Трещина в броне
Адель слышала, как у неё в ушах шумит кровь. Она вспомнила вчерашний вечер, Вику, её заботу, её тихий голос... И образ парня с протезом, который возник в её голове, никак не вязался с той девушкой, что спала рядом час назад.
Вика молчала неимоверно долго, пока Шайбакова лежала и ждала, что она незамедлительно опровергнет эту ложь, ударит Марьям, если не по роже, то хоть словами... Но та продолжала молчать.
— Что, Николаева, крыть нечем? — Марьям ехидно хмыкнула.
— Я не знала, — сказала та наконец. — Не знала, что Степа сольёт их. Он клялся, что нужно просто сделать шоу.
— «Я не знала», — Марьям ядовито выплюнула эти слова, кривя губы и намеренно искажая голос в издевательской, писклявой пародии. В этом звуке было столько неприкрытого, густого презрения, что Адель в своем углу невольно втянула голову в плечи. — Нашлась тут, блять, праведница. Чистые руки, пустая голова. Ты просто брала пухлые конверты, послушно исполняла всё, что велел «старший», и не задавала лишних вопросов, потому что так было удобнее. А то, что из-за твоего «удобства» люди калечились и вылетали с трассы — ну, это же не твои проблемы, да? Ты просто «работала». Когда же дерьмо предсказуемо всплыло и запахло жареным, Стёпа технично свалил, а ты поджала хвост, сменила район, перевелась в новую школу и натянула маску невинности.
— Я пыталась всё исправить, — вставила Вика.
— Исправить? — Марьям резко подалась вперёд, сокращая дистанцию. — Как именно? Тем, что строишь из себя мать Терезу на минималках? Тем, что читаешь морали малолетка на дворе? Тем, что прячешься в этом гараже и делаешь вид, что твоё прошлое — это не ты? Это так не работает, Николаева. Прошлое всегда дышит в затылок, и рано или поздно оно настигает. Я здесь — живое тому доказательство, и я не дам тебе забыть, кто ты на самом деле.
В гараже снова раздался шаркающий скрип подошв по бетонной крошке пола. Марьям отошла в сторону, вальяжно двигаясь вдоль верстака. Она нарочито небрежно проводила пальцами по идеально разложенному ряду Викиных гаечных ключей и отверток, словно по клавишам пианино.
— Кстати, о карьере, — бросила она через плечо, и её тон внезапно изменился. — Ты так и не раскололась, кто был тот «белый призрак». Смертник, что выскочил наперерез на финальном повороте, когда мы шли под сотню... Он знатно подпортил мне финиш, Николаева. Я своё слово держу — байк твой, ключи бросила, но я хочу знать имя. У кого в этом городе хватило яиц так подставиться под удар ради тебя?
— Это не твоё дело.
— Ой, да ладно тебе. Что ты за него так трясёшься? — Марьям лениво обернулась, и на её лице расплылась широкая, сытая улыбка. — Видно же, что не профи. Траекторию держал дерьмово, байк заваливал коряво, дёргался на прямых, как испуганный первокурсник, но смелости ему, признаю, не занимать. Или безрассудства. Я найду его, Николаева. Рано или поздно — найду. И когда найду...
— Что? — голос Вики понизился. — Что ты сделаешь?
Рыжая неопределенно повела плечом.
— Ничего особенного. Просто поболтаем по душам, — она выделила последнее слово. — Может, этот камикадзе тоже не до конца осознает, с кем связался.
Адель лежала, вцепившись пальцами в край пледа. Она поняла, что девушка говорит о ней; о том, что она была на белом байке; о том, что она вмешалась в заезд. И Вика это скрывает, защищает её.
— Ты никого не тронешь, — сказала Николаева.
— А то что? — Марьям резко вздернула острый подбородок, после чего в её глазах недобрым огнем вспыхнул азарт. Она сделала полшага навстречу, шумно втянув носом воздух. — Снова прочитаешь мне унылую лекцию о морали? Начнешь втирать про честный спорт? Или, может, вспомнишь былые времена, когда мы вместе, по локоть в одном и том же дерьме сидели на этих карьерах?
— А то я не посмотрю на то, что ты отдала байк, — Николаева сложила руки на груди. — Я найду способ сделать так, что тебя к трассе даже на пушечный выстрел не подпустят. Ни в этом городе, ни в соседних. Связи есть, ты это знаешь не хуже меня.
Вика сделала шаг вперед.
— А еще я вспомню всё, чему меня учил Стёпа, — она вплотную подошла к Марьям, возвышаясь над ней темной тенью. — Вспомню все те «грязные приемы», о которых ты только что так сладко пела. И поверь мне, если я решу поиграть в «старую Вику»... тебе не понравится финал. Ты не то что до ворот своего бокса — ты до ближайшего перекрестка целой не доедешь.
Во время непредвиденной паузы Марьям всматривалась в лицо собеседницы, пытаясь найти там блеф, но видела лишь холодную решимость человека.
— Ладно, — наконец выдавила Марьям, отступая на шаг и вскидывая руки в притворном жесте примирения. — Остынь, Николаева. Я готова забыть про твоего «призрака» и не копать под него... но только если ты дашь мне реванш. На моих условиях.
Вика опустила руки, убирая их с груди, и глубоко зарылась пальцами в карманы рабочих брюк.
— Тебя за воротами кто-то ждет? — внезапно спросила она.
— Нет, — Марьям на секунду растерялась, сбитая с толку резкой сменой темы. — Я сама. А что, соскучилась по приватности?
— Удивительно, — Вика ухмыльнулась, — как ты, Садыкова, не боишься просто не выйти отсюда. В нашем ГСК под утро тишина мёртвая. Ни одной живой души вокруг на пару километров. Закатаю в бетон под полом — никто и не почешется.
Марьям замерла на мгновение, но тут же прыснула в кулак, заходясь нервным, едким смешком.
— Ой, да не строй ты из себя отбитую гопоту. — Марьям панически попыталась вернуть лицу прежнее наглое выражение. — Нашла кого пугать... Закатает она. Я тебя с пелёнок знаю, Вик. Ты у нас правильная до тошноты, аж зубы сводит. Если и бухаешь, то исключительно по праздникам, в глухом одиночестве и строго по расписанию, чтобы, не дай бог, завтра рука с гаечным ключом не дрогнула. Ты даже шмаль у пацанов отбираешь и лекции им читаешь о вреде для здоровья, как мамочка... Кстати, может, вернёшь уже мою заначку? — Марьям прищурилась, вызывающе вскидывая подбородок и делая шаг вперёд. — Мне, если ты вдруг забыла, восемнадцать есть уже. Я теперь официально большая девочка и имею полное право портить себе лёгкие без твоего душного надзора.
Вика смотрела на неё в упор, абсолютно не двигаясь.
— Тебе еще не надоело? — девушка поморщилась, словно от зубной боли. — Торчать — это не эталон крутости, Марьям. Это просто медленный способ превратиться в овощ.
— А мои шлюхи говорят — эталон, — рыжая заулыбалась во все тридцать два. Она развязно покачнулась с пятки на носок, ловя кайф от собственной дерзости.— Знаешь, какими податливыми они становятся после дозы? Пластилин, делай что хочешь. А долбиться на байке под кайфом — это вообще улет, Николаева. Попробуй как-нибудь со своей клыкастой... Хотя, глядя на неё, я невольно задумываюсь: а не сменила ли ты напор? Вариант, что это тебя со свистом выдалбливают в матрас, больше не кажется мне таким уж абсурдным. Судя по тому, как ты вокруг неё прыгаешь, ты знатно размякла.
