Слабо? | Пацанки 10 | Адель Шайбакова | Виктория Николаева | Видель

После того разговора в гараже реальность закрутилась быстро и как-то буднично. Вика сама привезла Адель к её дому на своем байке, который в тот же день забрала с парковки, молча подождала во дворе, пока Адель на одной ноге поднималась в квартиру. Дома всё прошло по привычному сценарию: мать сидела на кухне, смотрела сквозь неё в окно и играла в свою излюбленную многодневную молчанку. На то, что дочь упаковывает вещи в дорожную сумку и с трудом удерживает равновесие из-за тяжелого гипса, она даже не повернула головы. Только когда входная дверь закрывалась, Адель показалось, что в глубине квартиры кто-то тяжело, со свистом вздохнул, но возвращаться и проверять она не стала.

Пока Адель с трудом спускалась обратно, цепляясь за перила и подтягивая за собой сумку, Вика во дворе разговаривала по телефону.

Потянулись странные, серые и удивительно тихие четыре дня. Бытовуха у них наладилась как-то сама собой, без долгих обсуждений. Вика каждое утро ровно в семь вставала, бесшумно, как тень, перемещалась по коридору, выпивала свой неизменный черный деготь из турки и уходила в школу. Адель в это время обычно только приоткрывала глаза, слушая, как дважды щелкает замок входной двери.

Весь день Шайбакова была предоставлена самой себе. С её загипсованной ногой далеко уйти было невозможно, поэтому её миром стали эти несколько десятков квадратных метров. Она училась маневрировать между углами, прыгая на одной ноге и опираясь на стены, из-за чего на ладонях постоянно оставался мелкий налет старой побелки. От нечего делать она пыталась наводить хоть какой-то порядок: убирала разбросанные Викой чертежи, складывала в ровные стопки  журналы на подоконнике и мыла кружки.

Самым странным в этой новой жизни было осязаемое, но абсолютно невидимое присутствие хозяйки этого жилья — матери Вики. За все четыре дня Адель так ни разу и не столкнулась с ней лицом к лицу, хотя отчетливо понимала: женщина здесь бывает. Мать Вики работала на изматывающих суточных сменах в городской больнице, и её график казался Адель каким-то призрачным. Иногда Адель просыпалась посреди ночи от едва слышного шороха в прихожей — это означало, что женщина вернулась, тихо разулась и сразу ушла к себе, заперев дверь изнутри. Утром её комната уже была пуста, а на кухне оставался лишь легкий запах мятных капель и аккуратно вымытая тарелка в сушилке. Они жили в одном пространстве, но в совершенно разных временных измерениях, деля эту квартиру как вокзал, где никто не задерживается слишком долго.

Адель ловила себя на мысли, что в этой тишине и вынужденном заточении её капризный «королевский» характер куда-то испарялся. Ей больше не хотелось никому ничего доказывать. Вечерами, когда Вика возвращалась со школы или из гаража они просто садились ужинать. Еда была максимально простой: растворимая лапша, жареная картошка или остывший хлеб с сыром.Они почти не разговаривали о Марьям и о том, что должно произойти на заброшенном мосту через карьер. Этот разговор висел тяжелой грозовой тучей, но они обе изо всех сил делали вид, что их мир сейчас ограничивается только стенами этой квартиры, остывающим чайником и бледным  небом за окном.

На пятый день эта хрупкая, искусственная тишина разлетелась вдребезги.

Был вечер, около восьми. Вика только полчаса как вернулась из гаража — уставшая, с темными дорожками копоти на предплечьях. Они сидели на кухне и ужинали прямо со сковороды наспех пожаренной картошкой. Адель как раз потянулась за солью, когда в прихожей раздался оглушительный, бесцеремонный треск дверного звонка. Три коротких удара и один длинный — так звонили только свои.

Вика нахмурилась, недовольно дёрнув углом рта, лениво вытерла руки о серое застиранное полотенце, висевшее на крючке, и пошла открывать. Старая входная дверь скрипнула. Через секунду в узкий коридор с шумом, смехом и топотом завалилась вся компания: Дима, Женя, Катя и Лена. Они притащили с собой кучу пакетов, из которых пахло свежим тестом, какими-то ягодами и уличной прохладой.

— Николаева, хорош киснуть! Мы к вам с гуманитарной помощью! — с порога забасил Женька, бесцеремонно стягивая тяжелые кроссовки и швыряя их в угол к Викиным берцам. — Катька пирог испекла, Ленка костыли у какого-то деда отжала, нормальные, алюминиевые, а то Адель на своей одной ноге скоро все углы в твоей берлоге снесет.

Вся эта шумная волна вкатилась на маленькую кухню. Ребята искренне улыбались, Лена сразу подскочила к Адель, осторожно приобняла её за плечи и принялась бесцеремонно расписывать маркером её громоздкий гипс: «Здесь был гоночный фан-клуб». Катя выставила на стол огромный, еще теплый пирог с черникой. Женя по-хозяйски полез в шкаф за кружками, а Дима привалился плечом к косяку, весело разглядывая их холостяцкий ужин.

Адель сидела, вжав плечи, и робко улыбалась. Она ведь знала о том разговоре, который произошел между Викой и девочками, пока она спала в гараже после аварии. Вика сама, скрепя зубами, пересказала ей его в один из вечеров. Рассказала, как Катя кричала в трубку, что тот, кто просто спорит на бабки, не летит под колёса на треке. Как Лена доказывала, что Адель тренировалась по ночам, сдирая кожу с колен, вовсе не ради денег, а потому что влюблена в Николаеву по уши.

И вот теперь девчонки стояли прямо перед ней.
Адель ловила на себе долгие, сложные взгляды Кати и Лены, иногда даже Димы.

— Николаева, у тебя тут шаром покати, — Женя по-хозяйски заглянул в полупустой навесной шкафчик, недовольно гремя дверцей. — Даже заварки нормальной нет. Ты чем вообще питаешься последние дни? Святым духом?

— У меня есть кофе, — ровно отозвалась Вика, даже не повернув головы от раковины.

— Кофе — это не еда, это топливо, — наставительно сказал Женя , выгружая из рюкзака пачку чая, которую предусмотрительно захватил из дома. — А топливо нужно заливать в бак, а не в желудок.

Вика наконец обернулась, опёршись поясницей о край раковины, и иронично вскинула бровь. На её бледных щеках проступила слабая ухмылка.

— Я обязательно вспомню эти твои золотые слова, Жень. Буквально в следующий раз, когда ты будешь заваривать себе доширак на завтрак.

— Не сравнивай! — Женя гордо вскинул подбородок, выставляя на стол следом за чаем банку варенья. — В дошираке есть углеводы! И глутамат натрия! Это, между прочим, питательные вещества. На них вся наша промзона держится, поняла?

Женя весело хохотнул, ожидая, что Дима как обычно подхватит его стёб, а девчонки начнут катить бочку в ответ, но Димка лишь молча пожал плечами, не оборачиваясь. Вика тоже промолчала, угрюмо разглядывая въевшуюся копоть на своих предплечьях. Женя перевёл взгляд на девчонок, но Катя как-то слишком порывисто принялась нарезать черничный пирог, а Лена с глухим стуком отложила маркер в сторону, упорно избегая смотреть на Адель. Ребята явно пытались держать лицо и вести себя как ни в чём не бывало, но наэлектризованное напряжение на маленькой кухне выдавало их с потрохами. Игра в обычный весёлый вечер трещала по швам, и Женя мгновенно это считал.

