Слабо? | Пацанки 10 | Адель Шайбакова | Виктория Николаева | Видель

Вика не шутила.

— Желание? — Адель потёрла глаза, пытаясь стряхнуть остатки сна.

Она зажмурилась от резкого света, который Вика зажгла без предупреждения. За окном расстилалась глухая чернильная ночь, и до рассвета было ещё очень далеко. На прикроватной тумбочке тускло светился циферблат электронных часов, безжалостно фиксируя время. Пять утра.

— Какое ещё желание? Ты о чём вообще?

— О том, которое ты мне торчишь ещё с осени, — Вика смотрела на неё сверху вниз, глубоко засунув руки в карманы джинсовки. От неё шёл плотный, до боли знакомый шлейф. — Русская рулетка. Забыла?

Адель замерла, глядя в темноту перед собой. Раз. Два. Память сработала резко, как переключение передачи.

Треск промерзших веток. Ледяной ветер, бьющий в лицо. Старый, пахнущий оружейным маслом револьвер, который Женя с глупой усмешкой вытащил из кармана куртки. Игры в смелость. Щелчок барабана. И синяя краска из бутафорского патрона, залившая лицо, склеившая волосы и намертво въевшаяся в джинсовую ткань.

— Серьёзно? — Адель села на кровати, плед сполз с плеч. — Ты разбудила меня в пять утра, чтобы напомнить про желание, которое загадала сто лет назад?

— Да.

— И что за желание?

— Собирайся. Узнаешь по дороге.Твой кустарный гипс долги не аннулирует, Шайбакова. Нам нужно ехать. Так что шевелись и одевайся.

— По дороге куда? — Адель свесила здоровую ногу с раскладушки, нащупывая пальцами холодный линолеум, пока её взгляд неотрывно следил за каждым движением Николаевой.

Вика вытащила одну руку из кармана и швырнула ей на колени объёмную, тёплую толстовку.

— В Вельмир, — коротко бросила она, отворачиваясь к двери. — Мне нужен штурман.

— Что ты там забыла?

— Надо забрать одну редкую деталь для подвески у местного умельца — усиленный задний амортизатор. Без него мой байк на заброшенном мосту просто сложится пополам при первом же приземлении, поняла? А трястись в машине два часа в одну сторону мне одной скучно.

Вика остановилась на пороге, повернув голову профилем к Адель.

— Пять минут, Шайбакова. Одевайся, я жду на улице. Если через пять минут тебя не будет в машине, я вернусь и потащу тебя в пижаме.

Дверь в комнату тихо закрылась, оставив Адель в звенящей тишине. Она сидела на краю кровати, сжимая в руках мягкую ткань толстовки, и внутри у неё разливалось странное, щемящее чувство. Вельмир. Два часа дороги. Амортизатор.

Сборы на одной ноге превратились в отдельное изматывающее испытание. Адель сопела от злости на собственное бессилие, пытаясь аккуратно просунуть загипсованную до самого колена лодыжку в широкую штанину свободных спортивных брюк. Гипс цеплялся за трикотаж, заставляя её то и дело терять равновесие на скрипучем матрасе. Костыли, прислоненные к стене, с оглашающим стуком упали на пол.

— Чёрт, — прошипела Адель, с трудом нагибаясь, чтобы поднять их. Она чувствовала себя неуклюжим, неповоротливым мешком, и это жутко злило её эго.

Кое-как натянув вещи и набросив сверху объёмную худи, она подтянула к себе костыли. Прыжками, шумно шлёпая подошвой кроссовка по гулкому полу пустого коридора, она выбралась в прихожую. Из-под двери комнаты матери Вики не доносилось ни звука. Женщина либо спала мертвым сном после очередной суточной смены в больнице, либо её комната уже была пуста, а в сушилке на кухне остывала очередная призрачная, чисто вымытая тарелка. Адель постаралась закрыть массивную входную дверь как можно тише, но старый замок всё равно отозвался металлическим щелчком, эхом разлетевшимся по подъезду.

Спуск по крутой бетонной лестнице пятиэтажки без рабочего лифта стал отдельным кругом ада. Адель упрямо цеплялась одной рукой за холодные, а второй удерживала оба костыля, прыгая через ступеньку и стискивая зубы от каждого резкого толчка. Ладони мгновенно покрылись мелким налётом старой побелки и ржавчины.

Когда она, наконец, толкнула тяжелую входную дверь подъезда, ей в лицо ударил пронзительный, сырой воздух. Промзона вокруг спала, окутанная сизым туманом, который клочьями полз по асфальту и цеплялся за проржавевшие верхушки гаражных ворот.

Посреди пустого, заваленного старой листвой двора стояла девятка знакомых Вики. Машина тарахтела на холостых оборотах, выпуская из выхлопной трубы густые клубы безобразного сизого дыма, который тут же растворялся в тумане.

Вика стояла у капота, небрежно привалившись к нему поясницей и глубоко засунув руки в карманы джинсовки. Из её рта то и дело вырывались маленькие облачка пара — уличная температура едва перевалила за нулевую отметку. Заметив выползающую на крыльцо Адель, Николаева не изменила позы. Она лишь скользнула по ней долгим, оценивающим взглядом из-под низко надвинутого козырька бейсболки, фиксируя бледное заспанное лицо, растрёпанные кудряшки и то, как сильно Адель дрожит от пронизывающей сырости.

— Долго копаешься, Шайбакова, — негромко буркнула Вика, уголок её рта дернулся. За щекой у неё уже привычно перекатывался вишневый леденец. — Трасса пустая, надо ловить время, пока фуры из порта не поперли.

— Я вообще-то инвалид, Николаева, если твоя хвалёная инженерная память ещё способна это фиксировать, — огрызнулась Адель, с трудом преодолевая оставшиеся два метра до пассажирской двери.

Вика молча шагнула вперед, бесцеремонно перехватила у неё костыли и закинула их на заднее сиденье, где уже лежал свернутый старый плед. Затем она открыла переднюю дверь, вернулась к Шайбаковой и без предупреждения подхватила ту на руки, после чего разместила на пассажирском сиденье.

Салон «девятки» встретил её плотным букетом запахов, сиденье оказалось жёстким, промятым до самых пружин, которые чувствительно упёрлись в бедро через ткань брюк. Но здесь, внутри кузова, после ледяного уличного тумана было тепло.

Вика обошла машину и опустилась на водительское место. Дверь захлопнулась с характерным глухим, консервным стуком отечественного автопрома , окончательно отрезая их от всего внешнего мира.

Николаева не стала сразу включать передачу. Она положила свои грубые ладони на потертый пластиковый руль, несколько секунд просто слушала, как ровно и натужно гудит мотор, а затем потянулась к заднему сиденью. Вытащила оттуда огромную, тяжелую куртку из плотной штормовки и молча бросила её компаньонке на колени.

— Накинь, — коротко скомандовала она, упрямо глядя прямо перед собой сквозь заиндевевшее лобовое стекло на серую дорогу. — Печка в этой жестянке работает хреново, пока до трассы доедем — околеешь. Мне не нужен простуженный штурман, который будет шмыгать носом всю дорогу.

Адель послушно просунула руки в огромные рукава куртки. Одежда была ей велика как минимум на три размера, полностью скрывая её ладони и доходя почти до середины бедра, но внутри куртки было сухо и очень тепло.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Машина выкатилась со двора. Колёса глухо шлёпали по глубоким лужам, в которых серыми маслянистыми разводами отражалось блёклое предрассветное небо.

Вика вела уверенно, но без привычной для неё трековой агрессии. Её правая ладонь лежала на круглом пластиковом набалдашнике рычага передач, а левая лениво придерживала руль в самой нижней точке.

Как только городские постройки окончательно растаяли в зеркалах заднего вида, туман над дорогой стал ещё гуще. Он лежал на асфальте плотным белым покрывалом, сквозь которое фары старенькой машины пробивали лишь два коротких, размытых луча желтоватого света.

За окном потянулся бесконечный, застывший в утреннем оцепенении сосновый лес. Деревья стояли монолитной тёмной стеной, их верхушки растворялись в сизых облаках, а сквозь лапы веток, нехотя пробивались первые бледные лучи солнца.

В салоне было тихо. Слышался только монотонный, убаюкивающий гул мотора, свист ветра в неплотно закрытом боковом стекле и негромкое, ритмичное отбивание пальцев по рулю.

