом, чувствовали все.

Урок тянулся бесконечно. Адель не слышала монотонного голоса учителя у доски — она бессмысленно смотрела в окно, где над ломаными крышами промзоны зависло тяжелое декабрьское небо, и тупо перебирала в голове слова. Она пыталась выстроить хронологию того разговора, от которого уже невозможно было сбежать.

Когда прозвенел звонок, Макс вскочил первым. Он подскочил так резко, что его стул с грохотом перевернулся, ударившись спинкой о линолеум. Одноклассники даже не успели обернуться на шум, как парень уже мертвой хваткой вцепился пальцами в локоть Адель и с силой рванул её вверх, заставляя подняться.

— Пошли.

Девушка не стала спрашивать «куда». Не стала спорить, не сказала «пусти», не попыталась выдернуть руку. Просто поднялась и пошла следом.

Макс шёл быстро, размашисто, ни разу не обернувшись, чтобы проверить, поспевает ли она за ним. Его широкая, обтянутая чёрным хлопком спина упрямо маячила впереди. Адель смотрела на этот ровный тёмный силуэт и ловила себя на странной, горькой мысли: ещё каких-то полгода назад она искренне считала этого парня своим человеком.

Макс резко свернул к лестничному пролёту, ведущему наверх. Ступени уходили мимо третьего этажа — туда, где официально заканчивались учебные кабинеты и начиналась глухая техническая зона, куда обычным школьникам соваться категорически запрещалось. Но для них, для её круга, эти школьные табу давно превратились в условность, которую никто не воспринимал всерьёз. Тяжёлая дверь с облупившейся краской поддалась без единого звука. Свой собственный, дубликат ключа от выхода на крышу Макс раздобыл ещё прошлой осенью, хладнокровно выменяв его у вечно нетрезвого завхоза на пачку импортных сигарет и бутылку чего-то крепкого.

Адель знала это место. Маленькое строение на крыше, где хранился школьный хлам — сломанные стулья, старые доски, свёрнутые в рулоны стенды, которые никто никогда не вешал. Они оборудовали его под свою штаб-квартиру: притащили старый диван, найденный на помойке, повесили на стену плакаты с группами, которые никто из них не слушал, разбросали подушки, которые Аня принесла из дома. Здесь они праздновали дни рождения, встречали рассветы после бессонных ночей, делились сплетнями и строили планы, которые никогда не сбывались.

Здесь Адель чувствовала себя своей. Раньше.

Макс с силой толкнул железную дверь. Старые, давно не смазанные петли издали жалобный, режущий слух скрип, и в лицо им с размаху ударил колючий декабрьский воздух. На крыше царило полное запустение.

И там, у входа в их убежище, стояла Аня.

Она была не одна. Чуть позади, укрывшись от ветра в тени дверного проема, маячил Лёха. Он привалился лопатками к кирпичной кладке с характерным видом человека, которого притащили сюда насильно, но уйти он теперь не может — любопытство оказалось сильнее. Аня сжимала в руках дымящуюся электронку и смотрела на Адель так, будто видела привидение. В её округлившихся глазах мешались растерянность, испуг и какая-то новая, совсем незнакомая робость. Той наглой, привычной легкости, с которой они общались раньше, не осталось и следа.

— Привет, — Адель остановилась в паре метров от них, убрав руки в карманы куртки.

— Привет, — ответила Аня. — Ты... ты ходишь уже. Без костылей.

— Почти.

— А я думала, ты там серьёзно сломала, — Аня сделала ещё одну судорожную затяжку, кутаясь в объёмный пуховик. — Ну, прямо в щепки.

— Серьёзно, — Адель выпрямила спину. — Но зажило.

Повисла пауза. Ветер трепал края Аниного капюшона, а сама она то и дело переминалась с ноги на ногу, панически не зная, куда деть взгляд. Глаза её метались по кругу: то на Адель, то на Макса, то на грязные носки собственных белых кроссовок.