— Так, — сказал он, перекладывая кусок пирога себе на тарелку. — Я, конечно, всё понимаю, но давайте сразу к делу. Как это произошло? Почему Адель с гипсом? Почему Ленка с Катькой переглядываются каждые пять минут, как шпионы? Чувствую себя так, будто меня забыли принять в компанию.

— Тебя забыли принять, потому что ты болтун, — ответила Катя, не отрываясь от нарезания пирога.

— Я не болтун! — искренне возмутился Женя, едва не выронив вилку от такой несправедливости. Он обвёл всех присутствующих на кухне раненым взглядом, прижимая ладонь к груди. — У меня высокий уровень эмпатии, понятно вам? Я делюсь эмоциями.

— Ты рассказал кошке своей «серьезки» про то, как сильно боишься писать ей первым, — вставила Лена, привалившись плечом к холодильнику. — Сидел перед ней на полу и изливал душу. А хозяйка-то в этот момент где была? Чего ты с животным беседы вёл?

Женя завис с открытым ртом, медленно переваривая информацию. Его лицо сначала вытянулось, а потом стремительно залилось густым румянцем.

— Блять, ты откуда знаешь? — он испуганно вытаращил глаза на Лену, напрочь забыв про пирог на тарелке. — Это... это было второе свидание с Никой. Она меня домой к себе позвала, вроде как. Ну, кино посмотреть, все дела. Я не помню толком детали, мы выпившие были оба, весёлые. Ника отошла в ванную буквально на пять минут смыть косметику, а на кухне осталась эта её Марта. Ну и я... мне показалось, что мы поймали ментальную связь... Но ты-то откуда в курсе?! Вы что, слежку за мной установили?

— Ты выкладывал сторис, — со вздохом проговорила Катя, качнув головой. — Видимо, случайно зажал кнопку записи, пока телефон лежал экраном вверх на кухонном столе. Камера, естественно, снимала только побеленный потолок и кусок люстры, а вот твой страдальческий монолог про «навязчивость» и «почему она не отвечает уже целых двенадцать минут» записался в идеальном, просто студийном качестве. Вместе со звучным мурлыканьем Марты на заднем плане.

— Это было в сторис?! — Женя со стоном облокотил тяжёлую голову на свой кулак, лицо выражало крайнюю степень ментальной катастрофы. — Да ладно... И сколько людей это видело? Удалилось же потом, да?

— Двадцать три человека, — отчеканила Лена.— Включая Диму, меня, Катьку и примерно половину нашего ГСК. Парни из третьего бокса тебе привет передавали, кстати. Сказали, ты очень чуткий парень.

— Двадцать три?! — парень картинно схватился за голову обеими руками, чуть ли не смахнув локтем тарелку со своим куском черничного пирога. — Почему мне никто не сказал?! Почему вы все молчали?

— Потому что это было смешно, — просто сказала Катя, не сдерживая улыбки. — Очень. Мы этот твой аудиоспектакль в гараже на повторе крутили. Димон вообще сказал, что это лучший подкаст об отношениях, который он слышал в своей жизни.

Женя с трагическим, надрывным стоном рухнул на стол всем туловищем. Вид у него был такой, будто его репутация, личная жизнь и авторитет среди гаражных парней только что были стёрты в порошок и пущены по ветру.

Дима вытер мокрые руки о штанины рабочих джинсов, подошёл ближе и сочувственно похлопал друга по поникшему плечу.

— Не переживай, дружище, — ободряюще сжал его плечо, сдерживая широкую ухмылку. — Ошибки учтёшь. На третьем свидании ты уже будешь вести себя гораздо увереннее. Главное — держи телефон экраном вниз.

— Третьего не будет, — уныло пробормотал Женя, окончательно поникнув. Он вяло ковырял вилкой черничный пирог, размазывая тёмный сок по тарелке. — Ника сегодня утром прислала сообщение, что больше не хочет со мной пересекаться. Написала, что я «слишком много говорю о своих друзьях». Дам ей показалось, будто она пришла на свидание не со мной, а со всей нашей гаражной тусовкой разом.

— А ты реально много говорил? — Дима удивлённо приподнял бровь.

— Ну... — Женя заметно замялся, его уши под отросшими волосами снова предательски покраснели. Он отвёл взгляд в окно. — Возможно, немного. Ну а о чём ещё болтать, когда волнуешься?

— И что именно ты ей рассказывал? — с любопытством уточнила Лена, подавшись вперёд. Она упёрлась локтями в стол, хитро прищурившись. — Надеюсь, блять, не в процессе?

— Ленка, ну что за пошлость! — Женя возмущённо всплеснул руками. — Конечно нет! Мы пили вино на кухне. Я просто хотел показать, какие люди меня окружают. Ну и начал... Рассказал, что вы у меня самые классные. Что Вика с закрытыми глазами может перебрать любой движок и чинит мотоциклы так, как никто в этом городе не умеет. Что Дима — гений и знает абсолютно всё про компьютеры. Что Катька потрясающе играет на гитаре, а ты... — он осёкся на полуслове.

— А я? — Лена прищурилась.

— А ты... — Женя судорожно искал безопасную формулировку, — ...очень громкая.

— Я не громкая! — Лена возмущённо хлопнула ладонью по столу так, что кружки звякнули. — Я просто выразительная! И харизматичная! Чувствуешь разницу своим глупым доширачным мозгом?

— Да ты на днях орала на весь университетский двор так, что птицы с деревьев падали, — Женя даже перестал сутулиться. — И всё почему? Потому что какой-то шкет на несчастном мопеде посмел занять твоё место на парковке.

— Это было абсолютно справедливое возмущение! — Лена упрямо вскинула подбородок, даже не думая сдавать позиции. — Я это козырное место у забора застолбила за собой ещё в первых числах сентября! Имею полное моральное право!

— Объясни мне, пожалуйста, как в принципе можно законно застолбить общественное место на парковке? — Женя искренне развёл руками, переводя взгляд на Диму, ища у него мужской солидарности. — Что ты сделала?

— Положила кирпич.

— Ты положила строительный кирпич на асфальт и на полном серьёзе считала, что это застолбило тебе парковочное место?

— Кирпич был очень заметный, Жень! — Лена возмущённо всплеснула руками. — Я на него потратила полбаллона флуоресцентной краски. Специально выкрасила в ядовито-оранжевый, чтобы этот сигнал опасности было видно ещё на въезде в ворота. Если у того придурка на мопеде проблемы со зрением — это его личные трудности, а не мои.

Дима у раковины хмыкнул, прикрывая рот ладонью, а Катя просто покачала головой.
Адель, которая до этого сидела абсолютно молча, потягивая остывающий чай и внимательно слушая эту абсурдную перепалку, вдруг почувствовала, как внутри что-то неощутимо отпускает. Здесь и сейчас, в этой тесной кухоньке было хорошо.

Шайбакова протянула руку и бесцеремонно стянула со стола подик Лены — поцарапанный, кислотно-зелёный девайс, который та бросила рядом со своим маркером. Она откинулась на спинку табурета, вытянула загипсованную ногу и в упор посмотрела на Вику.