Адель искоса наблюдала за Викой, которая явно ловила кайф от пустой дороги.

— Долго ехать? — спросила она.

Николаева скользнула быстрым взглядом по правому зеркалу и сильнее выжала педаль газа.

— Километров сто сорок, — отозвалась она.— Если подвеска у этой баржи не отвалится на брусчатке перед въездом, то часа за два с половиной доберёмся. Мужик, у которого амортизатор, работает на старой судоверфи под Ясреном. Сказал, отдаст деталь строго до полудня, потом у него смена. Так что штурман, не спи. Следи за знаками, если туман совсем дорогу сожрёт.

— Я и не сплю, — Адель чуть пошевелилась. Она потянула за собой край огромной куртки и удобнее устроила неповоротливую загипсованную ногу на приподнятом порожке пассажирского сиденья, стараясь, чтобы пластиковый кокон не задевал рычаг коробки передач. — Мне просто интересно... Ты всегда ради одной-единственной детали готова сорваться на другой конец области ни свет ни заря?

Вика замерла. Её пальцы крепче сжали пластиковый обод руля, а кадык на бледной шее судорожно качнулся вверх-вниз.

— Всегда, Шайбакова, — с нажимом бросила она. — Если от этой детали зависит моя жизнь.

— Понятно, - отозвалась Адель.

Вика могла бы поехать одна. Могла бы попросить Димона или Жеку составить ей компанию — пацаны сорвались бы по первому свисту, но она разбудила именно её. Вытащила из тёплой постели, укутала в свою одежду и везла сквозь туман вдоль залива. И Адель была готова подыгрывать ей в эту «техническую необходимость» до самого конца.

Шоссе плавно вильнуло в сторону побережья. Сквозь поредевшие сосны слева внезапно открылся бескрайний, свинцово-серый простор залива. Вода казалась застывшей, словно жидкий металл, а над самой кромкой берега низко летали белые чайки, оглашая пустынную трассу своими криками.

Адель смотрела на воду и думала: вот это и называется — уехать.

////

Примерно через сорок километров, когда шоссе окончательно прижалось к изрезанной кромке залива, мотор девятки внезапно издал глухой прерывистый стук, и стрелка датчика температуры на приборной панели поползла вверх, переваливая за красную отметку.

Вика хмуро зыркнула на приборку, недовольно цыкнула сквозь зубы и резко крутанула руль вправо. Машина, тяжело подпрыгнув на каменистой обочине, свернула с асфальта на глухую лесную просеку, заросшую высокой жухлой травой. Ветки сосен с сухим стуком заскребли по крыше и боковым стёклам. Девятка проползла ещё метров тридцать и замерла на небольшой песчаной поляне прямо у заброшенного деревянного пирса.

Николаева выключила зажигание. Мотор заглох, испустив последний тяжёлый вздох, и салон немедленно заполнила непривычная после двух часов гула тишина. Слышно было только, как под капотом что-то мерно, раскалённо пощёлкивает, и как далеко вверху, в кронах сосен, шумит холодный ветер.

— Приехали, — глухо бросила Вика, дёргая рычаг. — Термостат клинит, сука такая. Похоже, антифриз по малому кругу гоняет. Надо подождать, пока остынет, иначе башку блока цилиндров поведёт к чертям.

Девушка порывисто толкнула дверь и вышла наружу, хлопнув створкой. Адель сквозь запотевшее лобовое стекло видела, как Вика подошла к носу машины, закинула крышку капота на металлический упор и застыла над радиатором, запустив руки в карманы рабочих брюк. Вся её поза выражала предельную сосредоточенность.

Адель хмыкнула. Она наклонилась вправо, аккуратно заглянула в узкую щель между приборной панелью и рулевой колонкой, внимательно изучая тумблеры. Весь этот «перегрев» выглядел подозрительно для механика, который перебирал движки с закрытыми глазами. На капоте не было пара, а Вика даже не прикоснулась к инструментам. Она просто стояла и смотрела на сосны.

Адель дотянулась до заднего сиденья, с трудом перетащила вперед свои алюминиевые костыли и, аккуратно пристроив их подмышками, толкнула пассажирскую дверь.

Уличный воздух ворвался в душный салон мгновенно. Он был настолько чистым и холодным, что у Адель перехватило дыхание. Пахло сосновой хвоей, мокрым песком и солёной, горькой водой залива. Земля под ногами оказалась влажной и зыбкой — плотный мох пружинил под резиновым наконечником костыля. Адель сделала несколько шагов вперёд, тяжело дыша от непривычного усилия, и подошла к капоту.

Вика резко обернулась на звук шагов. Её брови недовольно съехались к переносице.

— Ты куда выползла, Шайбакова? — буркнула она, поправляя козырёк кепки. — Сидела бы внутри, там печка ещё держит тепло. Здесь сырость дикая, залив в двух метрах.

— Мне надоело дышать твоим бензином, Николаева, — Адель упрямо качнула головой, усаживаясь на край машины, рядом с открытым моторным отсеком. Тяжелая штормовка Вики надежно защищала её от холода металла. — И вообще, прекращай этот цирк. Твой радиатор холодный как лед. Ты просто хотела остановиться, да?

Вика замерла. Её бледные пальцы судорожно дёрнулись у карманов, а желваки на скулах качнулись и застыли. Она медленно перевела взгляд с открытого мотора на Адель, которая сидела перед ней, забавно утопая в огромной куртке, с растрёпавшимися от ветра кудрями и хитрым взглядом, который видел насквозь.

Уши под краем кепки стремительно залило густым румянцем. Вике стало неловко от того, как легко и беспардонно эта девчонка прочитала её истинные мотивы. Она порывисто отвернулась в сторону залива.

— Чушь не неси, — едва различимо из-за шума волн буркнула она, сердито шурша в кармане оберткой от вишневого леденца. — Я механик, мне виднее, когда у меня движок закипает. Посиди минуту тихо, раз уж вылезла.

Она обошла машину, вытащила с заднего сиденья термос и свёрнутый плед. Вернувшись, закрыла капот и запрыгнула рядом с Адель — со стороны здоровой ноги, чтобы случайно не задеть гипс. Развернула плед и накинула его на плечи компаньонки, поверх штормовки, а затем открутила пластиковую крышку термоса.

По поляне поплыл горьковатый и обжигающий аромат. Девушка налила горячую жижу в стаканчик-колпачок и молча протянула Адель.

— Пей, — коротко скомандовала Вика, уставившись на волны, которые с приятным звуком разбивались об ржавую арматуру старого пирса. — А то синеешь уже вся.

Адель обхватила пальцами горячий пластик, чувствуя, как тепло разливается по замерзшим ладоням. Она сделала один крошечный глоток. Кофе был невероятно горьким, вяжущим, но сейчас, на холодной лесной поляне у кромки залива, он казался самым лучшим напитком на свете.

Вика сидела рядом, вытянув длинные ноги вдоль крыла машины. Её массивный ботинок лениво покачивался в такт какому-то только ей слышному ритму. Она смотрела на серую воду, но Адель видела, что взгляд Николаевой направлен внутрь себя.

— Слушай, Вик, — девушка повернула голову, кутаясь в колючую шерсть пледа. — Я всё хотела спросить...

Николаева напряглась.

— Откуда у Ленки этот прикол с кирпичом? — Адель хмыкнула, вспоминая недавний абсурдный спор. — Реально что ли покрасила его в оранжевый? Просто я иногда до конца не понимаю: вы так изощрённо разгоняете или правда было такое?

Вика на замерла, а потом её плечи заметно расслабились, и из-под кепки донёсся глуховатый звук — она тихо фыркнула.

— Реально, Шайбакова, до единого слова, — отозвалась Вика, и на её бледной щеке снова проступила мягкая улыбка, которая так сильно меняла её суровое лицо. — В самый ядовитый, кислотный колер, какой только смогла отжать в малярке у Димона. Она тогда только-только свой старый полумёртвый байк на ход поставила. Гордая была — ужас. А мажоры-старшекурсники на своих огромных родительских тачках её вечно зажимали во дворе, парковаться девчонке вообще негде было. Ну Ленка в какой-то день и психанула окончательно.