Адель смотрела на это лицо, которое знала без малого четыре года, и с каким-то холодным отвращением замечала то, на что раньше закрывала глаза. Аня всегда была ведомой. Абсолютно, до мозга костей ведомой. Человеком-флюгером. Она никогда не выбирала сама — она просто подстраивалась. Под авторитет самой Шайбаковой, под сиюминутное настроение компании, под то, что было выгодно и безопасно прямо сейчас. Адель знала это и раньше, чисто теоретически. Но сейчас, после трёх недель рядом с непрошибаемой, железобетонной Викой, уязвимость и трусость Ани читались физически — в каждом её робком жесте, в том, как она заискивающе косилась на Макса, судорожно ища у него подсказку, как себя вести. Это рабское желание угодить теперь вызывало у Адель только глухое раздражение.

— Ты пропала, Адель, — с обидой протянула Аня, так и не дождавшись знака от парней. — Совсем. Мы звонили, чат обрывали, Лёха к тебе домой приехать хотел, а ты...

— Я была занята.

— Чем? — Аня непонимающе моргнула.

— Неважно.

Макс, стоящий поодаль у кирпичной трубы, сухо усмехнулся.

— Чем она была занята, — передразнил он девчонку, отталкиваясь спиной от стены. — Адель, а ты сама не слышала, о чём вся школа орёт?

— Я не слушаю сплетни, — Адель повернула голову в его сторону.

— А зря, Шайбакова. Очень зря, — Макс сделал несколько шагов вперёд, сокращая расстояние. — Сплетни иногда бывают пиздец полезны. Например, утренние сплетни о том, что наша королева теперь таскается с лесбой из параллельного класса.

Адель знала, что рано или поздно это всплывёт. Но услышать это от Макса, который ещё полгода назад был её другом, было... дурно.

— Не называй её так, — сказала Адель.

— Как? Лесбой? — Макс подошёл ближе, теперь Адель видела его злое, перекошенное лицо. — А она разве не лесба? Или ты думаешь, если мы будем называть её «девушкой с нетрадиционной ориентацией», это что-то изменит?

— Это не твоё дело, Макс. Вообще не твоё.

— Моё, Адель! Моё! — он резко выбросил руку вперед, но коснуться её не посмел, пальцы судорожно сжались в воздухе. — Потому что ты — моя подруга. Или была. А теперь ты с ней на постоянке, и все об этом говорят. Ты вообще понимаешь, как это выглядит?

— Мне плевать, как это выглядит, — Адель упрямо вскинула подбородок, глядя прямо в его полыхающие злостью глаза. — И на то, что говорит твоя школа, мне тоже плевать.

— А мне не плевать! — Макс повысил голос, и эхо ударилось о бетонные стены, разлетелось в стороны, затихая где-то над крышами соседних домов. — Ты была королевой этой школы! Тебя все, блять, уважали и ловили каждый твой чих! А теперь ты ходишь с этой... с этой механикой, которая даже разговаривать нормально не умеет, только рычать!

Адель молчала. Она смотрела на Макса — в упор, не мигая, — и с каким-то холодным интересом замечала, как его лицо заливается нездоровым пунцовым румянцем, как на лбу, вопреки пронизывающему сквозняку, выступают мелкие капли пота, и как судорожно, мелко подергиваются пальцы, до белизны сжатые в кулаки. Внутри неё крутилась всего одна мысль: когда именно он успел превратиться в это? Или он всегда был таким мелким, злобным и зацикленным на собственной власти, просто она, ослепленная их четырехлетней школьной дружбой, упорно отказывалась замечать очевидное?

Лёха, до этого молчавший, отлепился от стены. Он сделал несколько шаркающих шагов вперед и встал чуть сбоку от Макса, плечом к плечу, замыкая негласный мужской фронт. Адель перевела взгляд на него и увидела в его глазах всё то же самое — тупое непонимание. Но у Лёхи всё это транслировалось по-другому. Не так шумно, без театрального надрыва и брызжущей слюны. Было очевидно, что он мучительно не может подобрать правильных слов, но его прошитое школьными стереотипами подсознание знало твердо: то, что делает Шайбакова — это неправильно. Это ломает их понятный, удобный мирок.

— Ты втюрилась в неё, да? — спросил он, не глядя на Адель, а куда-то в сторону, на серое небо. — В эту... в Николаеву.

Адель не ответила. В этом не было ни малейшего смысла. Всё было написано на её лице — и Лёха это прочитал.