Николаева всё так же стояла у раковины. Заметив этот маневр Шайбаковой, она лишь укоризненно качнула головой, одними губами приказывая положить чужую вещь на место, но Адель только плавно поднесла пластиковую трубку к губам и сделала долгую, глубокую затяжку. Кухню мгновенно затянуло приторным, химозным запахом мятного винограда.

Не сводя с Вики полуприкрытого взгляда, Адель округлила губы и принялась выдыхать в её сторону ровные колечки пара. Белёсые круги медленно плыли через тесную комнату под тусклым светом лампочки, тая прямо в воздухе.

Вика застыла, словно завороженная. Ей по какой-то причине стало неловко под чистым взглядом девушки напротив. Она порывисто отвернулась к окну, уставившись на ржавый забор во дворе, и нервно, с силой дёрнула козырёк кепки вниз, натягивая её едва ли не на самый нос, чтобы спрятаться.

— А ты что думаешь? — вдруг спросил Женя, резко поворачиваясь к Адель и выдёргивая её из затянувшегося созерцания.

— О чём? — Адель моргнула, растерявшись от того, с каким детским ожиданием он на неё уставился.

— О кирпиче, — Женя кивнул на Лену, которая тут же выпрямилась на своём стуле. — Это, по-твоему, вообще нормально — парковаться в черте города по кирпичу? Ну скажи как человек из нормального общества, где машины на стоянку ставят по разметке, а не по законам первобытного племени.

Адель задумалась. Она перевела взгляд на Лену, которая состроила максимально грозную мину, готовая в любую секунду броситься в бой за свою парковочную автономию, а затем посмотрела на притихшего Диму.

— Ну, если кирпич был оранжевый и заметный, — Адель сделала глоток чая, пряча улыбку за краем кружки, — то да. Это уже технически не кирпич, Женя. Это дорожный знак особого предписания. За наезд на такой знак нужно права отбирать.

— Вот! — Лена торжествующе вскинула руку вверх. Её лицо буквально сияло от безоговорочного триумфа. — Слышали, вы, доширачные эксперты?! Шайбакова меня понимает с полуслова! Вот что значит врождённое чувство справедливости и стиля! Контрастный оранжевый — это база!

— Шайбакова просто вежливая и пытается не доводить до поножовщины на этой кухне, — флегматично заметил Дима. — Ей тут ещё жить несколько дней, она просто просчитывает риски.

Спор грозил перерасти в полноценные дебаты о философии уличной разметки, но тут Вика развернулась от плиты и поставила на стол турку с кофе.

— Всё, хватит, — сказала она. — Пирог стынет.

— Пирог не стынет, — сказала Катя. — Он уже комнатной температуры.

— Значит, ешьте быстрее, пока он не стал уличной.

Женя, который как раз наливал себе третью кружку чая, внезапно замер с чайником в руке. Он переводил взгляд с Лены на Катю, с Кати на Диму, с Димы на Вику — и обратно. Что-то в его голове щёлкнуло.

— Так, — сказал он, вернув чайник на конфорку, но руку с ручки не убирая. — Стоп. Вы снова, очень технично и грамотно замяли начатую мной тему. Минуту внимания, народ.

Никто не обратил на него ни малейшего внимания. Лена вполголоса спорила с Димой о том, можно ли считать кирпич законным средством резервирования парковочного места. Катя тихо объясняла Адели, как правильно держать костыли, чтобы не натирать подмышки. Вика стояла у плиты и делала вид, что её это всё не касается.

— Эй! — Женя поставил чайник на стол с таким грохотом, что все вздрогнули. — Я сказал: минуту внимания!

Лена осеклась на полуслове, Катя замерла, так и не опустив руку на плечо Адели, а Дима перевёл на него свой трезвый взгляд.

— Жень, ты чайник разобьёшь, — заметил парень.

— Плевать на чайник! — Женя обвёл собравшихся взглядом, который, по его замыслу, должен был быть суровым, но на практике выглядел скорее обиженным. Он шумно выдохнул, упираясь ладонями в края стола. — Я тут сижу уже полчаса, жую этот черничный пирог и слушаю ваши байки про сторис и оранжевые кирпичи. И до моего доширачного мозга наконец-то дошло: вы все что-то знаете. Все до единого, блять. Что-то очень хреновое и масштабное, чего до сих пор не знаю я.

— Мы вообще много чего знаем, Жека, — Лена попыталась вернуть разговору прежний шутливый тон. — Мы, знаешь ли, на редкость образованные люди. Я вот могу тебе рассказать, как устроен двухтактный двигатель...

— Я серьёзно! — Женя резко оборвал её и ткнул указательным пальцем прямо в сторону Адель. — У неё гипс на всю ногу. Она живет у Николаевой и не появляется в школе.

Палец Жени мгновенно переместился на Вику.

— У неё такое лицо, будто не спала всю неделю.

Палец раздражённо указал на Лену и Катю.

— Вы двое... Вы переглядываетесь каждые три секунды так, будто у вас общий канал подслушано. А Дима...

— А что Дима? — спросил Дима.

— А Дима знает. Я по твоей каменной физиономии вижу, что ты в курсе всего этого дерьма с самого начала. У тебя сейчас такое лицо, как будто ты знаешь вообще все тайны, включая дату конца света, но тупо молчишь. Как обычно . Из солидарности!

— Это моё обычное лицо, — спокойно заметил парень.

— Что ты знаешь о том, что происходит между Викой и Адель?!

— Всё.

— А! — Женя вскинул руки, как футболист, забивший гол. — Вот! Признание! Он знает всё!

— Я никогда этого не скрывал, — сказал Дима.

— Ты скрывал это тем, что молчал!

— Молчание — это не сокрытие. Это просто отсутствие слов. Зачем тратить воздух, если ты всё равно не спрашивал?

— Это одно и то же! — Женя с досадой стукнул ладонью по столу, отчего вилка звякнула о край тарелки с пирогом. — Если ты молчишь, когда у твоих друзей тут, блять, подпольный заговор, то ты соучастник!

— Это разные вещи, Жень. Вот, например: если ты молчишь о том, что тебе нравится человек, это не значит, что ты скрываешь свои чувства. Это значит, что ты просто молчишь.

— Я не молчу! Я говорю! Постоянно!

— Это правда, — вставила Лена. — Ты вообще никогда не замолкаешь. Даже когда спишь.

— Это был... это был гипнагогический бред.

— Чего? — переспросила Катя, замерев с куском пирога у рта. — Какой ещё бред? Жека, ты опять какие-то странные слова из интернета подцепил, пока Нике сообщение строчил?

— Гипнагогический бред, — с гордым, хотя и совершенно пунцовым видом повторил Женя, упрямо выпрямляя спину, словно это научное слово могло спасти его растоптанную репутацию. — Официальный медицинский термин. Это когда ты уже почти засыпаешь, мозг отключается, но ты ещё не совсем в отключке. Такое пограничное состояние между реальностью и фазой сна. Галлюцинации сознания, понял? Я читал об этом на одном научном форуме.

— Ты читал о гипнагогическом бреде? — с искренним сомнением в голосе уточнил Дима. — Ты? Человек, который инструкцию к микроволновке осилить не смог и два дня грел суп вместе с металлической ложкой?

— Да! В интернете! Это нормально!

Разговор окончательно рассыпался на хаотичные реплики.  Ребята продолжали препираться, а Адель... Адель вдруг поймала себя на том, что смеётся.

Вика смотрела на неё. Она ничего не говорила, просто стояла у плиты, привалившись плечом к старенькому холодильнику, и смотрела.

