Рисунок
Адель все так же спала, свернувшись калачиком под старым пледом, и её лицо было безмятежным. Ни следа той паники, что плескалась в её глазах там, на дороге; ни следа того ужаса, когда она не могла пошевелить ногой; ни следа отчаяния, с которым она кричала в трубку. Сейчас это была просто спящая девушка.
«Просто Адель».
Вика горько усмехнулась про себя. Ничего «просто» в этой девушке не было. Она была самой сложной, самой запутанной, самой мучительной загадкой из всех, что Вике приходилось решать.
Когда Адель впервые появилась на горизонте — наглая девчонка с голубой линзой и королевскими замашками, которая смотрела на Вику так, будто та была ей ненавистна по факту существования, — она не вызвала у Вики ничего, кроме раздражения. Ещё одна. Ещё одна из тех, кто считает себя центром вселенной и думает, что мир вертится вокруг неё. Николаева таких повидала: в прошлой школе, в этой, везде. Они были одинаковыми: шумные, самоуверенные, окружённые свитой из подпевал. Их реальность ограничивалась сплетнями, вписками и тем, кто с кем переспал на прошлых выходных. На Вику они если и смотрели, то как на странный экспонат: с любопытством, за которым всегда стояло желание на всякий случай отойти подальше.
Адель была такой же. По крайней мере, Вике было удобно так думать. Ей было проще наклеить на неё знакомый ярлык, чем вглядываться в детали, но она просчиталась. И поняла это слишком поздно.
Сначала был этот дурацкий спор.
Когда Адель подошла в первый раз с фальшивыми извинениями, — Вика знала: что-то не так. Она не знала, что именно, но что-то было не так.
Позже догадка только окрепла. Вика сидела на подоконнике, раз за разом прокручивая в голове их разговор. Адель несла какую-то пафосную чушь про желание «понять, что у Вики в голове». Тогда девушка едва сдержалась, чтобы не рассмеяться ей в лицо.
«Понять, что у меня в голове». Ага, конечно.
Слишком уж резко она сменила тактику от насмешек и выпадов к «извинениям» и «дружбе». Слишком старательно изображала интерес. Вика видела таких и раньше: они приходят с правильными словами и отрепетированными улыбками, а потом выясняется, что за этим стоит пари, тупая шутка или просто желание потешить эго за счет «необычной» девчонки.
Николаева тогда выдохнула и уже хотела идти к выходу, когда в коридоре показалась Аня из компании Адель. Вид у неё был дерьмовый: бледная, глаза бегают, пальцы судорожно вцепились в лямку рюкзака. Николаева сразу почуяла — сейчас польется. Не ошиблась. Запинаясь и краснея от собственной внезапной «совести», Аня вывалила всё: и Макса, и пари, и тот факт, что Адель должна была влюбить Вику в себя, чтобы потом устроить красивое шоу за хорошие деньги.
«Опять. Опять та же история».
Вика коротко кивнула, спрыгнула с подоконника и зашагала к выходу. Она кожей чувствовала, как Аня замерла за спиной, так и не закрыв рот. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять: та ждала другой реакции. Благодарности за «честность», слез, может быть, даже исповеди. Вике было плевать. Вся эта школьная мышиная возня с секретами и предательствами вызывала у неё только глухую, изматывающую усталость. Но одну вещь Аня сделала правильно: она подтвердила то, о чём Николаева итак догадывалась.
Спор. Что ж, этого следовало ожидать. Вика не была удивлена, скорее — разочарована. Где-то глубоко внутри жила крошечная нелепая надежда: а вдруг Адель другая? Вдруг она действительно хочет понять? Но нет. Как все.
Самым простым и логичным было бы обрубить всё сразу. Встретить на пороге и выплюнуть в лицо: «Я знаю про спор, катись отсюда». Но Вика не любила простые решения. Она решила не ломать сценарий, а переписать его под себя.
Как далеко Адель зайдёт? Сколько она способна выносить запах бензина, грязные руки, монотонную работу с железом, которую Вика нарочно не будет облегчать? Когда сломается?
Это было скверно — Вика и сама понимала. Использовать человека как предмет наблюдения, как занятный опыт, но ведь и Адель видела в ней лишь объект для пари. По крайней мере, так всё начиналось.
Они встретились через час. Адель стояла у крыльца, засунув руки в карманы и делая вид, что проверяет сообщения в телефоне. Вика сразу заметила, что она нервничает. Пальцы слишком быстро перебирали по экрану, а плечи были напряжены. Впрочем, стоило их взглядам пересечься, как на лицо Адели мгновенно нацепилась привычная маска самоуверенности.
«Неплохо держится, — подумала Вика. — Актриса из неё получше, чем из меня».