Вика достала леденец из кармана, предложила собеседнице, а после отказала закинула за щеку.

— Притащила со стройки обломок цемента, вылила на него полбаллона флуоресцентной краски и бахнула прямо посреди площадки.

— И никто за всё время его не выкинул? — искренне удивилась Адель.

Она ловила себя на том, что ей безумно нравится слушать эти подробности, даже если краем уха она уже слышала эту историю от первых лиц. Из уст Вики всё звучало по-особому.

— Пытались, и не раз, — Вика перевела взгляд на сосны, ухмылка стала ещё шире, обнажив ровные зубы. — Их физрук, Михалыч, в первый же день решил этот арт-объект на субботник утащить, в кучу с мусором. Так Ленка такой ор на всю улицу подняла, что Димке пришлось впрягаться и этот кирпич у него чуть ли не силой отбивать. Димон с самым серьёзным лицом наплёл старику, что это деталь от стенда для обкатки моторов. Мол, его дипломный проект, для защиты которого кирпич должен пролежать весь год. Михалыч спорить не стал — он в технике не понимал вообще ничего, зато авторитет Димки уважал. С тех пор этот оранжевый кусок бетона там как памятник и лежал. Все в округе твёрдо знали: тронешь кирпич — Ленка тебе лично всю проводку в машине зубами и перекусит.

Адель слушала, пока внутри разливалось тёплое удивление. Ей нравилось, когда Вика вот так просто рассказывала про друзей, про их общие истории. В этих рассказах было столько жизни, сколько Адель никогда не находила в разговорах со своими прежними школьными приятелями.

— Они классные, Вик, — негромко сказала Адель, глядя на то, как белёсый туман поднимается над водой. — Твои друзья. Я до последнего думала, что Жека меня возненавидит после того, как я всё рассказала . Ну, про этот дурацкий спор. А он... про стейки эти веганские начал нести.

Вика замолчала. Её ботинок перестал покачиваться.

— Жека не умеет злиться долго, — с серьёзностью произнесла девушка. — Он бесхитростный. Если видит, что человеку хреново и этот человек не бежит прятаться, Жека первый ему руку протянет. Он ведь когда в нашу компанию пришёл, года три назад, вообще в моторах ничего не соображал. Девственник в техническом плане. Искренне думал, что карбюратор — это какая-то навороченная деталь от горного велосипеда. Мы над ним первые полгода издевались как могли, проверяли на вшивость. Димон ему под видом дефицитной тормозной жидкости обычное подсолнечное масло подсовывал, заставлял бак пустой тряпкой протирать, «чтобы блестел». А Жека всё это терпел, улыбался и каждое утро всё равно в бокс притыкался.

Вика сделала паузу, улыбка растеряла форму.

— Потому что идти ему в этом городе больше было тупо некуда. Дома отчим пил так, что стены ходили ходуном, а мать крутилась на трёх работах и ничего не замечала. Гараж для него стал единственным местом, где его не били и не орали. Так что Жека прекрасно знает, каково это — быть чужим и смертельно бояться, что тебя вышвырнут на улицу. Тебя он не вышвырнет, Шайбакова. Даже не думай об этом.

Адель замерла, не отрывая взгляда от Викиного профиля. На маленькой поляне снова воцарилась тишина, но теперь она была заполнена этим внезапным откровением.

— Вы все там как будто... спасались, да? — аккуратно, подбирая слова, спросила Адель. — В этом ГСК.

Вика повернулась к говорящей, её тёмные, выжженные бессонницей глаза оказались совсем близко.

— Спасались, Адель, — с рваным выдохом подтвердила она. — Железо простое. Если оно ломается, ты точно знаешь, какой болт нужно заменить, чтобы всё снова заработало. С людьми так не получается. С людьми всегда сложнее.

Николаева забрала у Адель пустой стаканчик, скрутила его и с глухим стуком бросила обратно с термосом. Смущение от собственного откровения накрыло её с головой — это читалось в каждом движении. Вика порывисто спрыгнула с капота на влажный мох и, не оборачиваясь, бросила через плечо:

— Всё, остыло. Давай внутрь, время идёт.

Адель улыбнулась, поправляя костыли. Эта маленькая передышка у воды дала ей понять главное: они двигались в правильном направлении. Не только по трассе к Вельмиру, но и друг к другу.

////

Через полчаса, когда туман над Приморским шоссе начал редеть под слабым напором бледного зимнего солнца, впереди замаячили тусклые огни старой, покосившейся заправки. Две потрёпанные топливные колонки под навесом и крошечный кирпичный павильон с вывеской «24 часа».

Вика резко, без предупреждения крутанула руль, уводя машину с трассы на щербатый асфальт АЗС. Девятка замерла у раздаточного пистолета, жалобно скрипнув тормозами. Николаева крутанула ключ в замке зажигания, заглушив мотор и не дав уставшей машине поработать на холостых перед остановкой даже пары секунд.

— Сиди здесь, — не терпящим никаких возражений тоном скомандовала она, упорно не поворачивая головы к пассажирскому сиденью. — Я залью бак и зайду внутрь. Нам ещё пилить и пилить. Если замёрзнешь — включи зажигание.

Она порывисто толкнула водительскую дверь и буквально сбежала из машины, хлопнув створкой так, что стёкла мелко задребезжали. Адель сквозь лобовое стекло наблюдала, как Вика нервным, размашистым шагом направилась к павильону. Она просто спасалась бегством от той удушливой, не завуалированной интимности, которая настигла их ранее. Великий и ужасный механик промзоны просто струсил — факт, который Адель собиралась бережно хранить.

Вики не было минут пятнадцать. За это время Адель успела согреться, заскучать и придумать три разных способа растормошить Николаеву при встрече.

Наконец дверь заправки распахнулась. Вика шла обратно, Адель удивлённо приподняла бровь: в руках у Николаевой был огромный, шуршащий бумажный пакет, из которого на весь заправочный двор пахло химической горчицей, жареными сосисками и горячим тестом.

Вика открыла водительскую дверь, села и, не говоря ни слова, уложила этот горячий пакет прямо Адель на колени. Следом туда же приземлились две жестяных банки холодной колы и большая пачка острых чипсов.

— На, держи, — сказала Вика, утыкаясь взглядом в руль. Цвет её щёк наконец-то вернулся к нормальному, но уши под прядями всё ещё оставались подозрительно розовыми. — Ешь давай, а то на твоей вчерашней жареной картошке мы до Вельмира не дотянем. Там хот-доги с двойной сосиской, самые ходовые у дальнобойщиков.

Адель аккуратно, стараясь не обжечь пальцы, заглянула внутрь крафтового свёртка. Хот-доги были самыми простыми, привокзальными — завернутые в тонкие серые салфетки, лопающиеся от обилия начинки и щедро залитые ядовито-жёлтым горчичным соусом. Запах от них в замкнутом пространстве «девятки» стоял просто оглушительный, мгновенно пробуждая зверский утренний аппетит.

— Николаева, ты за кого меня принимаешь? — Адель лукаво сощурилась, вытаскивая один горячий хот-дог за край салфетки и аккуратно пододвигая тяжелый пакет обратно к водительскому сиденью. — Я, между прочим, девушка хрупкая, балетного воспитания. Столько вредных углеводов и холестерина в меня в одиночку просто не поместится. Давай, тоже уплетай.

Вика покосилась на хот-дог в её руках, затем на Адель. Её челюсть дрогнула, словно она пыталась удержать суровую мину, но в итоге Николаева лишь обречённо вздохнула и забрала вторую сосиску в тесте.

— Ну ладно. Спасу твою растяжку, так и быть.

Они устроились прямо в салоне, положив пакет на коробку передач между сиденьями. Адель макала картошку в соус, пачкала пальцы, смеялась над тем, как Вика пытается есть аккуратно, но всё равно капает горчицей на свои рабочие брюки.

Когда с едой было покончено, Вика выбросила мусор, привычно крутанула ключ в замке зажигания.

Дорога плавно перетекла в узкое шоссе, ведущее к Вельмиру. Лес по обе стороны блек, уступая место невысоким постройкам, и вскоре под колёсами «девятки» начался совсем другой звук. Машина с глухим частым грохотом въехала на старую брусчатку. Весь салон мелко затрясся, пластик на панели приборов затрещал на все лады, а костыли на заднем сиденье начали мерно побрякивать.