— Ладно, — выдохнул Женя, когда смех наконец стих. — Ладно, я понял. Вы надо мной издеваетесь. Это нормально. Я привык, но я всё ещё хочу понять, что здесь происходит, чёрт возьми. И я не отстану от вас, пока не узнаю правду. Можете даже не пытаться переводить стрелки.

— Это заметно, Жека, — сказала Лена, убирая ладони от лица. Веселье с её губ сползло так же стремительно, как и появилось.

— Я серьёзно! — Женя подался вперёд, его голос мгновенно растерял всю свою шутливую лёгкость, став глухим и пугающе трезвым. Он поочерёдно перевёл взгляд с одной девчонки на другую. — Вика, Адель, что у вас случилось? Почему вы обе выглядите так, будто по вам на полной скорости проехал каток, а потом сдал назад? Хватит разыгрывать этот дебильный спектакль.

Адель переглянулась с Викой. Та чуть заметно пожала плечами — мол, решай сама.

И тогда Шайбакова заговорила.

— Я поспорила на Вику, — отчетливо произнесла Адель, глядя прямо в округлившиеся глаза Жени. — Еще в сентябре. Почти сразу, как она перевелась в мою школу. Мы с компанией... ну, с Максом и остальными, ты их не знаешь... поспорили на деньги. Кто первый влюбит в себя «местную лесбиянку». То есть — Николаеву.

Женя замер. Выражение его лица менялось со скрипом. Он тупо смотрел на Адель, и его брови сначала поползли вверх, а потом резко съехались к переносице. Он набрал в лёгкие воздуха, собираясь привычно хохотнуть и выдать что-то в духе своего привычного поведения, но на полпути осёкся.

Взгляд у него был потерянный. Парень поочерёдно перевёл глаза на Лену, потом на Катю, завис на Диме, который даже бровью не повёл, и наконец уставился на неподвижную Вику у холодильника. Никто не улыбался. Никто не собирался кричать «разыграли!».

— В смысле? — как-то совсем по-детски переспросил Женя. Он опустил руки на колени, под поджатыми губами заходили желваки. — На деньги? Вы... Шайбакова, ты сейчас серьёзно? Это че, шутка такая? Не смешно ни хрена.

— Это не шутка, Жень, — тихо обрубила его Лена, убирая маркер в карман. — Всё именно так.

Женя резко повернулся к Адель. В его обычно добрых, бесхитростных глазах впервые за весь вечер промелькнуло что-то острое и злое. Ему, парню, который со всей душой притащил костыли, домашний пирог и искренне считал Адель своей, сейчас казалось, что его самого только что со всего размаху приложили лицом об асфальт.

— То есть... — Женя сглотнул, его голос ощутимо дрогнул. — Ты просто крутилась тут ради бабок? Ради того, чтобы перед своими мажорами в классе понтануться?

Адель заставила себя не отводить взгляд, хотя внутри всё выжигало от Жениного тона. Ей было невыносимо больно видеть, как этот открытый, весёлый парень на глазах превращается в холодного, ощетинившегося гаражного волка.

— Да, — выдохнула она, чувствуя, как к горлу подкатывает удушливый ком. — Я была тварью. Самой настоящей. И этот гипс — это меньшее, что я заслужила.

— Жень, притормози, — Дима весомо положил свою тяжелую ладонь ему на плечо, слегка осаживая назад. — Остынь. Она во всём созналась ещё до аварии. Спор уже в прошлом.

— Да мне плевать, когда она созналась! — Женя дёрнул плечом, сбрасывая Димину руку, и резко вскочил с табурета. Тот с противным скрежетом отлетел назад, ударившись о стену. — Вы все знали?! И молчали? Николаева, ты... ты позволяешь ей жить у себя после того, как тебя выставили лотом?! Да у тебя гордость вообще есть?!

Вика даже не вздрогнула от грохота отлетевшего табурета. Она оттолкнулась от холодильника, сделала один короткий шаг вперёд и вышла под тусклый, колеблющийся свет лампочки.

— Сядь, Жека, — с спокойствием произнесла она, этот тон заставил парня замолчать, застыв посреди кухни. — Сядь обратно и послушай. Насчёт моей гордости — ты прав, её нет, но и Адель сейчас здесь сидит не потому, что её этот гнилой спор до сих пор развлекает.

Женя растерянно моргнул. Весь его праведный гнев словно наткнулся на невидимую стену. Он медленно, будто у него внезапно кончились силы, опустил плечи.

— Шайбакова сделала глупость, — ровно продолжала Николаева, переводя тяжёлый взгляд на Адель. — Ужасную, гнилую глупость, от которой её саму до сих пор выворачивает, но мы всё обсудили. И зла я не держу.

На кухне воцарилась тяжёлая тишина. Женя неохотно опустился обратно на табурет, вернув его на место без прежнего надрыва. Он сидел неподвижно, тупо глядя на свои ладони.

— Ну и отлично... — Женя растерянно почесал затылок, его голос окончательно потерял боевой настрой и вернулся к своей привычной, немного хаотичной интонации. — То есть вообще не отлично, конечно. Спор этот ваш, бабки — это всё полная лажа и жесть, я согласен, но отлично, что в итоге всё закончилось хорошо. Ну... или не закончилось? Подождите. Оно вообще закончилось? Вы теперь типа вместе или как? На каком вы этапе?

— Жень, — Лена укоризненно нахмурилась и предупреждающе качнула головой, — хорош. Не торопи события. Без тебя разберутся.

— Да я не тороплю! Я просто, блять, уточняю! — Женя всплеснул руками, переводя взгляд с Вики на притихшую Адель. — Имею я право знать, на каком я вообще свете нахожусь? Потому что я тут один, понимаешь ли, как последний дурак, сижу и хлопаю глазами, пока вы все уже в курсе абсолютно всех подробностей.

— Мы не все в курсе, Жека, — мягко вставила Катя, пытаясь сгладить углы и аккуратно пододвигая к нему чашку со свежим чаем. — Мы просто...

— Вы просто знали, — упрямо перебил её Женя, надувшись как обиженный ребёнок. — Знали, и молчали, а я — нет. И мне теперь чертовски интересно понять одну вещь: я один во всём этом такой уникальный олень, или есть ещё хоть кто-то в нашей вселенной, кто до сегодняшнего вечера вообще ни хрена не знал?

— Мама Вики не знает, — сказал Дима, пряча улыбку за ладонью.

— Мама Вики вообще редко что знает, — добавила Лена с иронией.

— Мама Вики знает достаточно, — отрезала Вика. — Но это сейчас вообще не важно. Жень, ты так сильно хотел знать правду — ты её узнал. Все, тема закрыта.

— Всё — это ни хрена не всё! — Женя снова всплеснул руками. — Я хочу знать чертовы детали! Вы мне вывалили только верхушку айсберга! Как вы вообще докатились до того, что Шайбакова теперь прописалась у тебя с этим белым коконом на всю ногу? Это что, у вас был настолько суровый разговор, когда всё вскрылось?

— Это был суровый мотоцикл, — с усмешкой вставила Адель. — И поворот, который я не заметила.

— Ты гоняла на мотоцикле? С гипсом? То есть... без гипса тогда? А потом получила гипс? Или сначала был гипс, а потом ты...