На парковке Адель вела себя предсказуемо: лезла помогать, путалась в инструментах, задавала вопросы. Вика сканировала Шайбакову боковым зрением, выжидая секунду, когда той надоест пачкать руки и она свалит обратно в свой стерильный мир, но Адель не уходила. Она роняла гайки, разодрала ноготь, но продолжала сидеть рядом, подавать ключи и слушать объяснения.
Вскоре Вике надоел этот спектакль, и она решила ударить, спросив про линзы. Это был выпад вслепую, но он угодил в самый нерв. Вика увидела, как Адель окаменела. В эту секунду отполированная маска дала глубокую трещину, и сквозь неё проступило нечто ей несвойственное.
Это было первое, что заставило Вику усомниться. Если Адель играет, почему она так реагирует на случайные слова? Почему краснеет, когда Вика смотрит на неё слишком долго? Почему в её глазах появляется что-то похожее на страх?
Рита тоже что-то почуяла. Она поймала Вику после уроков, неловко переминаясь с ноги на ногу и нервно оглядываясь. «Вик, я... насчет Адель. Слышала в раздевалке кое-какие разговоры. Просто будь осторожнее, ладно?» Она не договорила. Не смогла. Слишком боялась реакции. Вика её не торопила, ведь она и так уже всё знала, но Ритина попытка предупредить тронула её больше, чем Вика готова была признать.
А потом был тот вечер у костра. И Николаева, которая всё это время молчала и наблюдала, вдруг решила спросить в лоб. Она до сих пор не понимала, почему спросила, не планировала. Слова выскочили раньше, чем она успела их обдумать, — что само по себе было редкостью. Вика почти никогда не говорила не подумав.
— Рита просто переживает. Думает, что ты со мной играешь.
Адель сжала кружку так, что побелели костяшки.
— И ты ей веришь?
— Не знаю. А ты играешь?
Вика смотрела на неё и ждала. Сердце колотилось где-то в горле, но она не отводила взгляд. И когда Адель ответила — «Нет. Не играю» — Вика поняла, что хочет верить. Вопреки здравому смыслу. Вопреки тому, что рассказала Аня. Вопреки всему, что она сама знала о людях.
Они продолжали встречаться. Адель приезжала на аэродром, училась водить мотоцикл, падала и вставала. Вика смотрела на неё и каждый раз ждала: сейчас скажет, что надоело. Но Адель не надоедало. Она стискивала зубы, поднималась и снова садилась за руль. Упрямая, злая, с этим своим «я ничего не боюсь», которое Вика сначала принимала за браваду, а потом поняла: это не бравада. Это Адель правда так думает. Она правда считает, что если сказать «я не боюсь» достаточное количество раз, страх отступит. И — что самое странное — он действительно отступал.
Шайбакова мелькала перед глазами с слишком часто, писала дурацкие сообщения по ночам — «не спишь?» в час ночи; смотрела на Вику так, словно та была не просто целью в споре, а... кем-то важным.
Вот тогда-то всё и пошло по пизде, потому что Николаева, как последняя идиотка, начала верить. Она, поклявшаяся после Арины никогда не вестись на красивые глаза, снова купилась; снова позволила себе думать, что кому-то может быть интересна не как экзотический экспонат в коллекции «у меня была лесбиянка», а как человек. Как она сама.
Это было ошибкой, Вика не должна была позволять себе влюбляться, но она позволила.
Когда правда вскрылась — там, на карьере, с пылью на лице и с этим её взглядом, в котором было всё сразу: и «я виновата», и «я не знаю, как объяснить», и «пожалуйста, не уходи» — Вика почувствовала то, что описать было трудно. Что-то, что разрывало её изнутри на две половины, причём обе половины говорили разное и обе были правы.
Одна кричала: я же говорила. Я знала. Это всё было ложью с первого дня, ты сама дала себя обмануть, ты сама хотела быть обманутой, потому что соскучилась по тому ощущению, когда кто-то смотрит на тебя так, и вот — результат.
Другая утверждала тихо: ты видела её настоящую. Это не может быть игрой.
И она сорвалась. Она наговорила Адель самых жестоких слов, на которые была способна. Сказала, что поцеловала её из вежливости. Сравнила с Ариной — с Ариной, чёрт возьми, которая была для Вики воплощением самого страшного предательства.
Но было ли это правдой?
Вика опустила взгляд на свои руки. Они всё ещё были в мазуте — чёрные разводы въелись в трещины на костяшках, забились под ногти.
Вся эта херня с Аделью так бесила и одновременно так крепко держала именно потому, что попахивала повтором.
Арина точно знала, чего она хочет, и точно знала, что Вика для неё — лишь временное развлечение. Она не скрывала этого, просто Вика не хотела видеть. Арина наслаждалась властью, играла чувствами Вики, а когда пришло время — выбросила её, как ненужную вещь, и пошла дальше, к своей «настоящей жизни». Арина не колебалась. Арина не плакала. Арина не рисковала жизнью на трассе, чтобы защитить честь Вики перед Марьям.