— Приплыли, — Вика покрепче перехватила руль, гася вибрацию, и сбросила скорость до минимума. — Держись, Шайбакова. Сейчас подвеску потрясёт как надо.

Машина поползла сквозь узкие, извилистые улочки старого города. Вокруг тянулись серые каменные дома с крутыми крышами черепичными крышами, облупившиеся фасады и мощёные переулки. Прямо по курсу, среди невысоких деревьев, показался массивный силуэт полуразрушенной средневековой башни. Её старая каменная кладка поросла мхом, а у основания валялись обломки гранита. Над башней кружили вороны.

Вика аккуратно припарковала машину у края брусчатки, прямо под сенью вековых деревьев, и заглушила мотор. В салоне воцарилась тишина, прерываемая лишь далёким карканьем.

Николаева достала мобильник, хмуро посмотрела на экран и недовольно цыкнула зубом.

—Твою ж, — негромко буркнула она, откидываясь на спинку сиденья. — Смс прислал. Опаздывает этот гений с судоверфи. Говорит, у них там какую-то баржу на причале заклинило, раньше чем через час-полтора не освободится. Придётся торчать тут.

Адель искоса взглянула на неё. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь ветки деревьев, ложились косыми полосами на панель машины и на лицо Вики. Напряжение, которое Николаева так старательно пыталась напустить на себя на заправке, здесь, у старой башни, окончательно сошло. Она сидела расслабленно, положив одну руку на обод руля, и Адель вдруг поняла, что этот «опоздавший продавец» — ещё одна очень удобная техническая уловка. Вика просто тянула время. Ей хотелось продлить этот день как можно дольше.

— Ну и отлично, — Адель поудобнее устроила загипсованную ногу на сиденье и повернулась к. — Спешить нам всё равно некуда. Расскажи лучше... Катька, уходя, сказала, что ты на меня смотришь как на равную. Это из-за того, как я байк занесла на той гонке, или ты просто... увидела, что я такая же поломанная, как и вы все?

Вика замерла. Её пальцы на руле сжались, а подбородок дрогнул. Вопрос ударил без промаха, отчего контроль Николаевой снова затрещал по швам.

— Катька... тоже болтает много в последнее время, Лена плохо на нее влияет, — глухо выдавила Вика сквозь зубы. Она порывисто отвернулась к боковому стеклу, уставившись на серые камни башни, и с силой дёрнула козырёк кепки вниз, натягивая её едва ли не на самый нос, чтобы спрятать лицо. — Не придумывай, Адель. При чём тут «поломанная»? Ты просто... упрямая. Лезешь куда не просят, траекторию ломаешь.

Вика сделала глубокий, рваный выдох, продолжая упорно смотреть на брусчатку за окном, но руку с руля опустила на рычаг коробки передач — прямо туда, где в паре сантиметров лежало колено Адель.

Шайбакова улыбнулась.

— Николаева, — шёпотом позвала Адель, не меняя позы. — Посмотри на меня.

Вика дёрнула плечом. Козырёк кепки опустился ещё ниже, полностью скрывая её профиль.

— Чего тебе ещё? — глухо буркнула она. Голос звучал совсем натужно, словно ей не хватало воздуха. — Сказала же — Катька выдумала всё. У неё вечно романтика в голове после гитарных аккордов.

— Катя права, и ты это знаешь, — Адель настойчиво продолжала гнуть свою линию, не позволяя Вике снова задрать все люки. — Ты ведь никого к себе близко не подпускаешь. Мальчишек держишь на расстоянии гаечного ключа, от девчонок закрылась, а со мной... ты возишься. Начиная с той ночи на перекрёстке. Ты злишься, уши у тебя краснеют, кепку эту свою дурацкую на нос натягиваешь, но не уходишь.

Вика тяжело сглотнула. Адель заметила, как плотная джинсовая ткань на её плечах натянулась — Николаева буквально окаменела на водительском сиденье.

Адель медленно вытащила правую ладонь из огромного рукава штормовки. Преодолевая те ничтожные несколько сантиметров, что разделяли их в тесном салоне, она аккуратно опустила свои пальцы поверх грубой, шершавой руки Вики, которая так и осталась лежать на набалдашнике коробки передач.

Касание вышло коротким, но пронзительно тёплым. Пальцы Адель контрастировали с Викиной ладонью.

Вика от неожиданности ощутимо вздрогнула. Её спина превратилась в натянутую струну. Адель даже показалось, что Николаева сейчас сорвётся, выдернет руку, заведёт мотор и уедет обратно в их город, но Вика не двинулась. Она продолжала упрямо смотреть в окно, пряча лицо, но её пальцы под ладонью мелко дрожали.

Затем, совершая над собой какое-то колоссальное ментальное усилие, Вика осторожно перевернула руку ладонью вверх и робко, едва смея сжать пальцы, ответила на это прикосновение.

— Вик... — выдохнула Адель, подаваясь чуть ближе.

И в этот самый момент, когда пространство между ними сократилось до предела, хрупкое волшебство секунды было безжалостно уничтожено.

В стекло водительской двери бесцеремонно постучали чем-то металлическим.

Вика отпрянула так резко, словно её ударило током, мгновенно вырывая свою руку и заливаясь краской до самых корней волос. Адель испуганно откинулась на спинку, судорожно пряча ладонь обратно в рукав.

За стеклом стоял тот самый мужик с судоверфи. Огромный, угрюмый, в грязном комбинезоне, насквозь пропитанном запахом мазута и речной сырости. Он недовольно хмурился, переминаясь с ноги на ногу на брусчатке, а в руках держал увесистый, продолговатый свёрток, наглухо замотанный в плотную бумагу. Ждать ему было явно некогда.

Вика опустила стекло, лихорадочно пытаясь натянуть козырёк кепки на самые глаза, чтобы скрыть своё пылающее лицо.

— Николаева, здорово, — басом прохрипел мужик, даже не глядя внутрь салона и швыряя тяжелый свёрток прямо через открытое окно Вике на колени. Металл глухо звякнул. — Держи свой амортизатор. Усиленный, шток толстый, как ты просила. Едва с баржи его скрутил, пока мастер не видел. Бабки давай, мне на смену бежать надо.

Вика полезла в карман куртки, вытащила сложенную вдвое пачку помятых купюр и, даже не пересчитывая, сунула их в мозолистую ладонь. Пальцы её при этом заметно ходили ходуном, а лицо всё ещё пылало густым, маково-красным румянцем.

— Без сдачи, Савельич. Спасибо, — сорванным голосом выдавила она

Угрюмый работяга быстро пересчитал деньги большим пальцем, удовлетворённо хмыкнул и, коротко кивнув на прощание, развернулся. Его тяжёлые сапоги мерно и гулко зашагали прочь по брусчатке, пока массивный силуэт окончательно не растворился в узком переулке между старыми каменными домами.

Как только шаги стихли, в салоне снова повисла удушливая, наэлектризованная тишина. Тяжёлый металлический свёрток в бумаге лежал у Вики на коленях, но Николаева даже не посмотрела на него. Чтобы хоть как-то замять эту невыносимую неловкость после касания рук, она порывисто схватила деталь, бесцеремонно швырнула её назад — прямо на костыли Адели — и тут же схватилась за ключ в замке зажигания.

— Всё, деталь у нас, регламент выполнен, — выпалила она скороговоркой, уставившись строго перед собой на дорогу и упорно игнорируя сидящую рядом Адель. — Едем на скалы к заливу, проверим, как шток ходит под нагрузкой. Надо геометрию амортизатора прикинуть.

Адель, которая до этого момента молча наблюдала за этой панической суетой, не выдержала.

— Под нагрузкой, говоришь? — Адель протянула это с чистым, хулиганским наслаждением смакуя каждое слово. — Николаева, ты серьёзно? Мы везём нераспечатанную железку в мазуте на глухие скалы, чтобы просто посмотреть, как у неё ходит шток?

Вика от такой наглости дёрнула кадыком, а её уши, кажется, стали ещё более малиновыми.

— Да, Шайбакова! — огрызнулась она, не поворачивая головы. — Именно так. Это технический осмотр узлов подвески в полевых условиях.

— Ну конечно, — Адель довольно рассмеялась прямо в высокий воротник куртки. — И то, что там самый красивый вид на залив, и мы будем абсолютно одни на километры вокруг — это, разумеется, тоже чистая случайность?