— Ты правда глупая, что ли? — Лёха наконец посмотрел на неё, в его взгляде была жалостливая растерянность. — Ты же знаешь, кто она. Все знают. Её из прошлой школы поперли за то, что она с девками мутила. А ты... ты с ней якшаешься. Дружбу водишь, причем не по пиздежу. Или уже больше, чем дружбу?

— Тебе какая разница?

— Мне? Да никакой, — Лёха безразлично пожал плечами, упрямо уставившись куда-то мимо неё, на рваные клочья неба. — Просто смотрю со стороны и поверить не могу. Ты же всегда у нас была самой умной. И вдруг — на тебе. Втюрилась в бабу, как последняя дура.

Макс заржал. Громко, неестественно, запрокинув голову, так что его кадык дёргался, а изо рта вырывались клубы пара. Но смех быстро сошёл на нет, потому что никто не поддержал. Аня стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на Адель с таким выражением, будто хотела что-то сказать, но боялась. Лёха отвернулся, сунул руки в карманы. Только ветер свистел между бетонными плитами.

— Ань, — позвал Макс. — Ты чего молчишь? Спроси у неё про спор. Ты же больше всех ныла, что хочешь знать правду.

Аня заметно вздрогнула, будто её посреди кошмара силой выдернули из сна. Она подняла глаза на Адель,в затравленном взгляде плескалась мольба. Мольба ответить правильно.

— Тот спор... с Максом. Ну, помнишь? На деньги. Ты должна была... ну, ты знаешь. Влюбить её в себя, а потом... — она запнулась. — Ты это сделала? Ты же отдалилась от нас, чтобы все прошло гладко? Ты её...

— Спор аннулирован, — перебила Адель.

Тишина стала душить. Аня беспомощно открыла рот, закрыла, снова открыла, так и не найдя нужных слов. Лёха перестал рассматривать серое небо и резко повернул голову, уставившись на Адель в упор. А Макс... Макс просто замер. Он перестал дышать, перестал моргать, и только желваки на его скулах ходили ходуном, очерчивая острые углы под кожей.

— Аннулирован? — повторил он. — С каких пор споры аннулируются по твоему желанию, Шайбакова?

— С тех пор, как я поняла, что это было ошибкой.

— Ты три месяца морочила ей голову, играла роль, тратила её время, наши нервы, а теперь говоришь, что это была ошибка? Ошибка — это когда ты не туда свернула на дороге. А это... это плевок в лицо. И ей, и мне.

— Я верну деньги.

Она сунула руку в карман джинсов, нащупала сложенную вчетверо купюру. Адель не тратила её — лежала в ящике прикроватной тумбочки, дожидаясь своего часа. Девушка выудила деньги наружу, не торопясь разгладила пальцами и протянула Максу прямо в лицо.

— Спор закрыт.

Парень тупо уставился на бумажку, затем перевел взгляд на её тонкие пальцы и, наконец, на застывшее лицо напротив. Он забрал купюру, подержал в ладони, брезгливо перевернул пару раз и зло фыркнул:

— Пять тысяч рублей. Ты сейчас серьезно, Шайбакова? Ты реально думаешь, что вся эта херня была из-за пяти штук?

Макс сжал купюру в кулаке, смял, превратил в бесформенный бумажный комок, а затем бросил на бетонный пол.

— Ты дура, Шайбакова, — выплюнул он, тяжело и часто дыша прямо ей в лицо. — Самая конченая, наглухо отбитая дура. Она тебя просто юзает. Попользуется, покатает на своем корыте, а потом выбросит за ненадобностью. С ней нормальные люди на одном поле срать не сядут, а ты... Приди же в себя.

Макс резко выбросил руку вперед и мертвой хваткой вцепился Адель в плечо, пытаясь силой встряхнуть её, словно хотел физически выбить из нее бесящее его спокойствие.

Адель перехватила чужое запястье свободной рукой. Пальцы сжались на его коже, блокируя любое движение. От этого резкого рывка воротник ее серого свитера окончательно съехал в сторону, и в сером свете зимнего неба бледно багрово-сизое клеймо под ее челюстью открылось перед компанией во всей своей пугающей красе.

Аня сзади громко икнула, прижав ладонь к губам. Лёха опустил глаза, словно его только что заставили подглядывать в чужую замочную скважину.