— Жень, — со вздохом перебила его Катя, бережно кладя ладонь на его предплечье, чтобы остановить этот мысленный поток. — Притормози, ради бога. Ты сейчас сам в своих трех соснах запутаешься и нас за собой утянешь. Давай я тебе сегодня ночью в чате полноценную блок-схему нарисую, со стрелочками и таймлайном, кто куда ехал и где упал.

— В каком чате? У нас есть еще чат? Меня добавили?

— Есть чат, — сказала Лена. — Нас там пятеро. Тебя нет.

— Почему меня нет?! Вы там офигели совсем за моей спиной? Мы же банда! Мы с Димоном этот ГСК с нуля топтали! Почему меня не добавили в закрытую группу? По какому критерию отбор шёл?

— По критерию умения держать язык за зубами, Жека, — Лена прищурилась, ловя кайф от его гнева. — Тебя туда пускать нельзя. Ты же через пять минут расскажешь абсолютно всё, что там обсуждается, своей кошке.

— Это не моя кошка!

Разговор снова покатился под откос, и Адель, слушая этот гвалт, чувствовала, как внутри неё что-то окончательно оттаивает. Она сидела за столом в чужой квартире, с гипсом на ноге, в окружении людей, которых ещё несколько месяцев назад не знала, и чувствовала себя... на своём месте. Не на чужом. Не на временном. На своём.

Потом Лена вдруг вспомнила, что у неё в рюкзаке завалялась банка с остатками сгущёнки, и все немедленно начали спорить о том, можно ли макать пирог в сгущёнку. Спор был жарким и бессмысленным, но в нём участвовали все — даже Вика, которая буркнула что-то про «извращенцев», но тут же была обвинена в том, что сама макает хлеб в кофе по утрам. Вика не стала отрицать. Она только хмыкнула и сказала: «Кофе — это не сгущёнка», — после чего Женя обвинил её в снобизме, а Дима заметил, что снобизм — это когда ты макаешь хлеб в эспрессо, а не в растворимый.

Адель смеялась. Громко, искренне, утыкаясь лицом в ладони, чтобы не расплескать остатки чая. И это был, пожалуй, самый лучший, самый чистый и освобождающий смех за последние несколько недель. А может, если быть до конца честной, и за долгие месяцы жизни в своей благополучной домашней тишине . Напряжение, державшее её в тисках с момента аварии, окончательно растворилось в кухонном галдеже.

Потом Женя снова заговорил. На этот раз — тише и спокойнее. Он отложил вилку на край тарелки с размазанным сиропом, опёрся локтями о стол и внимательно, серьёзно посмотрел прямо на Адель.

— Слушай, — сказал он, и его голос вмиг растерял всю привычную хаотичность. — Я тут подумал. Ну, про всю эту твою историю. Про гнилой школьный спор, про бабки и вообще про то, что закрутилось потом на треке. И я просто хотел сказать... — он внезапно запнулся, шумно выдохнул и поскреб пальцем край столешницы, мучительно подбирая слова. — Короче, я не знаю, как это правильно формулировать. Я не очень умею во все эти ваши психологические разборки и вывороты душ, но я хочу, чтобы ты знала: я вообще не держу на тебя зла. Ну, за то, что было в самом начале. Потому что все мы в этой жизни совершаем эпические глупости, от которых потом уши горят. Я, например, однажды попытался приготовить романтический ужин для девушки, которая, как потом выяснилось в самый разгар свидания, была жёстким веганом. А я, того всё, от чистого сердца пожарил огромные мясные стейки. С кровью. Это был такой сокрушительный провал, что она от меня ушла прямо в процессе дегустации.

— Жень, это вообще не совсем то же самое, — флегматично заметил Дима.

— Ну, может, масштабы и не те, ладно, согласен! — Женя упрямо отмахнулся от Диминого замечания, переводя свой прямой и теперь удивительно тёплый взгляд обратно на Адель. — Но суть-то одна: мы все периодически косячим так, что хоть район меняй. И если ты после своего косяка не сбежала, а осталась и пытаешься всё исправить — значит, ты наш человек.

— Наш человек, — повторила Катя и кивнула. — Это важно.

Адель почувствовала, как горло сжимается. Она не ожидала этого — не от Жени, который всегда казался ей просто весёлым парнем с дредами и дурацкими шутками. Она вообще не ожидала, что кто-то, кроме Вики, скажет ей такие слова. Но вот они прозвучали, и Адель вдруг поняла, что это, наверное, и есть то самое, что люди называют «друзьями». Не те, с кем ты делишь парту или ходишь на вечеринки, а те, кто знает о тебе плохое и всё равно остаётся.

— Спасибо, — сказала она. Голос чуть дрогнул. — Я правда... я не знаю, что сказать.

— Скажи, что я классный, — тут же шёпотом подсказал Женя, разрушая подступившую драму и заговорщически подмигивая ей из-за стола. — Ну, для протокола, чтоб  восстановить мою уличную репутацию после истории с Мартой.

Адель не выдержала и слабо, сквозь подступающие слёзы, улыбнулась.

— Ты классный, Жень. Самый классный.

— Вот! Слышали?! — Женя снова победно вскинул вилку вверх, сияя так, будто ему только что выдали главный приз на гонках. — Шайбакова шарит в людях! Учитесь, сухари черствые!

Адель улыбалась. Внутри у неё разливалось непривычное, теплое и очень острое чувство благодарности.

////

Потом все начали расходиться. Адель осталась в кухне одна. Она слышала, как в прихожей Женя в последний раз требует «восстановить справедливость», как Лена смеётся, как Катя тихо говорит: «Жень, заведи себе кошку, легче будет». Дверь хлопнула. Стало тихо, но не надолго.

Адель услышала повторное открытие двери, голоса в коридоре. Вскоре она поняла, что пришла мама Вики. Они говорили о чём-то — Адель не разбирала слов, но слышала спокойные интонации. Не тёплые — до тёплых им ещё было далеко, — но и не те ледяные, которые она помнила по больнице. Что-то надломилось — в хорошем смысле.

А потом Вика вернулась на кухню. Она села напротив Адель, подпёрла голову рукой и долго молчала.

— Она спрашивала про тебя, — сказала Вика наконец.

— Что именно?

— Спросила, надолго ли ты.

— И что ты ответила?

— Сказала — пока не снимут гипс. — Вика помолчала. — Она сказала: «Понятно», но это было другое «понятно». Не как обычно. Как будто она правда поняла.

Адель ничего не ответила. Она просто сидела и смотрела на Вику — на её уставшее лицо, на тёмные круги под глазами, на руки, которые всё ещё пахли кофе и машинным маслом. И вдруг вспомнила ту ночь в больнице. Вспомнила, как Вика стояла у окна в коридоре, пока её, Адель, увозили на рентген. Вспомнила, как Тамара Сергеевна сказала: «Ты останешься здесь», — и Вика осталась. И что-то происходило за закрытой дверью смотровой — что-то, о чём Адель не знала, но о чём догадывалась по тому, как дрожали у Вики руки, когда они потом ждали такси.

— Ты не рассказывала, о чём вы говорили, — сказала Адель. — Там, в больнице. Пока меня возили на рентген.

Вика подняла на неё глаза. Долго смотрела. Потом отвернулась к окну.

— Это был долгий разговор, — сказала она. — И не очень весёлый.

— Расскажи.

— Зачем?