Вика сломалась окончательно. Она издала невнятный, задушенный звук, похожий на стон крайнего бессилия, и порывистым движением сорвала с головы свою извечную бейсболку, отбросив её куда-то под ноги. Наружу выбились густые, растрёпанные пряди тёмных волос.

Она резко ударила по тормозам. Машина клюнула носом, заставив костыли на заднем сиденье негромко звякнуть.

В следующую секунду Николаева порывисто развернулась всем телом к пассажирскому креслу. Адель даже охнуть не успела, как Вика резко нависла над ней, полностью перекрывая собой блёклый свет из окна. Расстояние сократилось до ничтожных миллиметров.

Адель инстинктивно вжалась спиной в жёсткую обшивку двери, её сердце испуганно и часто заколотилось где-то в самом горле. Она была уверена, что Николаева сейчас разозлится, рявкнет из-под своей кепки или, как обычно, сурово включит режим робота. Внутри у Адель всё замерло в сладком, паническом ожидании.

Вика молча потянула руку куда-то за плечо Адель. Её грубые пальцы в мелких шрамах скользнули по обшивке, нащупывая пластиковый наконечник ремня безопасности. С затяжным, шуршащим звуком Вика вытянула плотную тёмную ленту и с силой потянула её вниз, через грудь Адель, но за секунду до того, как защёлкнуть замок ремня, подалась ещё на сантиметр вперёд и, прежде чем Адель успела сообразить, что происходит, грубо прижалась своими сухими, обветренными губами к уголку её губ.

Адель замерла, боясь сделать даже мимолётный вдох, а после она медленно приоткрыла губы, отвечая на это смелое прикосновение, и её ладонь сама собой нашла плотную ткань Викиной джинсовки.

Поцелуй длился всего несколько секунд.

Вика отстранилась так же резко, как и потянулась. Ремёшок безопасности со звучным, сухим щелчком наконец встал в замок.

Николаква вцепилась обеими руками в руль, уставившись прямо перед собой на лобовое стекло.

— Техника безопасности, Шайбакова, — сорванным на хрип шёпотом выдавила Вика. — Ремни должны быть застёгнуты. Чушь больше не неси, следи за знаками.

Адель сидела абсолютно неподвижно, чувствуя, как по венам лавиной разливается сумасшедшее, щемящее тепло. На губах всё ещё оставался отчётливый привкус Вики. Она тихо, бесконечно счастливо улыбалась в воротник огромной штормовки, зная, что никакие технические регламенты Николаевой больше никогда не смогут защитить её от этого чувства.

////

Девятка неслась по извилистой пригородной дороге, пока старый разбитый асфальт окончательно не сменился укатанной грунтовкой. Машина преодолела последний затяжной подъём и замерла на небольшой тупиковой площадке, окружённой вековыми, вросшими прямо в камень соснами.

Вика выключила зажигание. Мотор испустил раскалённый вздох и затих, оставив их один на один с тишиной северной природы.

Прямо перед ними, уходя в самое небо, вздымались монументальные вельмирские скалы — огромные, монолитные валуны из серого гранита, покрытые редким слоем сухого лишайника и мха. Сквозь верхушки деревьев далеко внизу блёклым серебром отливала бескрайняя гладь залива. Ветер здесь, на высоте, был совсем другим.

Николаева выдохнула, пытаясь вернуть лицу привычное непроницаемое выражение, толкнула водительскую дверь и вышла наружу, по привычке резко хлопнув створкой.

Адель сквозь стекло наблюдала, как Вика обошла машину, вытащила с заднего сиденья увесистый амортизатор в бумаге, бережно уложила его на капот и наконец открыла пассажирскую дверь.

— Штурман, конечная, — буркнула Вика, глядя куда-то мимо лица Адели — на её куртку, на приборную панель, на сосны, куда угодно, лишь бы не встречаться глазами— Выползай. Надо подняться на верхний уступ, там площадка ровная, прикинем геометрию хода штока.

Адель улыбнулась, послушно развернулась, свешивая здоровую ногу на землю.

— Оставь эти палки в салоне, — Вика недовольно нахмурилась, когда Адель потянулась к костылям. — На них ты тут далеко не уйдёшь. Подножие валунов всё в глубоких трещинах и живом мху, резиновые наконечники просто застрянут, и ты со своим кустарным гипсом со всего размаху полетишь вниз. Мне лишние аварийные ситуации на выезде не нужны.

— И как ты предлагаешь мне туда добираться? — Адель изогнула бровь. — Включить левитацию или ползком по граниту пробираться?

Вика только фыркнула на преложения собеседницы. Она резко повернулась к Адель спиной, приседая и упираясь ладонями в собственные колени.

— Залезай, — отчеканила она в пространство перед собой. — Быстрее давай, пока ветер не усилился.

Адель зависла с открытым ртом. Это было так просто? А как же завуалированные отговорки про регламент?

— Удивляешь, Николаева, — выдохнула Адель.

Она подалась вперёд, аккуратно обхватила Вику руками за шею, и уткнулась носом в жёсткий воротник её куртки . Вика подхватила девушку под бёдра, прижимая к себе, и легко выпрямилась, словно Адель вообще ничего не весила.

Так она зашагала медленно, но удивительно спокойно. Её тяжелые рабочие ботинки уверенно печатали шаг по гранитной крошке и скользкому мху, безошибочно выбирая самые надёжные траектории среди каменных расщелин. Адель чувствовала, как под плотной тканью джинсовки до предела напряглись широкие Викины плечи, и как часто, тяжело дышит её грудная клетка.

Они добрались до самого верхнего уступа. Прямо у края обрыва лежало поваленное грозой дерево — огромный, сухой ствол сосны, отполированный штормовыми ветрами до костяного блеска.

Залив в декабре был не летним. Никакой сочной синевы, никаких бликов — только свинцово-серая гладь, которая тянулась до самого горизонта и сливалась с небом без всякой границы, потому что небо здесь было того же цвета. Дальний берег угадывался тёмной полосой, неотличимой от горизонта.

— Господи, — тихо проговорила Адель.

— Да, — согласилась Вика.

Это было одно из редких взаимопониманий, которые не требуют ни пояснений, ни дополнений.

Вика аккуратно опустила Адель на поваленный ствол. Её руки, удерживавшие Шайбакова под бёдрами, разжались не сразу — пальцы словно на долю секунды заупрямились, не желая выпускать чужое тепло. Как только Адель твёрдо устроилась на бревне, Вика немедленно сделала два шага назад.

Это тоже было красноречиво.

Вика уставилась вдаль, на гладь залива, которая отсюда, с высоты птичьего полёта, казалась бескрайним зеркалом. Ветер на вершине скалы гудел набатом, трепал её взъерошенные волосы, выбивавшиеся из-под кепки, и насквозь продувал джинсовую куртку, но Николаева стояла монолитно.

Адель сидела тихо, поджав под себя здоровую ногу и позволяя огромной куртке полностью укутывать от резких порывов ветра. Она не сводила с Вики тёплого, полуприкрытого взгляда.

— Вик, — негромко позвала она.

Николаева не обернулась.

— И долго ты собираешься там стоять и делать вид, что изучаешь траекторию движения чаек?

Пауза.

— Садись уже. Твой амортизатор на капоте остался, так что сказка про шток здесь не прокатит.

Вика постояла ещё несколько секунд — ровно настолько, чтобы это не выглядело как немедленное подчинение, — и всё же неохотно подошла к бревну. Села рядом с Адель. Упёрлась локтями в колени, опустила голову, принялась разглядывать носки своих ботинок.

— Просто тихо посидеть можешь, королева? — буркнула она. — Без... подколов. Я хотела посмотреть на воду. Здесь высоко. На карьерах такого вида нет.

— Могу.

Адель плавно вытянула свою руку из глубокого рукава штормовки, кончиками пальцев коснулась Викиного предплечья. Николаева от этого мимолётного прикосновения ощутимо вздрогнула, но руку не убрала. Тогда Адель пошла дальше: она скользнула ладонью ниже, нащупала Викины пальцы, которые та судорожно сжимала в кулак, и настойчиво заставила её раскрыть ладонь.