Вика ощущала, как под ребрами, закипает ярость, от которой перехватило дыхание.
— Ты мерзкая, Марьям. Гнилая до самых костей, — Вика чеканила слова, чувствуя, как внутри всё сворачивается от тошноты. — Снизу доверху проспиртованная и сторчавшаяся дрянь. Никакого реванша не будет, забудь это слово. Ты сейчас вообще не в том положении, чтобы диктовать мне хоть какие-то условия или открывать свой грязный рот. Считай, что легко отделалась.
Марьям не шелохнулась. Напротив, она медленно облизнула губы, глядя в глаза напротив.
— Вот как? Значит, гордость превыше всего? — рыжая наклонила голову набок. — Ну ладно, тогда я с чистой совестью начинаю охоту на твоего «белого призрака». Знаешь, мне бы даже больше понравилось, будь это девчонка. Ебать мужиков в этом городе — сомнительное удовольствие, никакого азарта, их приходится просто дырявить, пока не заскулят. А девки... они ломаются куда изящнее. Я найду её, Николаева. И поверь, когда я закончу, она будет молить о том, чтобы ты её никогда не встречала.
Вика замерла. В гараже воцарилась такая тишина, что было слышно, как Адель за стеллажами перестала дышать.
Николаева смотрела на Марьям и видела перед собой не человека, а бешеную псину, которая уже почувствовала запах крови. Она понимала: рыжая не блефует. Она действительно пойдёт по следу.
— Что за условия? — наконец вытолкнула из себя Вика.
Марьям победно оскалилась, обнажая зубы в хищном оскале. Она подошла вплотную, обдавая собеседницу запахом гари и дешёвого кайфа.
— Всё просто, Николаева. Старая добрая классика. Гонка на заброшенном мосту через карьер. Знаешь тот участок, где бетонный пролёт обрушился? Метров семь пустоты, а внизу — только битая арматура и острые камни. Нужно перепрыгнуть разрыв на полной скорости. Только ты и я, без твоих шестёрок. Выживешь — я забываю имя твоего «призрака» навсегда. Сдохнешь... ну, на одного правильного механика в этом мире станет меньше.
Вика стояла неподвижно, и только желваки на её лице ходили ходуном. Внутри всё клокотало от ярости и бессилия — Марьям била по самому больному, по Адель, которая сейчас лежала в нескольких метрах от них и наверняка слышала каждое слово об этом смертельном прыжке.
— Семь метров, — глухо повторила Вика. — Ты же понимаешь, что это билет в один конец? Мост дышит на ладан, там опоры рассыпаются.
— А я и не говорила, что будет легко, Николаева, — Марьям подалась вперед. — Или ты зассала? Твой человек стоит того, чтобы рискнуть шеей, или ты только языком горазда защищать?
Вика сжала кулаки так, что ногти до крови впились в ладони. Она посмотрела на Марьям — на этот живой труп, который тянул её за собой в могилу. Выбора не было. Если она откажется, Марьям устроит охоту на Адель, а если согласится... был шанс закрыть этот вопрос навсегда.
— Я наберу тебе, Марьям, — Вика процедила это сквозь плотно сжатые зубы, едва сдерживаясь, чтобы не схватить ту за горло прямо сейчас. — Наберу и дам ответ. Проваливай.
Марьям замерла на пороге, закидывая кожанку на плечо. Девушка обернулась, и на её губах расплылась торжествующая ухмылка.
— Надо же, — она коротко хохотнула. — Номер мой всё еще хранишь, Николаева? Неужели в «избранном»? Приятно знать, что я до сих пор занимаю столько места в твоей голове.
Садыкова подмигнула Вике, напоследок обдав её взглядом, полным гадкого азарта, и вышла в утро.
Николаева стояла неподвижно, глядя в пустой проём, пока звук не растворился окончательно. Она медленно выдохнула, это больше походило на стон. Руки, спрятанные в карманах брюк , мелко дрожали от неконтролируемой ярости, которая теперь, в тишине, начала душить её изнутри.
Адель лежала на раскладушке, боясь сделать даже мимолетный вдох. Она кожей ощущала эту наэлектризованную неподвижность Вики посреди гаража.
Внутри боролись два порыва. Отчаянно хотелось сбросить колючий плед, встать, наплевав на боль в сломанной ноге, подойти со спины и обнять. Вцепиться пальцами в жесткую ткань куртки, уткнуться носом в лопатки и забрать хотя бы часть дрожи. Но свинец сковал тело. Парализовал страх, потому что прямо сейчас, под эти едкие высказывания Марьям, Адель осознала: она совершенно не знает Вику.
Шайбакова лежала, зажмурившись, и ждала. Всем своим существом ждала, что Вика сейчас обернется. Что она рявкнет, разобьет кулаком стену, выплюнет встречные обвинения. Что она всё опровергнет, растопчет слова Марьям, назовет их бредом обдолбанной сумасшедшей.
Внезапно этот застывший воздух разрезал хриплый, лишенный всяких интонаций голос Вики:
— Ты не спишь. Уже минут пять как.
Адель вздрогнула, выдав себя с потрохами. Она знала, что нужно подняться и посмотреть в глаза человеку, которого она, как ей казалось, знала, а теперь узнавала заново.
Сделав над собой усилие, Шайбакова наконец перевернулась на спину. В полумраке она увидела Вику. Та так и стояла посреди пустого бетонного пространства и неотрывно смотрела на неё. Руки глубоко запрятаны в карманы, плечи опущены.
— Слышала?
— Слышала, — прошептала в ответ Адель.
Вика не шевельнулась, лишь желваки на её бледном лице заходили чуть быстрее.
— Всё? Или...
— Всё, — Адель отсекла окончание фразы, не дав Вике возможности спрятаться за недомолвками.
Николаева закрыла глаза, плечи ее опустились. На долю секунды показалось, что она сейчас рухнет прямо на холодный пол.
Адель смотрела на неё сквозь полумрак, чувствуя, как внутри всё сжимается от нелогичного желания услышать твердое «нет». Ей хотелось, чтобы Вика рассмеялась, разозолилась, разбила что-нибудь, назвала Марьям лживой тварью. Что угодно, лишь бы не эта мертвая, признающая поражение тишина.
— Это правда? — наконец вытолкнула из себя Адель.
Вика долго не открывала глаз. Она стояла, запрокинув голову к гудящей лампе, Адель видела, как судорожно дергается её кадык.
— В общих чертах.
— Ты... — Шайбакова сглотнула ком, подступивший к горлу. — Ты согласишься на реванш.
Вика замерла.
— Что?
— Я слышала ваш разговор от самого первого до самого последнего слова, — Адель приподнялась на локтях, наплевав на стреляющую боль в загипсованной ноге. Она неотрывно смотрела на тёмную фигуру Николаевой, ловя каждый силуэт. — Ты не стала посылать её к чёрту, когда она озвучила этот сумасшедший прыжок через мост. Ты не ударила ее и не высмеяла этот бред. Ты просто... заткнулась, а после попросила время на ответ.