— Потому что я хочу знать. — Адель пожала плечами. — Потому что ты знаешь обо мне всё — про мать, про отца, про спор, про школу. А я о тебе — почти ничего.

Вика молчала. Адель видела, как она колеблется — не потому что не доверяет, а потому что привыкла не рассказывать. Привыкла держать всё внутри, запечатанным в герметичный контейнер, куда нет доступа никому.

Но потом она заговорила.

////

Дверь смотровой захлопнулась за каталкой с глухим стуком, отсекая яркий, стерильный свет процедурной. Вика осталась в полумраке приёмного покоя, прислонившись спиной к холодной стене, рядом с дверью, за которой только что скрылась Адель. Она слышала, как затихает в глубине коридора скрип колёсиков каталки, и вместе с этим звуком внутри неё что-то натянулось до звона. Почти лопнуло.

Вика прикрыла глаза, пытаясь унять дрожь в пальцах. Она ненавидела это место. Ненавидела с той иррациональной силой, с какой ненавидят только то, что неразрывно связано с самым страшным днём в твоей жизни. Больницы пахли для неё не лекарствами, а бессилием. Не стерильностью, а смертью, которую пытаются замыть до блеска, но запах которой намертво въедается в кафель и швы плитки.

Прошло около десяти минут. Вика не двигалась. Её поза — скрещенные на груди руки, опущенная голова, упрямо сжатые челюсти — была единственной доступной ей формой защиты. Она ждала. Ждала вердикта по ноге Адель, ждала, когда можно будет уйти отсюда, забрать эту дурную девчонку и отвезти домой. Но больше всего — больше, чем заключения рентгенолога, — она ждала этого разговора. Она знала, что он неизбежен.

Шаги матери она услышала задолго до того, как та появилась в поле зрения. Твёрдая, чеканная поступь заведующей отделением — каблуки, которые не стучат, а именно впечатываются в линолеум, как гвозди. Этот звук Вика узнала бы из тысячи. Он преследовал её всё детство.

Тамара Сергеевна возникла в проёме, ведущем из глубин отделения, в развевающемся белом халате. В одной руке она держала планшет с зажимом, в котором белели какие-то бланки. Свет люминесцентных ламп безжалостно выбеливал её лицо, делая заметными каждую морщинку, каждую тень, залегшую под глазами.

Она остановилась в трёх шагах от Вики, и воздух между ними мгновенно наэлектризовался до состояния грозового фронта. Врач, молодой парень, что помогал с Адель, благоразумно испарился, словно его и не было. Они остались вдвоём в этом казённом пространстве.

Тамара Сергеевна не смотрела на лицо дочери. Её взгляд был прикован к куртке. К тяжёлой, чёрной кожаной косухе с защитными вставками на плечах и локтях, которая сидела на Вике как влитая. Этот взгляд был страшнее крика. В нём было столько немого ужаса, что Вика физически ощутила его давление. Она видела, как расширились и тут же сузились зрачки матери, как побелели крылья её тонкого носа.

— Сними это, — голос Тамары Сергеевны прозвучал безжизненно.

Вика не шелохнулась. Она знала эту интонацию. Это была не просьба.

— Зачем ты надела это? — продолжила мать, игнорируя молчание дочери. Она сделала ещё один шаг вперёд, Вика уловила запах её духов. — Зачем ты пришла сюда... в этом?

Вика слишком медленно для простого жеста, подняла руку и коснулась лацкана куртки, проведя пальцами по плотной, чуть шершавой коже.

— Это его куртка, — сказала мать.

— Нет, — Вика не моргнула. — Моя. Я купила её сама две зимы назад.

— Такая же.

— Это стандартная мотоэкипировка, мам. Она у всех такая.

— Не у всех, — сказала Тамара Сергеевна. — У него была такая. И у тебя теперь такая. И ты приезжаешь в неё в три ночи в мою больницу, и я должна...

Она остановила себя, сжала перчатки в кулаке.

— Ты должна осмотреть пациента, — ровно сказала Вика. — Я тебя ни о чём другом не просила.

— Ты попросила меня прийти в три ночи и провести человека без документов.

— Да, потому что у неё трещина и связки, и она провела несколько часов под байком на морозе, и ей нужна была помощь, а ты — единственный человек, который мог повлиять.

— Единственный, — повторила мать.

— Не начинай.

— Я ничего не начинаю.

— Ты уже начала. — Вика сделала шаг в сторону — к окну, к стене, куда угодно, лишь бы не стоять вот так, напротив, на открытом пространстве этого коридора. — Ты вышла за мной следом, хотя могла остаться с ней. Значит, хочешь поговорить. Говори.

Тамара Сергеевна помолчала, потом подошла ближе. Она остановилась в двух шагах от Вики — достаточно близко, чтобы говорить тихо.

— Ты едешь в три ночи по трассе в туман, — сказала она тихо и отчётливо. — По той самой трассе, где...

— Я знаю, где, — перебила Вика.

— Тогда объясни мне, как ты это объясняешь себе. — Голос у матери не повысился — он стал тише, что было хуже. — Что ты себе говоришь, когда заводишь мотор ночью? О чем ты думаешь в этот момент?

— Я думаю, что человеку нужна помощь и мне нужно ехать.

— Тебе нужно было вызвать скорую! — Голос всё-таки поднялся — не до крика, но до того края, за которым уже неконтролируемо. Тамара Сергеевна услышала это сама, поджала губы, понизила тон. — Ты могла просто вызвать скорую. Дать адрес. Без тебя, без байка, без этой куртки.

— Она была одна. В кювете. В туман. — Вика говорила, чеканя. — Скорая ехала бы сорок минут. Я — двадцать.

— И что?

— И разница в двадцать минут имеет значение. Ты сама это знаешь — ты врач.

— Я твоя мать! — Тамара Сергеевна сделала шаг вперёд. — Сначала я твоя мать и потом уже врач. И я тебе говорю: ты не должна была туда ехать. Ты не спасатель, ты не медик, ты не...

— Я человек, которому позвонили, — перебила Вика. — И я поехала. Это просто.

— Это не просто! — В голосе матери что-то треснуло. — Ничего в этом не просто, Вика. Ты едешь ночью по трассе в туман, ты едешь так же, как он ездил, и ты говоришь мне — это просто?

Вика молчала.

— На том же повороте, — сказала мать тише. — Ты знаешь, что это тот же поворот? Дорога на аэродром, это тот же поворот, где он...

— Я знаю.

— Ты знаешь — и всё равно поехала.

— Я знаю — и поэтому знаю эту дорогу. Знаю, где опасно. Знаю, где гравий осыпается зимой. Я не он, мам.

Тамара Сергеевна посмотрела на дочь так, что Вика почти физически почувствовала этот взгляд — как что-то острое, что входит не в кожу, а глубже.

— Не он, — повторила мать тихо. — Да. Не он, но ты ездишь как он. Ты ходишь как он. Ты молчишь как он — неделями. Ты держишь всё внутри до тех пор, пока... — Она замолчала на секунду. — До тех пор, пока не перестаёт помещаться.

— Со мной всё помещается.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я здесь. Разговариваю с тобой. В три ночи в больничном коридоре. Живая, мам. Я живая.

— Пока, — сказала мать.

Вика замерла.

— Что? — спросила она.

Тамара Сергеевна не ответила сразу. Она отвернулась — к окну, к той же тёмной стоянке за стеклом, к которой Вика стояла лицом раньше. Несколько секунд молчала.