Адель переплела свои гладкие пальцы с её грубыми, покрытыми мелкими шрамами. Вика растаяла окончательно, сжимаясь нечужую руку в ответ.

Они сидели на краю обрыва, укутанные зимним ветром, и Викино сердце под плотной тканью куртки колотилось так часто, что Адель казалось — она слышит этот стук сквозь шум прибоя.

— Спасибо, — на пределе слышимости выдохнула Николаева в пространство перед собой, и её пальцы сжали руку Адели ещё крепче. — За то, что... поехала со мной. Одна бы я сюда сегодня не добралась.

Адель ничего не ответила. Она лишь плотнее прижалась плечом к её плечу, чувствуя, как внутри разливается сумасшедшее тепло.

Они сидели так ещё несколько минут, не разрывая хватки пальцев, пока резкий, колючий ветер не заставил вжаться в воротник.

— Вик, — нарушила тишину Адель, слегка пошевелив пальцами внутри тёплой ладони. — Мы в этом году заканчиваем школу. Куда дальше?

Николаева не пошевелилась.

— Никуда, — отозвалась она. — Куда мне идти? В ГСК чертежи ждут, работы на три месяца вперёд расписано. Парни из соседних боксов коробки передач везут только ко мне.

— Не ври мне, — Адель мягко повернула к ней лицо, заставляя Николаеву шевельнуться. — Я видела у тебя на верстаке старые методички Политеха по машиностроению. Ты хочешь туда. На инженера.

Вика дёрнула кадыком. Её щёки в секунду обдало новой волной нелепого румянца. Ловить Николаеву на её скрытых, не гаражных желаниях было для неё хуже, чем получить лобовой удар на треке. По крайней мере, от удара ты точно знаешь, что произошло, и тебе не стыдно.

— Политех... — проговорила она сквозь зубы, сердито перекатывая за щекой язык. — Там проходной балл такой, Адель, что мне ради него нужно половину своих мозгов перебрать и заново настроить. Да и вообще, какой из меня студент? Я на лекции приду в этих же брюках, от меня за километр соляркой нести будет. Профессор решит, что я у него из аудитории батарею скрутить пришла.

Адель зависла, переваривая эту картину, а затем на всю гранитную площадку раздался звонкий смех. Вика, искоса взглянув на её закинутую голову и прыгающие темные кудряшки, не выдержала. Упрямые губы дрогнули, и Николаева сама хрипло рассмеялась в ответ.

И именно в эту секунду, на самом пике их лёгкого веселья, в глубоком кармане штормовки бесцеремонно затрезвонил телефон.

Смех оборвался мгновенно, словно ему перекрыли подачу кислорода. Вика медленно разжала ладонь.

Адель с замиранием сердца залезла в карман, вытащила светящийся экран и похолодела. На дисплее лихорадочно мигала длинная цепочка цифр, которая начиналась не с привычной семёрки, а со странного, международного кода.

Иностранный номер.

Адель смотрела на него четыре секунды. За эти четыре секунды она успела подумать о нескольких людях, которые теоретически могли звонить ей из-за границы. Список был коротким. Очень коротким.

— Ответь, — вывела её из оцепенения Вика, не оборачиваясь от залива. — Если трезвонит так, что скала дрожит, значит, кому-то от тебя что-то срочно нужно.

Адель обречённо провела пальцем по экрану и поднесла трубку к уху. На секунду ей показалось, что даже ветер на вершине уступа стих, уступая место шуршанию помех в динамике.

— Алло, Адель? Ты меня слышишь? — из трубки раздался глубокий, чуть приглушённый расстоянием мужской голос.

Этот голос Адель не слышала уже очень давно. Он пах её детством, дорогим парфюмом, заграничными командировками и старой жизнью, которая окончательно рассыпалась, когда родители подали на развод. Это был её отец.

Он говорил быстро, немного сбивчиво, перекрывая глухой шум какого-то иностранного аэропорта или оживлённой улицы на другом конце провода.
Адель замерла. Внутри неё всё словно сковал лютый, декабрьский мороз. Она открыла рот, отчаянно пытаясь выдавить из себя хотя бы банальное «привет», но горло перехватило так сильно, что она не смогла произнести ни единого звука. Словно вся её прошлая жизнь сейчас плотным комком встала поперек дыхания.

— Адель, алло? Связь плохая, наверное, — продолжал мужчина. — Я едва до тебя прозвонился. Ты только не переживай, твой новый номер мне мама дала. Сказала, что тебе сейчас нужно с кем-то поговорить.

При упоминании матери Адель словно током ударило. К ней мгновенно, лавиной вернулся дар речи, вытесняя первобытный ступор. Она зло фыркнула прямо в микрофон телефона.

— Мама дала? — Адель наконец выдавила из себя слова. — Ты сам-то веришь в то, что говоришь? Мама скорее бы стёрла этот телефон из базы данных, чем добровольно поделилась им с тобой.

Она слишком хорошо помнила те годы после их развода. Помнила, как мать лихорадочно, до судорог контролировала каждый её шаг, как ревновала к любому упоминанию об отце и больше всего на свете не хотела, чтобы они вообще продолжали общаться . Мать выстраивала между ними глухие стены, играла в свои излюбленные многодневные молчанки, если Адель пыталась спросить про отца, и делала всё, чтобы полностью вычеркнуть его из их благополучного глянцевого мира. Идея о том, что эта женщина вдруг сама, по доброй воле дала ему контакт, казалась Адель бредом.

Николаева продолжала сидеть, уставившись на серые волны залива, но её широкие плечи под джинсовкой снова каменно напряглись. Она кожей ловила каждое изломанное, злое слово Шайбаковой, понимая, что в этот момент разговор ведется не с самым приятным человеком.

— Ты плохо знаешь свою мать, Адель, — в трубке раздался затяжной вздох. — Она позвонила мне сама. Впервые за столько лет. Твоя мама... она ведь до сих пор меня любит. Глупо это отрицать. Именно поэтому она переступила через всю свою гордость и набрала мой номер. Сказала, что её ресурсов на тебя больше не хватает, и попросила, чтобы я полностью взял на себя все расходы по твоему поступлению. Сюда, ко мне, за границу.

Адель замерла. Телефон в её пальцах сделался неподъёмным, словно его отлили из чугуна. Ледяной ветер с залива с размаху ударил ей в лицо, но она его даже не почувствовала.

Гордая, выключенная женщина сама наступила себе на горло?

— Я ведь поэтому и звоню тебе прямо сейчас, Адель, — голос отца в динамике зазвучал более уверенно. — У меня ведь наконец-то всё наладилось. Дела пошли в гору, я здесь открыл частный музей, галерею. Деньги появились, и очень приличные. Я могу обеспечить тебе любой старт. Если бы ты просто приехала, сдала документы и отучилась живописи полноценно, у настоящих мастеров в нормальной европейской академии, а не в этих наших загнивающих провинциальных конторах...

В трубке послышался короткий смешок, от которого Адель инстинктивно зажмурилась. Ей показалось, что отец этим смешком перечёркивает всё, что происходило с ней здесь в последние месяцы.

— Я бы сам лично занимался твоим продюсированием, — продолжал вещать отец, упиваясь собственными возможностями. — Размещал бы твои лучшие работы у себя на выставках, возил по вернисажам, сделал бы тебе имя в арт-среде за пару лет. Подумай об этом серьёзно, Адель. Это твой единственный реальный билет в нормальную, сытую жизнь. Тебе нужно просто сказать «да», собрать вещи и приехать ко мне. Забудь всё, что там было. Начни с чистого листа.

Слова отца летели сквозь часовые пояса, пахнущие дорогим глянцем, европейскими выставками, успехом и безупречным будущим, о котором Адель, казалось, должна была мечтать всю свою жизнь. Билет в один конец. Прямой рейс в идеальную реальность.

Адель сидела на поваленной сосне на краю декабрьского обрыва, кутаясь в жёсткую штормовку Николаевой, и кожей чувствовала, как рядом с ней каменно застыл тёмный силуэт Вики. Николаева не шевелилась. Она по-прежнему сидела, упёршись локтями в колени, низко надвинув козырёк кепки на глаза.

Вика слышала всё. Динамик телефона безбожно сипел в тишине скал, разнося слова отца на метры вокруг.