Вика молчала. Отворачиваться теперь было бессмысленно — Адель видела её насквозь.
— И ты собираешься ответить «да», — продолжала Адель. — Потому что считаешь, что это единственный способ закрыть вопрос.
Вика повернулась к ней полностью. Весь её силуэт, очерченный тусклым желтым светом, казался монолитным, но руки, которые она снова засунула в карманы уже куртки, продолжали судорожно сжиматься в кулаки.
— Ты очень умная девочка, Шайбакова.
— Не надо называть меня девочкой, — отрезала Адель. — Мне почти восемнадцать.
— Адель...
— Нет! — Адель резко вскинула ладонь, заставляя Николаеву замолчать.
Она начала тяжело, упрямо подниматься на ноги. Плед соскользнул на грязный бетонный пол, обнажая её тонкую фигуру. Игнорируя сковывающее неудобство громоздкого гипса, глухую, стреляющую боль в травмированной ноге и собственную тотальную неустойчивость, Адель выпрямилась. Ей пришлось опереться ладонью о край шершавого стеллажа, чтобы не рухнуть обратно, но взгляд её оставался ровным и колючим. Она смотрела на Вику сверху вниз, и в этом полумраке гаража казалась пугающе взрослой.
— Ты не будешь этого делать, потому что это конченый идиотизм! — бесцеремонно продолжила Адель, её голос поднялся на полтона, начиная вибрировать от с трудом сдерживаемой ярости. — Потому что семь метров над карьером на мосту, который «дышит на ладан» — это не гонка, это суицид с красивым названием. Потому что Марьям не выполнит условий, даже если ты выживешь. Потому что...
— Потому что ты боишься, — сказала Вика.
Адель онемела, воздух застрял в груди, словно ей физически прилетел удар в грудную клетку. Она смотрела на Вику — на этот непробиваемый кусок гранита, у которого чувство самосохранения, видимо, атрофировалось вместе со способностью доверять людям.
— Да, — выдохнула Адель, и её пальцы так сильно впились в деревянную полку стеллажа, что под ногтями поползла краска. — Да, Николаева, я боюсь! Представляешь? Нормальные живые люди вообще имеют свойство бояться, когда кто-то, кто им дорог, собирается размазать свои мозги по бетонным плитам старого карьера.
Вика молчала, давая автономию на слова.
— Это, по-твоему, делает меня трусихой? Или это, блять, делает меня человеком, которому просто не плевать на то, что с тобой случится?!
— Адель, это не твой вопрос.
— Ещё как мой, — она уже не пыталась говорить тихо. — Потому что именно из-за меня всё это произошло. Потому что именно я выехала на тот старт, именно я встала поперёк трассы, именно меня она ищет. Ты не можешь рисковать жизнью ради меня, Вика! Ты просто не можешь.
Она сделала шаткий, отчаянный шаг вперед, едва удерживая равновесие. Тяжелый медицинский гипс с шаркающим звуком проехался по бетонной крошке пола. Адель дышала так, словно ей не хватало кислорода, но взгляд её намертво пригвоздил Вику к месту.
— Ты не сделаешь из меня причину своей смерти, — уже тише, но с какой-то вибрирующей плотностью добавила Адель.
— Значит, что ты предлагаешь? — Вика скрестила руки на груди. Её голос заледенел, сорвавшись в мертвую тональность. — Отдать тебя Марьям? Пусть она «поговорит» с тобой по душам, как она выразилась?
— Я не собираюсь никуда прятаться от Марьям, — огрызнулась Шайбакова.
— Адель.
— Слушай меня же меня, — Адель заговорила лихорадочно и быстро, слова пулеметной очередью выскакивали из неё раньше, чем она успевала их хоть как-то обдумать или взвесить. — Я не хрупкая китайская ваза, Николаева! И я не стеклянная! Слышишь ты меня или нет? Перестань обращаться со мной так, будто я рассыплюсь в мелкую крошку от первого же жесткого прикосновения к реальности! Марьям — это просто человек, а значит, у неё есть слабые места и страхи. С ней можно договориться, можно найти на неё выход через отца, можно слить её ментам, можно...
— Можно что? — Вика сделала резкий шаг вперед, окончательно выходя из тени стеллажей под косой луч света.— Ты понятия не имеешь, с кем пытаешься играть в дипломатию. Люди вроде неё не знают слов «договориться». Они знают только силу. И если я не покажу ей эту силу на мосту — она сожрет тебя и даже не поперхнется.
— Да откуда тебе знать, что она сделает?! — в тон Вики сорвалась Адель. — Она обычная девка, которая берет тебя на слабо, а ты ведешься как малолетка!
— Я знаю Садыкову с восьми лет! — Вика наконец сорвалась на крик, и её глубей голос, лавиной обрушился на стены гаража. Это было настолько дико и неожиданно, что Адель осеклась на полуслове, так и замерев с открытым ротом.
Николаева никогда не орала. Она могла цедить сквозь зубы самый изощренный мат, могла разговаривать так, что у собеседника кровь в жилах стыла, но этот внезапный сорванный хрип был чем-то запредельным.
В гараже воцарилась оглушительная, вакуумная тишина, в которой снова стало слышно только треск лампы под потолком.
— Я не говорю, что ты хрупкая, — продолжала Вика уже намного тише, тяжело выдыхая остатки душившей её ярости. Она опустила голову, прикрыв глаза рукой. — Я видела тебя на том гребаном аэродроме. Видела, как ты летела, как заваливала байк, как поднималась из грязи. Ты не хрупкая, Адель. Ты, может быть, вообще одна из самых живучих и нехрупких людей, которых я в своей жизни встречала. Но Марьям... — это совсем другое. Она не станет играть с тобой по правилам. У неё вообще нет никаких тормозов и никаких понятий. Она ударит в спину, ударит снизу, подставит, сделает максимально больно и грязно. И я не собираюсь, слышишь, не собираюсь давать ей даже малейшего шанса до тебя добраться.
— Тогда пусть она приходит ко мне, — Адель упрямо вздернула подбородок, хотя по её бледной шее крупными каплями катился холодный пот. Она перенесла весь вес на здоровую ногу, до хруста сжимая пальцами край стеллажа, чтобы не выдать дрожь в коленях. — Пусть попробует, Вик. Я не буду прятаться по углам. Если она хочет проблем — я ей их устрою.
— Ты сейчас стоишь на одной ноге, в гипсе, посреди заваленного хламом гаража на самом отшибе промышленного квартала, — Вика посмотрела на неё без капли прежней злобы. — Ответь мне честно, Шайбакова: какую именно битву ты планируешь давать Марьям? На костылях её забивать будешь?
Адель открыла рот, готовая выдать очередную гневную тираду, но воздух словно выкачали из легких. Она растеряла все аргументы.
— Это нечестно, — глухо сказала позже, и её пальцы бессильно соскользнули с деревянной полки стеллажа.
— Жизнь вообще дерьмовая и нечестная штука.
— Не надо цитировать мне эти заезженные цитаты из статусов. Я серьёзно, Вика.
— Я тоже серьёзно, — Николаева глубоко вздохнула и со стоном потёрла переносицу испачканными в мазуте пальцами, оставляя на коже темный след. — Послушай меня внимательно. Я не говорила, что уже всё решила. И я не подписывала себе приговор. Мои слова Марьям были простыми: «Я тебе наберу». Всё. Это значит только то, что сейчас — девять утра, гонка еще не назначена, и никакого окончательного ответа с моей стороны пока нет. А ты... ты уже устроила мне здесь показательный судебный процесс с приговором за решение, которое я, блять, ещё даже не принимала.