— Ты не думаешь о том, что можешь не доехать, — сказала она наконец. — Вот что меня убивает. Ты не думаешь об этом вообще.

— Я думаю об этом всегда, — сказала Вика. — Именно поэтому езжу аккуратно.

— Твой отец тоже ездил аккуратно. Он профессиональнее тебя ездил, Вика. На порядок профессиональнее. И что?

Вика не ответила.

— И что? — повторила Тамара Сергеевна твёрже. — Ему хватило одного поворота. Одного. Не превышение скорости, не нетрезвый, не телефон — просто поворот и гравий. Вот и всё. Вот и вся твоя «аккуратность».

В коридоре было тихо — только гул вентиляции где-то в потолке и далёкие шаги в другом крыле. Жёлтый свет ламп дневного освещения делал всё немного нереальны.

— Я просила тебя. Я умоляла тебя после его смерти. «Вика, пожалуйста, не надо. Продай его. Разбей. Сдай на металлолом. Что угодно, только не садись на него снова». Ты помнишь? Ты помнишь этот разговор?

— Помню.

— И что ты сделала? Ты спрятала его в гараже у Жени. Ты тайком, по ночам, выезжала на трассу. Ты сделала всё, чтобы я не дай бог не узнала. Ты предала меня, Виктория. Ты выбрала его. Мёртвого. Вместо меня, живой.

Слова падали, как камни в пропасть, и эхо от них было оглушительным. Вика чувствовала, как внутри закипает ответная злость — не на мать, а на всю эту проклятую ситуацию, на эту бесконечную, изматывающую войну, в которой она всегда была виноватой просто потому, что дышала.

— Я не выбирала его вместо тебя, — её голос стал жёстче, он звенел от подавляемого напряжения. — Я выбрала себя, понимаешь? Себя. Потому что если бы я послушалась тебя, я бы просто умерла. Может, физически и нет, но внутри — точно. Ты хотела, чтобы я отказалась от единственного, что помогает мне держаться на плаву в этом дерьме. От того, чему он меня научил. От того, что делает меня мной. Я не предавала тебя. Я спасала то немногое, что от меня осталось после его смерти.

Тамара Сергеевна смотрела на неё с таким выражением, будто видела перед собой смертельного врага, а не собственную дочь. Она опустилась на пластиковый стул у стены, ноги отказались её держать.

— Ты такая же, как он, — прошептала она, глядя в одну точку перед собой. — Такая же одержимая. Такая же бесстрашная. И такая же глухая к чужой боли. Я говорила ему каждый раз перед его покатушками: «Будь осторожен, пожалуйста, будь осторожен». Он только смеялся и говорил: «Я лучший, что со мной случится?». И я верила. Я верила ему двадцать лет, а потом он не справился с управлением на мокрой дороге. И всё твоё мастерство, и вся твоя вера в себя не спасут тебя, когда байк на скорости за сотню пойдёт юзом. Ты этого не понимаешь?

Вот он. Момент истины. Он наступил так резко, так внезапно, что Вика на секунду перестала дышать. Воздух в лёгких стал колючим и твёрдым, как битое стекло. Вся эта сцена — крики, слёзы, обвинения — была лишь прелюдией, ширмой, за которой они обе прятались от правды уже много месяцев. Мать всегда так делала. Она создавала бурю вокруг второстепенных деталей, чтобы не приближаться к эпицентру той чёрной дыры, что разверзлась в их семье год назад. Она строила свою скорбь на лжи, и эта ложь стала фундаментом их общего дома. Дома, в котором Вика задыхалась.

Она больше не могла. Не сегодня. Не после этой ночи, когда она держала Адель за шею и чувствовала её пульс, как единственное доказательство того, что мир ещё вертится.

Вика резко подалась вперёд, схватила свободный стул, с грохотом подтащила его к матери и села напротив. Она наклонилась так близко, что их лица оказались на расстоянии вытянутой руки.

— Мам, — позвала она. — Посмотри на меня.

Тамара Сергеевна подняла заплаканные глаза. В них плескалась такая вселенская усталость, что Вике стало на секунду страшно за эту женщину, которая когда-то была самой сильной в её мире, а теперь сидит на больничном стуле, раздавленная грузом утраты и страха.

— Мы уже два года ходим вокруг да около, — сказала Вика, чеканя каждое слово. — Ты всё время говоришь: «он не справился с управлением», «трасса была мокрая», «байк занесло». Ты рассказываешь эту версию всем: соседям, его друзьям, следователю, себе самой, в конце концов. Ты обернула его смерть в удобную оболочку «несчастного случая», потому что так легче. Легче думать, что его убила случайность, а не он сам. Правда, мам? Так ведь легче, чем признать, что он нас бросил.

Тамара Сергеевна дёрнулась как от пощёчины. Её лицо в один миг из бледного стало пепельно-серым.

— Замолчи, — прошептала она одними губами.

— Нет, — Вика не отступила. Внутри у неё всё дрожало, но она знала — если она сейчас замолчит, этого разговора не случится больше никогда. Всё так и останется гнить под толщей недосказанности, отравляя обеим жизнь. — Я больше не буду молчать. Я устала быть живым памятником «трагически погибшему гонщику». Я устала видеть в твоих глазах ужас каждый раз, когда ты смотришь на мою куртку или слышишь звук мотора. Я устала чувствовать вину за то, что я жива. Мы обе знаем правду, мам. И мы делаем вид, что это не так.

— Я сказала — замолчи! — Тамара Сергеевна сорвалась, вскочив со стула так резко, что планшет с бумагами с грохотом полетел на пол. Из зажима вылетели бланки, белыми птицами рассыпавшись по грязному линолеуму. Она стояла, тяжело дыша, сжав кулаки, и в этот момент была пугающе похожа на саму Вику в минуты ярости. — Ты не знаешь, о чём говоришь!

— Не знаю? — Вика тоже встала. Она была выше, и сейчас, глядя на мать сверху вниз, чувствовала какую-то извращённую, горькую власть. — Я знаю лучше тебя, потому что я, в отличие от тебя, не пытаюсь обмануть саму себя. Я прочитала заключение. Не то, что отдали тебе, с припиской «несчастный случай», а полное, из отдела дознания. У меня ушло четыре месяца, но я его нашла. Ты знала об этом? Знала, что я его читала?

Мать не ответила. Она смотрела на Вику широко открытыми, полными слёз глазами, и её нижняя губа предательски дрожала.

— Не было никакого мокрого асфальта, мам, — продолжила Вика, и её голос, вопреки всему, стал тише. — В тот день было сухо и солнечно. Идеальная погода для покатушек. Не было отказа тормозов. Техническая экспертиза показала, что байк был в полном порядке, отец сам его перебрал за неделю до этого. И «не справился с управлением» — это тоже чушь. Следователь написал это, потому что не нашёл другой причины вменяемой, а самоубийство портит статистику. Но я-то знаю. Я сотни раз проходила тот поворот. Тот самый, «его» поворот. Я знаю его наизусть, каждый камешек, каждый угол наклона. Чтобы войти в него так, как вошёл он — строго перпендикулярно отбойнику, без попытки торможения, на полном газу — нужно было именно такое намерение. Он сам так решил.

В холле повисла такая тишина, что Вика слышала биение собственного сердца — медленное, как погребальный колокол.