Макс застыл. Лицо парня за долю секунды преодолело путь от пунцового до мертвенно-бледного, а челюсть дернулась, но не выдавила ни звука.

— Руки убрал, - беззвучно произнесла Адель.

— Это что, Шайбакова?

Адель молчала.

— Я спрашиваю, это что? — его голос сорвался на фальцет, отчего Адель поняла, что он не зол. Он в ярости. Он в таком бешенстве, что не может контролировать свои руки, слова, лицо, которое перекосило от отвращения. — Ты позволила ей... она тебя... вы что, правда...

— Отпусти, — повторила девушка, пальцы на его запястье сжались ещё крепче, до боли вдавливаясь в сухожилия.

— Отпусти? — Макс истерично рассмеялся. — Ты, блять, позволила этой пидорке прикоснуться к себе? Унизилась до такого?

— Отпусти, Макс. Последний раз говорю.

— А если не отпущу? Что ты сделаешь? Ударишь меня?

Макс с рыком дернул её за шею на себя. Адель мгновенно потеряла опору — ослабшая левая нога подкосилась, подошва беспомощно скользнула по бетонной крошке, и она буквально повисла на его руке, как тряпичная кукла, которую держат за горло. Острая, ломающая боль от лодыжки рванула вверх, прошив сустав до самого колена, но Адель не издала ни звука. Только до хруста сжала зубы, чувствуя, как сводит челюсти.

От судорожного спазма она наотмашь прикусила язык. Горячая солоноватая волна мгновенно заполнила рот. Кровь густо скопилась под языком, мешая дышать, и Адель машинально сглотнула, ощущая, как липкая, теплая влага медленно скользит вниз по перехваченному спазмом горлу. Этот вкус железа во рту окончательно вымел из головы остатки человеческого страха.

— Один пол - это отвратительно. Тебе не противно? Ты не чувствуешь, что с тобой что-то не так?

Адель смотрела в его глаза — красные, воспалённые, с расширенными зрачками, в которых не было ничего, кроме бешенства. Каждой клеточкой своего тела, каждым глотком собственной крови она сейчас ощущала к этому человеку только одну монолитную ненависть.

— Нет, — вытолкнуть слово целиком не получилось, пальцы Макса намертво вдавились в гортань, ломая голос и превращая его в сиплый выдох. — Не чувствую.

— А должна. Ты лечиться должна, пока не поздно. Пока ты ещё можешь стать нормальной.

Он замолчал. Тяжело дышал ртом, как загнанная лошадь, его дыхание было горячим, вонючим, с примесью табака и дешёвого кофе, который он пил по утрам. Адель физически задыхалась от этого запаха, к горлу подкатывала тошнота, но она продолжала упрямо держать глаза открытыми.

— Зачем она тебе сдалась? — Макс заговорил чуть тише, но его пальцы на её горле продолжали мелко подрагивать. — Зачем тебе эта грязь? Ты же можешь получить кого угодно...

— Мне не нужен «кто угодно», — прохрипела Адель, чувствуя, как железо во рту прибывает с каждым словом.

— А кто нужен? Пальцем ткни, я любого к твоим ногам швырну!

Макс ослабил хватку, чтобы она могла говорить. Адель сделала судорожный вдох, чувствуя, как воздух врывается в лёгкие, обжигая горло.

— Кого ты хочешь? — повторил парень.

Крови во рту скопилось слишком много. Она больше не помещалась, густо переливалась через край и медленными, тонкими струйками поползла по уголкам губ, пачкая подбородок.

Адель посмотрела на него в упор и вдруг улыбнулась — криво, жутко, окрашивая зубы в багровый цвет. Она упиралась этой кровавой ухмылкой прямо в его перекошенное от шока лицо. Горячая липкая влага лениво потекла дальше, марая бледную кожу шеи и мгновенно впитываясь в высокий воротник её чистого белого свитера яркими, уродливыми кляксами.

— Её, — слова вылетали изо рта рваными, алыми брызгами. — Я хочу её.

—Сумасшедшая, - произнес Макс, шокированный происходящим.

— Что здесь происходит? — сказал голос сзади.

Все обернулись.

Следующая глава на мое др💋 тгк siatlante