Адель снова замолчала. На этот раз пауза растянулась, став осязаемой. Она переводила взгляд с испачканных в мазуте пальцев Вики на пустой проем, где еще недавно стояла Марьям, и внутри нее шел скорый, мучительный подсчет рисков.
— Но ты думаешь об этом как о реальном варианте, — беззвучно произнесла она.
Николаева отвернулась, разрывая их затянувшийся зрительный контакт. Ей нужно было занять руки, спрятаться за каким-то привычным, бытовым действием. Она сделала шаг к заваленному чертежами и деталями верстаку, взяла старый граненый стакан с давно остывшим, черным чаем. Сделала один короткий глоток, и её лицо судорожно перекосило — с таким видом, словно в стакане был не копеечный цейлонский чай, а чистый яд.
— Я думаю о нескольких вариантах, — глухо отозвалась Вика, не оборачиваясь и продолжая изучать темное дно стакана. — И если тебе от этого станет легче, Шайбакова, то ни один из этих вариантов мне особенно не нравится. Каждый из них — дерьмо разной степени паршивости. И за каждый придется платить.
Адель внимательно вглядывалась в напряженную спину, в эти острые лопатки, обтянутые кожанкой. Каждое слово Николаевой весило тонну, но среди этого свинца Адель умудрилась нащупать спасительную зацепку.
— Значит, ты ещё не приняла окончательное решение.
Вика поставила стакан обратно на верстак. Стекло громко звякнуло о металлическую линейку. Она наконец повернула голову, устало глядя на Адель из-под козырька кепки.
— Я ещё не решила, — подтвердила она. — Я умею думать перед тем, как прыгать, Адель. Даже если этот прыжок кажется неизбежным.
Шайбакова почувствовала, как невидимый обруч, стягивавший её грудную клетку последние полчаса, немного ослаб.
— Хорошо, — выдохнула Адель, устало прислоняясь спиной к прохладной стене и чувствуя, как силы окончательно покидают её измученное тело.
Вика удивленно вскинула одну бровь, и на её бледных губах появилась легкая, непривычно мягкая усмешка.
— Хорошо? — переспросила она, наклонив голову набок. — Ты только что обвиняла меня во всех смертных грехах, шила мне суицидальные наклонности и собиралась драться на костылях. И теперь тебе просто «хорошо»?
— Именно.
Вика вдруг хмыкнула, задумчиво качнув стакан в руке и наблюдая за тем, как темная, маслянистая жидкость оставляет разводы на граненых стенках.
Адель внимательно посмотрела на неё, ловя каждое движение, но Николаева уставилась куда-то в сторону, методично изучая взглядом ровный ряд гаечных ключей на магнитной ленте вдоль стены.
— Вика, — негромко позвала Адель.
— Что, — Николаева даже не повернула головы, лишь сильнее сжала пальцами стекло.
— Посмотри на меня.
Повисла короткая пауза. Секунда. Две. Вика все-таки пересилила себя, шумно выдохнула и неохотно повернулась лицом к раскладушке. Из-под низко надвинутого козырька кепки её взгляд казался загнанным и колючим, но Адель не отвела глаз.
— Я не собираюсь позволять тебе умереть ради меня, — отчетливо произнесла Адель. — Слышишь, Николаева? И не потому, что я напридумывала себе кучу сказок, будто ты обязана жить ради меня, или потому, что я считаю себя пупом земли и кем-то важнее твоей собственной жизни. А просто потому... — она запнулась, подбирая правильные слова, чтобы они не прозвучали дешево. — Потому что если ты всё-таки полетишь с этого грёбаного моста — это уже ни хрена не исправить. Нельзя потом переиграть. Нельзя вернуть. И я не хочу жить, зная, что это из-за меня.
Николаева не двигалась, не перебивала и даже не моргала, впиваясь своими темными, нечитаемыми глазами прямо в зрачки собеседницы. Под этим тяжелым взглядом Адель мгновенно стало не по себе.
— Ты слишком много думаешь о том, что будешь чувствовать ты, — негромко произнесла наконец Вика, нарушая эту звенящую паузу.
Адель растерялась, показалось, что она ослышалась.
— Что?
— Ты сказала: «Я не хочу жить, зная, что это из-за меня», — Вика чуть наклонила голову набок, отчего косой луч света подчеркнул резкую линию её челюсти. — Понимаешь, о чём я? Весь этот твой красивый монолог — он ведь на самом деле не про меня. Он про тебя.
— Это... Это не так. Я не...
— Я не в претензии, Шайбакова, — Вика слабо усмехнулась одними уголками губ, заметив, как та вспыхнула. — Мы все эгоисты в своей заботе. Это нормально.
Такая формулировка Адель не нравилась.
— Я не хочу, чтобы ты умирала, — раздражённо сказала Адель. — Это тоже про меня?
Вика не ответила сразу. Она перевела взгляд на стакан, провела пальцем по ободку и лишь потом тихо произнесла:
— Это немного про нас обеих.
После этих слов в гараже повисла длинная тишина.
Вика, заметив, как Адель опустила голову, искренне подумала, что этот изматывающий разговор наконец-то окончен, но Адель внутри всё ещё горела.
— Грамотно ты с темы съехала, Николаева, — Адель упрямо вскинула голову, и её голос, хоть и сорванный, прозвучал с отчетливой насмешкой. — Просто виртуозно. Включила психолога, выдала красивую фразу, а теперь делаешь вид, что разговор закрыт? Не надо переводить стрелки на дежурные термины и раскладывать меня по полочкам, чтобы просто не отвечать прямо.
По Вике было видно, как ей чертовски не хочется продолжать этот сеанс выворачивания душ наизнанку.
— Стоп, — девушка подняла руки в примирительном жесте. — Слушай меня внимательно. Мне нужно подумать, хорошо? Мне нужно просто сесть и подумать. Одной, с абсолютно холодной, сухой головой, без твоих истерик и без моих старых призраков. Я наберу Марьям завтра. Или вообще не стану ей звонить. Но то, что случится дальше — это исключительно моё решение, Адель. Моё. Понимаешь ты это или нет? Это моя ответственность.
Адель так сильно стиснула зубы, что в ушах зашумело, а челюсть свело тупой болью.
— Ты не моя мать, — жестко отрезала Вика, добивая. — И мы не... — она внезапно осеклась, подавившись окончанием фразы.
В ту же секунду в гараже воцарилась оглушительная пауза. Адель затаила дыхание, не сводя взгляда с Викиного лица.
— Что? — тихо спросила она, чувствуя, как сердце делает болезненный кувырок где-то в горле. — Что ты хотела сказать, Вик?
— Ничего, — Николаева резко отвернулась к верстаку, судорожно хватая со стола первую попавшуюся деталь, лишь бы занять руки.
— Договаривай, — Адель упрямо подалась вперед, проигнорировав то, как гипс неприятно потянул травмированную мышцу. — Не смей съезжать. Договаривай.
Вика через силу развернулась обратно. Под низко надвинутым козырьком кепки в её глазах промелькнул целый вихрь.
— Мы — что? — спросила Адель тихо.