Про заграницу. Слышала про заграницу, про живопись, про огромные деньги и про то, как Адель прямо сейчас предлагают уехать из промзоны.

Внутри Адель всё стянуло такой дикой, удушливой болью, что у неё на секунду потемнело в глазах, а глоток ледяного воздуха застрял в горле. Её прошлое — правильное, чистое, сытое и благополучное — протянуло к ней свои холёные руки из телефонной трубки прямо в тот момент, когда она впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему живой и на своём месте.

— С ума сойти, — Адель с трудом разжала губы, и её голос, до этого хриплый и сонный, внезапно налился чистым, концентрированным ядом. — То есть у тебя появились деньги на частный музей, папочка? Какая трогательная история успеха. А теперь ответь мне на один простой вопрос: почему тебе вдруг стало не плевать на то, где я и чем занимаюсь?

В трубке воцарилась растерянная тишина, но Адель уже не могла остановиться. Её несло на полной скорости, без тормозов и страховочных тросов, прямо в глухую бетонную стену накопившейся за столько лет детской обиды.

— Ты ведь вспомнил обо мне только сейчас, да? Когда маманя набрала? А где ты был все эти годы, пока мы с ней буквально выживали? Ты хоть раз позвонил? Хоть раз поинтересовался, жива ли я вообще, сдала ли экзамены, почему у меня руки дрожат, когда дома выключают свет? Я до сих пор даже не знаю, соизволил ли ты хотя бы алименты выплачивать, или мама просто перевела всю свою жизнь в режим стерильной экономии, чтобы я не чувствовала себя ущербной среди школьных мажоров! Ты собрал чемоданы, сменил страну, часовой пояс и вычеркнул нас из памяти, как неудачный черновик, а теперь ты звонишь из своей Европы и предлагаешь мне билет на выставку?

— Адель, послушай меня, ты всё утрируешь... — попытался перебить её мужчина, и в его голосе впервые прорезались раздражение и паника, но девушка жестко обрубила его на полуслове.

— Нет, это ты послушай! Я вообще-то, какая-никакая, но твоя семья. Твоя кровь. Хотя у тебя там, за границей, уже давно своя новая, чистая и идеальная жизнь, в которую мы с мамой никак не вписывались. Ты ведь поэтому решил поиграть в благотворительность? Чтобы совесть перед сном не царапала?

Отец на том конце провода тяжело, со свистом выдохнул. Гул иностранного терминала в динамике стал громче, словно мужчина отвёл трубку от лица, справляясь с эмоциями. Когда он заговорил снова, его голос звучал потерянно и пугающе старо.

— Адель... Никакая это не благотворительность. Ты права, у меня там действительно новая семья. И... Нина беременна. Через четыре месяца я снова стану отцом. У тебя появится брат или сестра.

Шайбакова замерла, воздух в её лёгких мгновенно превратился в колотый лёд. Она смотрела на свои пальцы, всё ещё сжимавшие край рукава, чувствуя, как мир вокруг неё делает очередной уродливый кувырок. Новый ребёнок.

— Понимаешь... — заискивающе продолжал отец сквозь километры помех. — Я просто не хочу брать грех на душу. Не хочу уходить в это новое будущее с этим давящим чувством вины перед тобой. Хочу, чтобы мои дети... оба моих ребёнка... были в абсолютном достатке. Чтобы никто из вас ни в чём не нуждался. Это мой шанс всё исправить. Для тебя. Ради твоего же будущего. Просто прими эту помощь.

Он не просто предлагал ей учёбу живописи за границей — он пытался выкупить своё собственное ментальное спокойствие, откупиться дорогими выставками и галереями от той поломанной одиннадцатилетней девочки, которую он когда-то оставил на перроне.

Адель перевела дыхание, чувствуя, как внутри, вместо прежней удушливой боли и слез, разгорается ярость. Каждое слово отца про «отпущение грехов» и «достаток» больше не ранило её — оно вызывало циничное отвращение. Ей предлагали стать красивой галочкой в чужом списке добрых дел.

Она крепче сжала пальцами остекленевший корпус телефона, поднесла микрофон ближе к губам и заговорила.

— Знаешь что, папочка? — Адель чеканила слова с безжалостной четкостью. — Твоя совесть и твои грехи — это исключительно твои личные проблемы. И если тебя по ночам душит вина за то, что ты когда-то нас выбросил, то иди и купи себе индульгенцию в своем европейском музее. А из меня устраивать благотворительный проект для очистки твоей кармы я не позволю. Мне плевать на твои деньги, на твои галереи и на твой достаток. Мой достаток остается здесь. Поздравляю с будущим ребенком. И пошел ты к черту.

Она с силой, до хруста в суставах, ткнула пальцем в красную иконку на экране, обрывая вызов на полуслове. Короткий писк отбоя потонул в гуле ветра.

На скале снова воцарилась тишина. Адель шумно выдохнула, чувствуя, как пальцы, сжимающие телефон, крупно дрожат от адреналинового отката. Она размахнулась и швырнула мобильник на гранитную площадку. Тот с глухим стуком отлетел в сторону и замер у корней сосны, продолжая тускло светиться блеклым экраном.

Адель спрятала лицо в ладонях, и ее плечи под огромной штормовкой мелко затряслись.

В эту секунду Николаева, которая все это время сидела каменно и неподвижно, уставившись в серую воду, наконец шевельнулась . Она порывисто подалась вперед и крепко, до боли в ребрах, сгребла Адель в свои широкие, жесткие объятия.

Николаева уткнулась носом в растрепанные кудряшки Адель, тяжело и рвано дыша ей в макушку. Её грубые ладони сжимали плотную ткань куртки на спине Шайбаковой, и Адель сквозь джинсу кожей чувствовала, как бешено, сумасшедше колотится Викино сердце.

Впервые за весь этот сумасшедший день по щекам покатились горячие и по-настоящему очищающие слезы облегчения.

Они сидели так ещё долго — минут двадцать или тридцать, полностью потеряв счёт времени посреди скал. Ветер постепенно утихал, сменяясь мягким, но ровным шумом прибоя далеко внизу. Лавина адреналина сошла, оставив после себя лишь звенящую пустоту и удивительную лёгкость. Адель больше не плакала. Она просто сидела, уткнувшись носом в жёсткий воротник Викиной джинсовки, и слушала её мерное, постепенно выравнивающееся дыхание.

Когда Николаева наконец отстранилась на несколько сантиметров, её лицо всё ещё сохраняло следы недавней паники. Контроль возвращался к ней с трудом, и ей явно было чертовски неловко за эту минутную вспышку тактильности перед Шайбаковой.

— Почти полдень, солнце уже вон где. Пора на исходную.

////

Обратный путь пролетел незаметно, словно само время подстроилось под ровный гул мотора. За окнами девятки снова замелькали деревья, полоса залива и, наконец, знакомые унылые очертания промзоны на въезде в город. Но солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багрово-розовый цвет.

Вика свернула с шоссе не к дому, а привычно вильнула рулём в сторону гаражного кооператива.

— Надо заскочить в бокс буквально на пять минут, — бросила она, отвечая на незаданный вопрос. — Закину этот амортизатор на верстак, да и инструмент надо проверить перед завтрашней сменой.

Машина подкатила прямо к их глухим железным воротам. Вика заглушила двигатель, порывисто толкнула водительскую дверь и первая выскочила наружу. Она быстрым шагом подошла вплотную к калитке, уже на ходу привычно запустив ладонь в глубокий карман брюк в поисках тяжелой связки, но её пальцы наткнулись на пустоту. Вика замерла, недовольно дернув плечом, обшарила второй карман, затем куртку, а после — растерянно обернулась назад к машине.

— Адель! — крикнула она через плечо, придерживая козырёк кепки от порыва вечернего ветра. — Я ключи от калитки в этой суматохе на заправке из кармана вытащила. Достань их из бардачка и кинь мне!

Адель, которая до этого наблюдала за ней из теплого салона, укутавшись в плед, послушно кивнула. Она наклонилась вперед, преодолевая сопротивление ремня безопасности, и потянула за хлипкую пластиковую ручку бардачка старой девятки.

Крышка поддалась с противным, резким щелчком, и в ту же секунду из переполненного нутра бардачка на колени Шайбаковой и на грязную поверхность под ногами посыпалось вообще всё, что только можно было себе вообразить.