Тамара Сергеевна покачнулась и рухнула обратно на стул. Всё её тело обмякло, словно из него вынули стержень. Она закрыла лицо руками, но не разрыдалась — просто замерла, как статуя, погружённая в свою адскую бездну.

— Мы обе это знаем, — произнесла Вика всё так же тихо. — Мы знали это с того самого дня, как нам сообщили. Просто тебе удобнее винить мотоцикл, дорогу, судьбу, бога — кого угодно, только не его. Потому что если признать правду, то придётся признать, что он нас не любил. Не настолько, чтобы остаться. Чтобы бороться. Чтобы попробовать выжить ради нас с тобой. Он выбрал лёгкий путь. Самый эгоистичный и трусливый из всех возможных. Он... сдох, как хотел. На своём железном коне, на полной скорости, ни о чём не жалея, а мы остались здесь разгребать это дерьмо.

— У него был рак... — прошелестела Тамара Сергеевна из-под ладоней. Этот голос был похож на голос маленькой, испуганной девочки, а не заведующей отделением. — Ему оставалось жить два-три месяца. Страшных, мучительных месяцев на таблетках, подключённым к капельницам, с трубками во всех отверстиях. Он бы не смог так. Это была не жизнь.

Рыдание все же неумолимо било по нервам Вики.

— Он позвонил мне за два часа до этого. — Тамара Сергеевна наконец повернулась.— Позвонил и спросил, хорошо ли я помню наш первый год. Как мы жили в той маленькой квартире на Садовой. Как я готовила на одной конфорке. Я ещё удивилась тогда — зачем он спрашивает. Он говорил о прошлом так, как будто проверял, хорошо ли я его запомнила. Как будто...

Она не закончила.

Вика молчала так, как молчат, когда слова не то что не находятся — они есть, но ни одно из них не подходит для этого момента.

— Я не знала тогда, — сказала мать. — Я только потом поняла, что это был. Что это был — тот звонок.

Пауза.

— Я знаю, что у него был рак, — Вика впервые за весь разговор позволила себе жест нежности. Она не обняла мать, но она присела рядом на корточки и осторожно отвела её руки от лица, заставляя посмотреть на себя. — Я знаю. И я не говорю, что он чудовище. Я понимаю, почему он это сделал. Я тоже ненавижу слабость и зависимость. Я тоже предпочла бы сгореть ярко и быстро, чем тлеть годами, превращаясь в обузу. Но, мам... он оставил тебя одну с этим. Он не попрощался по-настоящему. Он не дал тебе шанса побыть с ним до конца, сказать всё, что ты хотела сказать. Он просто сел и уехал. И это — его выбор. Не твоя вина. Не моя. Не мотоцикла. Это его решение.

Тамара Сергеевна смотрела на дочь, по её щекам наконец потекли длинные слёзы. Это было похоже на то, как прорывает плотину, которую строили годами. Она плакала долго, не вытирая лица, не пытаясь взять себя в руки. Вика просто сидела рядом, держа её за холодные, дрожащие пальцы, и молчала. Ей нечего было больше добавить.

— Я знаю, — наконец выговорила мать сквозь рыдания. — Господи, я знаю... Я знала это с самого начала. Каждую ночь я думаю об этом. Каждую ночь я спрашиваю его — почему? Почему он так со мной поступил? Чем я это заслужила? Почему его любовь к скорости и риску оказалась сильнее, чем любовь ко мне? Но я не могу жить с этой мыслью, Вика. Не могу. Она разрывает меня на части. Мне легче ненавидеть байки, эту дорогу, этот проклятый карьер. Мне легче бояться за тебя до потери пульса, чем признать, что человек, которого я любила больше всего на свете, бросил меня, как ненужный груз, по пути в своё героическое небытие.

Она подняла на Вику красные, опухшие глаза.

— Ты так похожа на него. Не только внешне. Характером. Этой чёртовой волей. Этой страстью, поэтому мне так чёртовски страшно. Каждый раз, когда ты заводишь свой мотор, я слышу его. Каждый раз, когда ты опаздываешь домой, я вижу его. Я боюсь, что однажды ты тоже решишь, что жизнь слишком плохая штука, и выберешь быстрый способ всё закончить. Ты же такая же. Такая же цельная в своём безумии. Ты думаешь, я не заметила ту девчонку, которую ты притащила сегодня? Я видела твои глаза, когда ты на неё смотрела. Ты так же смотрела на тот свой разбитый байк после первой серьёзной аварии.  Это пугает.

Вика долго молчала.

— Я не он, мам. Я не уйду. Не так. Не сейчас. У меня теперь есть причина оставаться.

И они сидели в пустом больничном коридоре, держась за руки, пока за окном медленно светало.

////

Адель молчала. Она сидела на кухне, сжимая остывшую кружку, и переваривала услышанное. Вика смотрела в окно — туда, где за ржавым забором уже сгущались сумерки.

— Ты никогда ей этого не рассказывала? — спросила Адель. — Про причину оставаться?

— Она сама поняла, — ответила Вика. — Когда увидела тебя на кухне.

Адель отставила кружку и, прихрамывая, подошла к Вике. Положила ладонь ей на плечо. Вика не обернулась, но её пальцы накрыли ладонь Шайбаковой.

////

Прошла неделя. Адель постепенно привыкала к костылям, которые притащила Ленка, училась ловко маневрировать между колченогими стульями и старым деревянным шкафом. Девчонки из «закрытого чата» постоянно были на связи, Димон пару раз заскакивал занести какие-то чертежи, а Жека стабильно скидывал в личку глупые мемы, окончательно закрепив за Аделью статус «своего человека».

Адель спала глубоко, без сновидений, укутавшись в старый колючий плед на кровати Вики. Вдруг сквозь плотную пелену сна до её плеча донеслось мягкое, но настойчивое прикосновение. Кто-то осторожно, но уверенно тряхнул её.

Адель судорожно вздохнула, приоткрыла глаза и зажмурилась от резкого контраста. На часах смартфона, лежавшего на полу, тускло светились цифры — 05:00. Самый глухой, ледяной предрассветный час.

Над ней тёмным монолитным силуэтом возвышалась Николаева. Она уже была полностью одета в свои неизменные рабочие брюки и плотную куртку, от которой шёл едва уловимый шлейф бензина. Из-под козырька низко надвинутой кепки поблёскивали тёмные, абсолютно трезвые и бодрые глаза.

— Шайбакова, подъём, — шёпотом скомандовала Николаева, чтобы звук не разлетелся по гулкой пустой квартире.

— Николаева, ты издеваешься?.. — пробормотала Адель, пытаясь натянуть плед на нос и спрятаться от этой несправедливости. — Какая гонка в пять утра? Дай поспать, у меня нога сломана.

— Никакой гонки, — Вика осталась непоколебима. Она упрямо убрала руки в карманы куртки и чуть наклонилась к раскладушке. — Вставай давай. Ты кое о чём забыла.

Адель неохотно приподнялась на локтях, щурясь в темноте комнаты и пытаясь разглядеть выражение её лица.

— О чём я забыла?

Вика судорожно дёрнула кадыком, и Адель даже в полумраке заметила, как её уши под кепкой начали предательски розоветь. Николаева отвела взгляд на секунду в сторону окна, борясь со своим фирменным смущением, но тут же упрямо вернула его обратно.

— Ты задолжала мне желание, — негромко отчеканила она.

siatlan тгк