— Мы не разговаривали, — выговорила наконец Вика. Это далось ей явно тяжело — не фраза сама по себе, а то, что стояло за ней. — Мы не разговаривали об этом. Вообще, ни разу, а значит, ты не можешь требовать от меня того, на что ещё не получила права.
Молчание. Очень долгое молчание.
— Понятно, — сказала Шайбакова наконец.
— Адель... — Вика сделала полшага вперед, и в её голосе впервые за утро звякнула нерешительность.
— Нет, я услышала и поняла.
— Не злись.
— Я не злюсь.
— Ты злишься, — Вика нахмурилась, упрямо всматриваясь в её лицо и пытаясь поймать уходящий контроль.
— Я не злюсь, Вика! — Адель резко выдохнула, чувствуя, как кислород со свистом покидает лёгкие. — Я просто... — она внезапно запнулась, судорожно потёрла переносицу и поморщилась, пытаясь унять подкатывающую к горлу ментальную тошноту. — Я просто искренне не понимаю, что тебе от меня нужно. То «побудь рядом», то «это моё решение», то... Ты хочешь, чтобы я молчала и ждала? Отлично. Я могу молчать. С сегодняшнего дня слова из меня не вытянешь, но тогда, будь добра, не спрашивай, почему я сижу здесь с таким лицом.
Вика смотрела на неё несколько секунд, за которые Адель успела мысленно проклясть и этот гараж, и этот день, но потом, совершенно неожиданно для Шайбаковой, в самом уголке плотно сжатого рта Вики что-то дрогнуло. Тень ухмылки? Или секундная капитуляция перед чужим упрямством?
— С каким лицом? — с какой-то странной, хриплой интонацией спросила она.
— С каким надо, — отрезала Адель, упрямо заворачиваясь в плед по самый подбородок.
— Уточни, Шайбакова. Я механик, я не понимаю намёков. Какое оно — «какое надо»?
— Вика.
— Адель.
Они замерли, неотрывно глядя друг на друга сквозь тусклую, звенящую полутьму бокса.
— Я скажу тебе, каким будет мой ответ для Марьям, — сказала вдруг Вика.
Её голос мгновенно изменился. Он не стал мягче, в нём не появилось сопливой нежности, и жесткости тоже не прибавилось. Он просто стал... иным.
— Когда решу, тогда и скажу. Первой. И сделаю это не потому, что ты сейчас устроила мне здесь допрос или получила на это официальное право голоса. А просто потому что... — Николаева запнулась на полуслове, — потому что ты, судя по всему, теперь хрен уйдёшь из моей головы, пока я тебе этого не скажу.
Девушка отвернулась, натягивая козырёк кепки едва ли не на самые глаза, чтобы Адель ни в коем случае не заметила, как стремительно краснеют её уши в этой внезапной тишине гаража.
Адель молчала, потому что это ломит и раздражительность улетучились.
— Это единственная причина? — спросила Адель.
Вика не повернулась.
— Нет, — коротко бросила она.
Адель опустилась обратно на край раскладушки. Громоздкий белый гипс неудобно упёрся в холодный пол, но она даже не обратила на это внимания. Её взгляд был прикован к Вике.
Николаева так и осталась стоять посреди своего бетонного королевства. Сделав пару шагов назад, она тяжело прислонилась спиной к верстаку и привычно скрестила руки на груди. Вика долго, мучительно долго смотрела куда-то в дальний угол гаража.
Секунды тянулись, Адель не торопила. Она понимала: прямо сейчас внутри Вики со скрипом проворачиваются те самые заржавевшие шестерёнки, которые годами удерживали её тайны под замком.
— Отец тогда ещё был жив, — начала Вика наконец. — Но мы уже знали.
— Что знали?
— Про диагноз, — Вика выговорила это на одном коротком выдохе. Она по-прежнему упорно смотрела мимо Адели, куда-то в бетонную пустоту у себя под ногами. — Рак. Последняя стадия, неоперабельный. Нам тогда выдали целую стопку бумаг с красивыми медицинскими терминами, за которыми прятался один простой факт: отец гниет изнутри. Врачи в нашей районной поликлинике сразу умыли руки. Сказали, мол, готовьтесь. Но в областной дали надежду. Ну, как надежду... Назвали прейскурант. Можно попробовать экспериментальную химию, можно достать импортные препараты, можно податься на квоты, которые нужно ждать годами, или везти в клинику в Германии. Схема была простая: чем больше денег заносишь в кассу, тем дольше он дышит. Каждый месяц жизни имел свою конкретную стоимость в рублях. Может, протянул бы год. Может, два. Если очень сильно повезет — пять. Но на эти «если повезет» требовались такие суммы, каких в нашей семье отродясь не водилось. Мы бы этот долг и за три жизни не выплатили.
Адель сидела неподвижно, боясь даже пошевелиться, чтобы не спугнуть эту внезапную откровенность. Колючий плед казался невыносимо тяжелым.
— Мать тогда пахала на двух работах, без выходных, в какие-то дикие ночные смены, — продолжала Вика. — Она приходила домой мертвая. Проваливалась в сон на пару часов прямо в одежде, а потом снова уходила. Я видела, как она сгорает у меня на глазах. Буквально за пару недель постарела лет на десять, кожа обтянула скулы. Помню, как у неё тряслись руки, когда она сидела на кухне и перебирала эти бесконечные квитанции, счета из аптек, выписки. Она пыталась складывать цифры, а они не складывались. Вообще никак. А отец..
Девушка шумно втянула носом воздух.
— Отец уже тогда всё для себя решил, — наконец выдавила Вика, в её интонации звякнула злость. — Он ведь у меня гордый был. Упрямый, как сто чертей. Настоящий мужик, блять. Он не говорил об этом вслух, не ныл, но я всё видела по его глазам. Этот его взгляд... пустой, обращенный куда-то внутрь себя. Он просто не хотел, чтобы мы из-за него продавали последнее. Не хотел, чтобы мы оставались на улице, влезали в кабалу к банкам и в долги, которые в итоге нас же сожрут и похоронят под этим гаражом. Он хотел просто... тихо уйти. Закрыть глаза и перестать быть для нас обузой.
— Но ты не могла это принять.
— Не могла, — Вика горько усмехнулась. — Я же мелкая была тогда. Малолетняя дура с комплексом спасателя. Мне казалось, что мир устроен просто: если я вывернусь наизнанку, если достану эти проклятые бумажки и докажу ему, что мы вывозим, что мы справляемся — он передумает. Жить останется, понимаешь? — Она сглотнула, на секунду прервавшись, и сильнее прижалась затылком к верстаку. — И вот тогда в моей жизни появился Саня.
Адель отчетливо увидела, как при одном этом коротком имени лицо Вики мгновенно закаменело. Вся краска смущения, которая только что проступала на её щеках, сошла, оставив мертвенную, серую бледность. Черты лица стали жёстче, суше, углы рта заострились. Николаева словно физически провалилась на шесть лет назад, прокручивая в голове ту самую роковую встречу и заново проживая каждую секунду своего личного ада.