Вывалились старые, покрытые слоем пыли руководства по эксплуатации каких-то деталей, пара ржавых рожковых ключей на «десять», моток синей изоленты, обёртки от вишнёвых леденцов, старые чеки с заправок за прошлый год, винтики, гайки и куски наждачной бумаги. Адель едва успевала подставлять ладони под этот летящий поток железа и макулатуры.

Она принялась разгребать эту груду прямо у себя на коленях, вылавливая глазами заветную связку с тяжелым брелоком в виде поршня.

— Лови! — крикнула она в приоткрытое окно.

Вика, стоявшая у калитки спиной к машине, перехватила летящие ключи одним машинальным движением, даже не оборачиваясь полностью. Железный замок бокса тут же отозвался протяжным скрежетом, тяжелая створка ворот поддалась, и Николаева скрылась темноте гаража, оставив за собой лишь узкий проём блёклого света.

Адель облегчённо выдохнула и принялась собирать с коленей остатки мусора, чтобы запихнуть обратно в бардачок. Это ведь была даже не Викина машина. Адель меньше всего на свете ожидала найти здесь что-то важное.

Она сгребала в горсть обёртки от вишнёвых леденцов и старые чеки, когда её пальцы наткнулись на плотную книжку в тёмной обложке, завалившуюся за пластиковую перегородку бардачка. Документ, видимо, случайно соскользнул туда утром, когда Вика проверяла страховку. Это был паспорт Вики.

От резкого падения книжка раскрылась сама собой прямо на первой странице, где блёкло светилась ламинированная фотография четырнадцатилетней, ещё совсем угрюмой Николаевой с растрёпанной чёлкой.Адель улыбнулась, собираясь закрыть книжку, но её взгляд непроизвольно скользнул по строчкам чуть ниже... и она мгновенно каменела на месте.

Она смотрела на ровные, напечатанные на паспортном бланке цифры в графе «Дата рождения».

Сегодняшнее число. Двадцать первое декабря.
Адель перевела взгляд на экран смартфона, который тускло светился на приборной панели. Календарь показывал именно этот день, а год в паспорте Вики означал только одно: пока они тряслись по брусчатке , спорили на скалах и пили горький дёготь из термоса ... Николаевой исполнилось ровно восемнадцать лет. Полноценное, официальное совершеннолетие.

Шайбакова опустила паспорт в карман, подтянула к себе алюминиевые костыли и выбралась из машины. Резиновые наконечники застучали по разбитым бетонным плитам ГСК, пока Адель медленно, превозмогая тупую боль в лодыжке, пробиралась внутрь темного бокса.

Вика уже стояла у дальнего верстака. Она успела расположить амортизатор на деревянную столешницу и теперь преувеличенно сосредоточенно протирала его ветошью.

— Вик... — позвала Адель.

Николаева обернулась, но, увидев в руках Адель свой раскрытый паспорт, застыла.

— Двадцать первое декабря, — сказала Адель, поднимая на неё глаза. — Почему ты молчала? Мы весь день занимались фигнёй, колесили по трассе, ели хот-доги, а у тебя...

— А у меня просто день, — перебила Вика, делая широкий шаг вперёд и выкидывая тряпку на верстак. — Я не хотела, чтобы ты чувствовала себя обязанной что-то там дарить, суетиться или поздравлять. Мое желание - провести этот день так, чтобы не хотеть сдохнуть от одиночества. С тобой это получилось.

Адель шагнула навстречу, полностью игнорируя стреляющую боль в ломаной ноге.

— Ты провела свой собственный день так, будто это ты должна была мне желание, — она осторожно коснулась пальцами лица Вики, убирая выбившиеся пряди.

— Да забей ты, — Вика нервно дёрнула плечом, сбрасывая её руку, и торопливо потянулась к пачке сигарет на полке. — Просто цифры в бланке. Я не хотела всей этой суеты и дежурных слов.

— «Забей»? — Адель не уступала. — Весь свой день без остатка потратила на меня. Ты хоть сама понимаешь, насколько ты... — она запнулась на полуслове, подбирая подходящее, — странная?

— Какая есть, — Вика со щелчком зажгла зажигалку, но Шайбакова тут же бесцеремонно выхватила её из рук и отшвырнула на стол, прямо на замасленные чертежи. —Мне хотелось нормально провести время, без дурацкой обязаловки. Я и провела со своей старательной ученицей. Калории там спасала, растяжку. Какие ко мне претензии?

Адель долго, бесконечно долго молчала, неотрывно глядя на её резкий профиль в тусклом свете лампы.

— Слушай, — Адель шумно выдохнула и посмотрела прямо в тёмные зрачки. — Давай без всех этих твоих «учениц», «штурманов» и «королев». У меня от этого уже зубы сводит.

Вика замерла окончательно. Она слишком хорошо понимала, к чему именно сейчас идёт этот разговор. Её инстинкт самосохранения уже вовсю вопил в голове: «Сбеги, отшутись, переведи тему, скажи, что пиво в боксе кончилось». Но она осталась стоять на месте. Траектория была одна.

— И что ты мне предлагаешь? — Вика наконец нашла в себе силы поднять голову и трезво посмотрела в ответ.

Адель неловко поправила высокий воротник огромной Викиной куртки, в которой она до сих пор утопала, и тихо шмыгнула носом.

— Предлагаю перестать нести чушь. Скажи уже.

Вика молчала. Её пальцы, оставшиеся без табака, медленно сжались в кулаки.

— Что «уже», Шайбакова? — сорванным на хрип шёпотом выдавила она. — Каких слов ты от меня ждёшь? Чтобы я расписала тебе по пунктам то, что ты и так видишь?

— Да, — Адель подалась ещё на сантиметр вперёд, упираясь коленом в её ногу. — Хочу услышать это от тебя.

Вика тяжело сглотнула. Кадык на её горле качнулся.

— Мы просто закрыли долг по давнему уговору. Ничего больше. Не придумывай.

Адель от такой упрямой ширмы даже не разозлилась. Она лишь довольно хмыкнула.

— Ну да, конечно, — девушка заглянула Вике прямо под козырёк кепки, в самые глаза. — Поэтому мы прогуляли школу, ели хот-доги и целовались. Ты же понимаешь, что теперь всё изменилось? После такого идеального свидания ты не можете просто сказать «спокойной ночи, ученица» и лечь спать.

Вика почувствовала, как щеки начинают гореть.

— Это не было свиданием, — выдавила она, упрямо уставившись на носки своих массивных ботинок.

— Да неужели? — Адель нагло усмехнулась, сокращая дистанцию до минимума и практически прижимая её к деревянному краю верстака. — А что это было? Дружеский выгул травмированных? Слушай, Вик, ну скажи это. Давай. Одно слово.

— Какое слово? — Вика упрямо смотрела в сторону, хотя сердце колотилось где-то в самом горле, полностью заглушая рёв мотора.

— Ты знаешь какое. Кто мы теперь? Друзья? Знакомые? — Адель начала дразняще тыкать её пальцем в плотную ткань джинсовки на плече. — Ну? Скажи: «Адель, мы...». Давай, я верю в тебя. Ты же смелая, через обрывы на байке прыгаешь.

— Перестань, — Вика попыталась порывисто перехватить её руку, но Адель ловко увернулась от её пальцев и продолжила пикировку, ловя чистый кайф от этой неловкости.

— Не перестану, пока не выговоришь. Мы кто? Встречаемся? Мы встречаемся, Николаева? О боже, смотри, у тебя даже уши покраснели! Великий и ужасный механик боится слова на букву «В»?

— Я не боюсь, — Вика резко, в один контролируемый шаг перехватила Адель за талию, притягивая к себе так близко, что та коротко охнула, утыкаясь ладонями в её грудь. — Просто это звучит по-идиотски.

— А ты скажи не по-идиотски, — прошептала Адель, уже не смеясь, а глядя прямо в расширенные, потемневшие зрачки напротив. — Скажи так, чтобы я поверила. Предложи сейчас. Ну? Слабо выговорить?

Вика пару секунд смотрела на её зовущие глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в самом горле. Это был предел.

Девушка рвано втянула носом воздух, упрямый подбородок дрогнул, и она на одном дыхании, со злостью, выпалила прямо в губы Адель:

— Давай встречаться, Шайбакова.

Тгк siatlante