— Он тоже гонял, — продолжала Вика. — Из «старой гвардии», знаешь, из тех отбитых, кто держал карьеры ещё на стыке девяностых и нулевых. В тусовке его имя весило много, его знали все до единого. Официально он крутил дела вокруг «дружеских ставок» на треке, а по факту под его крылом работала целая подпольная сеть тотализаторов со своими жесткими правилами. Саня подошёл ко мне сам — выловил прямо у гаражей. Сказал, что хорошо знал моего отца в молодости, уважает его и искренне хочет помочь нашей семье. Тон такой подобрал... спокойный, мягкий, по-отечески заботливый. «Ничего криминального, — говорил он мне тогда, улыбаясь. — Просто выйдешь пару раз на заезд, придержишь темп на прямых, дашь фору нужному человеку ради красивой картинки. Для зрелищности, понимаешь? Чтобы люди охотнее деньги ставили. Я заплачу, и заплачу хорошо». Он выглядел как единственный адекватный взрослый, который протянул руку в самый темный момент. И я... я, блять, уши развесила. Согласилась сразу же, даже не дослушав условия.
Вика закрыла глаза, её ресницы мелко задрожали.
— Я ведь свято верила, что совершаю подвиг. Думала, что иду на преступление ради благого дела, что спасаю своего отца от могилы. А на самом деле...
— Что — на деле? — шёпотом переспросила Адель, чувствуя, как внутри всё заледенело. Из открытого дверного проёма бокса тянуло утренней сыростью, но ей казалось, что этот могильный холод исходит от самой Вики.
— На деле я просто стала пешкой, — голос Вики опустился до шелеста. — Обычным расходным материалом, который пустили в оборот. Поначалу всё казалось безопасным. Я выходила на старт, держала темп, а в нужный момент чуть сбрасывала газ на прямых, аккуратно заваливала поворот и пропускала пару заранее утверждённых байков вперёд. Обычное шоу. Саня исправно платил, отсчитывая новенькие, пахнущие краской купюры прямо в салоне своей машины. На эти деньги я покупала отцу дорогие импортные ампулы, которые невозможно было достать по квотам. Мать, когда видела эти упаковки, бледнела и трясущимися губами спрашивала, откуда у четырнадцатилетней девчонки такие суммы. А я врала. Смотрела ей в глаза и хладнокровно вешала лапшу про то, что мужики с карьера уважают отца, скинулись всей тусовкой, открыли какой-то фонд помощи... Она верила. Или ей просто слишком сильно хотелось верить, чтобы не сойти с ума от безысходности.
Вика судорожно перевела дыхание.
— А потом Саня по наводке Степы закономерно попросил больше. Притормаживать ему стало скучно, ставки выросли, зрители требовали мяса. Он вызвал меня к себе и буднично, между делом, сказал, что в следующем заезде нужно не просто слить позицию, а жёстко подрезать лидера на внутреннем радиусе поворота. Создать аварийную помеху, чтобы человек гарантированно вылетел с трассы в кювет. Я тогда впервые за всё время заартачилась. Посмотрела на него и наотрез отказалась. Сказала, что в такие игры не играю. Саня даже бровью не повёл. Спокойно так кивнул, улыбнулся по-отечески и сказал: «Ладно, малая, остынь. Не хочешь — не надо, заставим другого». Он вообще не стал настаивать. Никаких угроз, никакого прессинга. Я тогда подумала, что легко отделалась... А ровно через неделю случился тот самый заезд с Ковалем.
— Ты в нём участвовала? — спросила Адель.
— Нет, — Вика наконец подняла голову и посмотрела на Адель. В её глазах плескалось такое беспросветное отчаяние, от которого по коже побежали мурашки. — В том-то и весь пиздец, Адель. Я не участвовала. Меня вообще не было на треке в тот день. Я сидела дома, у постели отца, и меняла ему холодные компрессы. Но Саня... Саня оказался намного умнее, чем я думала. Он просто использовал моё имя, собрал ребят перед стартом и за кулисами сказал им, что я в деле. Что траектории согласованы со мной, что Николаева всё схватила и одобрила, что это наш общий план. И они поверили. Мой авторитет на карьере тогда был непререкаемым, меня считали Саниной правой рукой. Он ведь, если честно, не хотел никого убивать или делать инвалидом. Он задумал лёгкий, контролируемый инцидент, банальный занос, чтобы коэффициенты на тотализаторе поплыли в нужную сторону, и он смог сорвать банк. Но в подпольных гонках ничего нельзя проконтролировать. На финальном повороте что-то пошло не так. Покрытие было хреновым, колесо байка заблокировало, и Лёха вылетел с трассы на полной скорости. Прямо в груду бетонных блоков.
Девушка резко замолчала.
— Его байк разбился вдребезги, восстановлению не подлежал, просто груда искореженного алюминия, — сквозь зубы закончила Вика. — А сам Лёха... Лёха потерял правую руку по самый локоть. Хирурги в больнице даже собирать ничего не стали, просто ампутировали остатки. Парень в девятнадцать лет навсегда лёг на диван, а вся тусовка до сих пор уверена, что эту схему нарисовала и благословила я.
В боксе снова стало слышно монотонное гудение лампы, разбивающее тишину. Пальцы Вики начали мелко дрожать. Заметив это, она с такой силой сжала их в кулаки, что костяшки побелели, а ногти до крови впились в ладони, оставляя на коже багровые полумесяцы.
— Лёха был моим другом, — выдавила Вика. — Не просто напарником по треку, с которым перекидываешься парой фраз перед стартом. Настоящим другом. Он был старше меня на три года, приглядывал за мной, когда я только пришла к Сане. Помогал мне сцепление настраивать, делился инструментом, когда у меня своего не было. И он... он один из всей этой гнилой команды ничего не знал про скрытые механизмы тотализатора. Был чистым, понимаешь? Просто гонял, потому что безумно любил скорость, любил этот адреналин и запах жжёной резины. А в том заезде... в том проклятом заезде Саня подстроил аварию. За спиной у Лёхи. Мне Степа до этого говорил, что всё будет аккуратно — так, лёгкий инцидент на вираже, эффектный занос для картинки, чтобы фаворит притормозил, коэффициенты на ставках ушли в нужную сторону, а Саня сорвал банк.
Её голос ощутимо дрогнул, Вика на зажмурилась, словно до сих пор видела перед собой этот стерильный больничный белый свет.
— Я сидела у Лехи в палате на следующий день, — продолжала она. — Коваль еще толком не отошел от наркоза, весь бледный, обколотый обезболивающими. Он еще ничего не знал, а я знала. Я сидела на убогом скрипучем стуле, смотрела на его перебинтованную культю и думала: «Это ты. Это сделала ты, Николаева. Ты ведь знала, что заезд договорной, знала, что Саня мутит воду, и просто промолчала, испугавшись потерять кормушку. И теперь у парня в девятнадцать лет нет руки, он инвалид на всю жизнь, а у тебя в кармане лежат мятые купюры на отцовские таблетки. Поздравляю, тварь, ты купила отцу лишний месяц жизни ценой чужого тела».
Адель почувствовала, как к горлу удушливым комком подступает острая тошнота. Ей отчаянно хотелось что-то сказать, перебить этот страшный монолог, закричать, что ребенок не должен нести на себе грехи взрослых подонков, но губы словно склеились. Слов не было. Была только эта жуткая, отчетливая картинка перед глазами.
— Я пыталась ему всё рассказать, — Вика открыла глаза. — Я пыталась объясниться потом, когда его выписали, когда он заперся в своей квартире и тупо смотрел в потолок неделями. Пришла к нему, начала что-то лепетать про Саню, про таблетки для отца... Но он даже слушать не стал. Посмотрел на меня как на пустое место и послал куда подальше. Я дура была, не поняла с первого раза. Пришла еще раз через неделю, думала, остыл, а он открыл дверь, глянул на меня со своей единственной рукой и выдавил: «Если ты появишься здесь снова — я за себя не ручаюсь». И вот тогда до меня наконец дошло, что всё кончено.
— Ты была ребенком, Вик, - тихо вставила Адель.
— Я была ребёнком, который прекрасно знал разницу между правильным и неправильным, — Вика обрубила её жалость на взлёте. — Не надо меня оправдывать. Я всё понимала. Понимала, откуда берутся эти деньги, и понимала, какую цену за них платят другие. Знала и выбрала неправильное, просто потому что в своей малолетней гордыне решила, будто цель оправдывает средства, будто я умнее всех и смогу переиграть систему. А цель не оправдала. Вообще ни хрена не оправдала. Отец всё равно умер. И умер не от рака, Адель. Он просто до костей устал смотреть, как мать надрывается на двух сменах, превращаясь в живой труп, устал каждую секунду чувствовать себя беспомощной, жрущей чужие жизни обузой.
Вика вздохнула, её плечи, прижатые к верстаку, мелко задрожали.
— В то утро, перед тем как уехать на свою последнюю «прогулку», он подошел ко мне в коридоре. Посмотрел на меня таким долгим, прозрачным взглядом... В нём было всё. И я в ту же секунду поняла, что он прощается. Кожей почувствовала, но я трусливо сделала вид, что ничего не заметила. Улыбнулась ему, пожелала хорошего дня, потому что была слишком мелкой и забитой, чтобы найти правильные слова. Не знала, что вообще говорят в такие минуты. И он ушёл. Через два часа нам позвонили из ГАИ.
Она снова замолчала, глухо уставившись в бетонный пол, где дрожал жёлтый круг от лампы. Э
— Ты не могла ничего изменить, — прошептала Адель. — Ты не виновата в его выборе, Вик.
— Я могла, — Вика резко подняла голову. — Я могла не врать ему. Не врать матери, забирая у неё право знать, на какие шиши мы покупаем эти ампулы. Не врать Лёхе, который считал меня своим человеком. Я могла не врать самой себе, прикрывая банальную жажду наживы и адреналина «спасением семьи». Я могла просто... молчать. Отойти в сторону. Не лезть в эти взрослые игры и не пытаться строить из себя великого героя.
Вика изломанно усмехнулась.
— Знаешь, что во всём этом самое смешное? — произнесла она после долгой паузы. — Марьям сегодня сказала чистую правду. Абсолютную. Я не святая, Адель. И я никогда не была матерью Терезой, как бы мне ни хотелось казаться ею в твоих глазах. Я обычный человек, который когда-то совершил трусливый, паршивый выбор, а теперь живёт с этими последствиями каждую секунду своей жизни. И когда я пыталась тебе помочь, когда я рвала жилы на том аэродроме и до посинения злилась на тебя за этот твой дурацкий спор на деньги... я ведь не на тебя злилась, Шайбакова. Я злилась на себя. На то, что вижу в тебе своё собственное отражение. Я, как последняя дура, надеялась, что если смогу вытащить тебя из этого дерьма, если спасу твою глупую жизнь, то мои внутренние весы наконец-то уравновесятся. Думала: на одну чашу положу Лёхину оторванную руку и смерть отца, а на другую — тебя, целую и невредимую, и они сравняются. Мне станет легче дышать, но они не сравняются. Никогда в жизни. Мои грехи не выкупаются твоей безопасностью.
Адель больше не могла этого слушать. Свинец в ногах растворился, уступив место отчаянному порыву. Ей было плевать на медицинские запреты, плевать на тяжелый гипс и на стреляющую боль, которая тут же прошила лодыжку, едва она рванулась вперед.
Она сделала один неровный, шаткий шаг, теряя равновесие, но упрямо преодолела эти несколько метров разделявшего их холодного бетона. Вика даже не успела среагировать, когда Адель практически упала на неё, намертво вцепившись пальцами в жесткие отвороты её куртки.
— Мне плевать, — отчетливо, чеканя каждое слово, произнесла Адель, глядя прямо в эти темные, выжженные виной глаза. Из-за близости она видела, как бешено ходят желваки на бледном лице Вики. — Мне абсолютно плевать, кем ты была в детстве . Слышишь? Плевать, какие глупости ты совершила, сколько раз соврала и в какие игры играла с Саней. Я не знала ту Вику. И Лёха Коваль знал другую. Но прямо сейчас перед со мной стоишь ты. Та, которая вытащила меня с ночной трассы. Та, которая терпела мое нытье, учила водить и прятала здесь. Я вижу тебя настоящую.
Вика замерла, прижатая спиной к собственному верстаку. Она почувствовала, как горячая волна смущения и неловкости затапливает её изнутри, а к шее и ушам стремительно приливает жар. Ей было невыносимо трудно выдерживать этот прямой взгляд Адель.
Адель, заметив, как сильно покраснели уши великого и ужасного механика Николаевой под низко надвинутой кепкой, впервые за всё это страшное утро тихо и облегченно выдохнула. Она не отпустила куртку, лишь крепче прижалась лбом к её жесткому плечу, чувствуя, как под тканью бешено и часто колотится Викино сердце. Броня была пробита окончательно.
//////
Спать они больше не ложились. Вика отвернулась к старой электрической плитке, стоявшей на шатком деревянном ящике из-под запчастей. Извлекла из глубин стеллажа помятую, закопченную металлическую турку и щедро, не жалея, сыпала кофе прямо в кипяток, заставляя весь бокс наполняться густым ароматом. Когда напиток поднялся темной шапкой, она перелила его и молча поставила перед Адель щербатую фаянсовую кружку без ручки.
Адель осторожно обхватила пальцами горячую глину, пытаясь согреть ладони. Сделала один крошечный глоток и мгновенно сморщилась так, словно глотнула тормозной жидкости.
— Это кофе или дёготь? — сиплым со голосом спросила она, разглядывая непроглядную черную жижу.
— Кофе, — абсолютно невозмутимо отозвалась Вика, даже не повернув головы. Она держала свою точно такую же кружку обеими руками, уставившись куда-то в пространство. — Если ты привыкла к растворимому, можешь не пить.
— Я привыкла к нормальному кофе, Николаева. Желательно с молоком и без привкуса машинного масла.
— Это нормальный кофе. Отлично прочищает мозги, поэтому пей.
Адель упрямо пила, преодолевая въедливую, вяжущую горечь на языке. Горячая жидкость обжигала горло, но странным образом действительно помогала прогнать остатки оцепенения.
Вскоре они обе перебрались на широкий, очищенный от инструментов край верстака. Адель устроилась боком, вытянув громоздкую ногу в тяжелом белом гипсе наружу, чтобы лишний раз не тревожить лодыжку, а Вика села прямо напротив неё, привычно скрестив ноги по-турецки. Они сидели так близко, что периодически соприкасались коленями, и молчали в унисон.
— Мне надо домой, — вспомнила Адель.
Вика не ответила сразу. Она сделала еще один медленный глоток остывающей черной жижи, долго смотрела на то, как серый свет из узкого окна ложится на истертый металл верстака, и только потом обронила:
— Знаю.
— Мать... — Адель запнулась на полуслове, подбирая правильное оправдание, но вовремя поняла, что после всего, что было сказано за ночь, любая ложь будет выглядеть жалко. — В общем, если я не появлюсь до того, как она проснется, начнется такой ад, который мы вдвоем не разгребем.
— Понятно, — бесцветно бросила Вика.
— Не суди меня, — Адель упрямо качнула головой, плотнее кутаясь в колючую шерсть пледа.
— Я не сужу, — Вика даже не повернулась.
— Ты сделала такое лицо.
— У меня одно лицо, Шайбакова. Другого на складе не выдали.
— Ты сделала именно такое лицо, — настойчиво, с нажимом повторила Адель, наклоняясь чуть ближе, чтобы поймать её ускользающий взгляд.
Вика чуть покосилась на неё из-под низко надвинутого козырька кепки. В глубине её потемневших глаз промелькнуло что-то похожее на слабую, мимолетную искру иронии, смешанной со смущением.
— Надо же. Всего несколько месяцев знакомства — и уже дипломированный читатель Николаевой.
— Я вообще быстро учусь, если мне это действительно нужно. Ты же сама говорила.
— Это заметно, — выдохнула Вика, уголок её рта на долю секунды снова предательски дернулся вверх.
Они снова помолчали.
— Адель, — сказала Вика, продолжая смотреть в проржавевшую стену прямо перед собой.
— Что, — отозвалась та, не убирая ладоней от остывающей фаянсовой кружки.
— Ты вообще сможешь сейчас вернуться к матери?
Вопрос был задан пугающе ровно, абсолютно без всякой интонации. Адель повернула голову, всматриваясь в её резкий профиль.
— Что ты имеешь в виду под «смогу»? — в голосе Адели прорезалась настороженность.
— То и имею, — Вика развернулась к ней корпусом, и её темные, уставшие глаза заставили Адель сжаться. — Ты сейчас завалишься домой на одной ноге, в кустарном гипсе. Ты до утра просидела в сыром боксе на раскладушке. Ты только что от и до прослушала разговор, после которого нормальный человек хрен бы вообще смог делать вид, будто в его жизни всё нормально. И на пороге тебя встретит мать, которой... — Вика замялась, подбирая слова. — Короче, как она к тебе относится на самом деле? Только честно.
Адель молчала. Ей отчаянно хотелось выдать какую-нибудь дежурную, колкую фразу, защитить свой фасад, но после Викиной исповеди про Лёху Коваля любая её попытка соврать казалась бы дешёвым кощунством. Пальцы сильнее сжали остывающую глину кружки.
— Адель, — с нажимом повторила Вика, наклоняясь чуть ближе.
— По-разному, — глухо выдавила та наконец, утыкаясь взглядом в свои колени, обтянутые пледом.
— По-разному — это как? Конкретнее можно?
— По-разному — это значит, что иногда всё вполне сносно, а иногда... — Адель надолго замолчала, мучительно выискивая в голове правильное, не слишком жалкое слово. — Иногда её просто нет. Не физически, понимаешь? Физически она сидит в кресле напротив или готовит на кухне, но её нет. Она смотрит сквозь тебя, как на пустое место. Отвечает на твои вопросы, механически так, правильно, но за этими её ответами ничего.
— Давно у неё так? — спросила Вика.
— Давно. — Адель дёрнула плечом. — После отца. Он уехал еще, когда я маленькой была.Мать это как-то... сломало. Она работает, она готовит еду, она иногда даже смеётся, но это всё как будто на автопилоте. А когда пьёт — становится другой.
— Она пьет? — Вика мгновенно сфокусировала на ней прямой взгляд.
— Иногда, — Адель уставилась на свои пальцы, которыми до боли скребла щербатый бортик кружки. — Не постоянно, запоев нет, но когда это происходит... Это не страшно в привычном смысле. Она не орет, не швыряет посуду, не бьет меня. Она просто говорит. Говорит абсолютно всё, что думает обо мне, об отце, о своей загубленной жизни. И это, если честно, иногда намного хуже любых побоев. Текст запоминается навсегда.
— Понятно, — очень тихо выдохнула Вика.
Она не стала читать нотации или выдавать дежурные слова сочувствия. Вместо этого Николаева опустила голову, козырек кепки отбросил плотную тень на ее лицо, скрывая глаза.
— Ты снова делаешь это лицо, — произнесла Адель, наклоняясь к ней ближе, насколько позволял гипс.
— Нет, — буркнула Вика, упрямо уставившись на ржавый болт у себя под ногами.
— Вика, — Адель мягко коснулась ладонью ее колена.
— Адель, я не сужу твою мать. — Голос Вики был ровным. — Я пытаюсь понять, в каком состоянии она тебя сейчас встретит и что это значит для тебя.
— Это значит... — Адель осеклась. — Это значит, что я зайду в прихожую, — тихо, сдавшись, продолжила она. — Из кухни выйдет мама. Она посмотрит на меня, спросит, почему так поздно и где я шлялась всю ночь. Я на ходу сочиню какую-нибудь дежурную хрень про то, что засиделась у Ани и подвернула ногу. Она либо сделает вид, что поверила, либо ей будет слишком лень копаться в этом, и она просто промолчит, а потом мы молча разойдёмся по своим комнатам, и каждая закроет за собой дверь. Всё. Это моё обычное утро.
— Обычное, — эхом повторила Вика.
— Моё обычное утро, да. У тебя оно какое-то другое, Николаева?
— У меня нет матери, — сказала Вика просто. — По утрам. Да и по вечерам тоже.
Адель неотрывно смотрела на неё, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой интонации. Она понимала: Вика говорит о своём одиночестве так, как говорят о старом, давно затянувшемся, но так и не зажившем.
— Я справлюсь, — Адель упрямо тряхнула головой. — С матерью и ее вопросами.
— Знаю, что справишься, — Вика аккуратно поставила кружку с остывшим чёрным дёгтем на верстак, прямо поверх замасленных чертежей. — Ты живучая, Шайбакова, я это уже поняла. Но я спрошу тебя ещё раз: ты хочешь туда идти?
Воцарилось молчание.
Адель не выдержала этого прямого, сканирующего взгляда и отвела глаза, уставившись в пространство перед собой.
— Нет, — выдохнула честно. — Не хочу.
Вика кивнула.
— Тогда пока не ходи.
— Что?
— Пока не ходи, — повторила Вика. — Останься со мной.
— Здесь? — Адель оглянулась на место их пребывания. — В гараже?
— У меня. — Вика слезла с верстака, потянулась — позвоночник щёлкнул — и пошла к дальней стене, где на гвоздях висели ключи от чего-то.
— Я предлагаю тебе переночевать у меня, — Вика сняла с гвоздя связку. Ключи глухо зазвенели, и Адель заметила старый, потертый брелок в виде маленькой гайки. — Или пожить несколько дней, если тебе это действительно нужно.
Адель молчала секунду. Две. Внутренний счетчик сомнений, который обычно лихорадочно крутился при любом принятии решений, сейчас просто замер на нуле.
— Хорошо, — тихо, но удивительно твердо сказала она наконец, выпуская из пальцев край пледа. — Я согласна.
тгк siatlante