Адель — другое.
Но факт оставался фактом: Адель врала. Три месяца «случайных» встреч, три месяца поездок на аэродром и разговоров у костра — всё это началось с пари. С грязного, циничного пари, в котором Вика была разменной монетой.
И от этого знания внутри всё переворачивалось.
Как отличить правду от лжи, когда ложь была в самом начале? Как поверить, что чувства Адель настоящие, если они выросли из фальшивого корня? Как довериться человеку, который уже доказал, что умеет врать, причем убедительно, красиво, глядя прямо в глаза?
Вика не знала ответов на эти вопросы, и это бесило её больше всего. Она привыкла, что у любой проблемы есть решение: если двигатель не заводится, нужно проверить свечи; если карбюратор барахлит — почистить жиклёры; если цепь провисла — подтянуть. С железом всегда ясно, что пошло не так и как это исправить.
С людьми было сложнее. С Адель — невозможно.
Потому что Шайбакова противоречила сама себе на каждом шагу. Она согласилась на спор, но не бросила, когда стало трудно. Она врала, но её ложь была... странной, неубедительной, если приглядеться. Как будто она сама не верила в то, что делает. Как будто какая-то часть её отчаянно хотела, чтобы Вика догадалась, остановила её, сказала: «Я знаю, что ты врёшь, перестань».
Или, может быть, Вике просто хотелось так думать. Может быть, она придумывала Адель оправдания, которых та не заслуживала. Может быть, она снова, как дура, пыталась увидеть в человеке то, чего в нём нет.
«Ты ничем не лучше остальных».
Вика вспомнила, как сказала это на карьере; вспомнила, как Адель вздрогнула, и как она потом, на дороге, в слезах и грязи, звонила ей. Не Максу, не кому-то из своей компании. Ей. Вике.
Разве «такая же, как все» стала бы звонить?
Нет. «Такая же, как все» давно бы нашла способ выйти из игры с минимальными потерями и с сохранением репутации. «Такая же, как все» не поехала бы в три ночи на чужом байке по обледенелой дороге в состоянии паники.
А Адель позвонила.
И именно поэтому Вика сорвалась с места в три часа ночи. Именно поэтому она мчалась по обледенелой трассе, не разбирая дороги. Именно поэтому она подняла этот чёртов байк, отвезла Адель в больницу, встретилась с матерью.
Потому что, несмотря ни на что, она не могла её бросить.
Вика поднялась со стула, бесшумно подошла к раскладушке и опустилась на корточки рядом с Адель. Она смотрела на тонкие черты лица, на припухшие от слёз веки. Адель казалась такой хрупкой во сне. Обычно она смотрела на Вику так, словно та была для неё целым миром. И это пугало, потому что если ты чей-то целый мир — это огромная ответственность. Если ты чей-то целый мир, ты можешь этот мир разрушить.
«Я боюсь, — призналась себе Вика. — Я боюсь, что она снова предаст. Что однажды она проснётся и поймёт: всё это было ошибкой. Что она не «такая». Что ей нужен парень, нормальная жизнь, семья, дети. Что я для неё — просто этап, приключение».
Как у Арины.
Вика стиснула зубы. Нет. Нет, она не будет сравнивать. Адель не Арина. У Адель другие глаза, другой смех, другой голос. И самое главное — Адель здесь, она спит в её гараже, укрытая её пледом, с её кофтой на теле. Она здесь, выбрала быть здесь. Арина же выбрала не её, а удобство, статус, ту «нормальную жизнь», которая не требовала объяснений родителям и не грозила потерей отцовского финансирования. Арина была взрослым человеком, который принял взрослое решение. Это не делало её плохим человеком. Это делало её честным человеком в рамках своей логики. А Адель — Адель сделала глупость. Большую, настоящую, дорогостоящую глупость, но не потому что хотела причинить боль, а потому что не думала наперед, потому что она ещё не знала, кем окажется Виктория Николаева.
«Этого недостаточно? — спросила себя Вика. — Может быть, пока достаточно. Может быть, нужно просто... подождать. Посмотреть, что будет дальше».
////
Адель проснулась от тепла. Первые несколько секунд она не открывала глаз, пытаясь угадать — откуда оно? А потом память накрыла лавиной: гараж, гипс, холод ночной трассы, запах больничных коридоров и горький кофе из жестяной банки.
Она осторожно повернула голову.
Вика спала рядом. Раскладушка была узкой, совершенно не рассчитанной на двоих, но Николаева каким-то чудом умудрилась устроиться так, чтобы занимать ровно столько места, сколько нужно. Она лежала на животе, зарывшись лицом в край подушки. Одна её рука вытянулась вдоль тела, а другая собственнически покоилась на животе Адель поверх пледа.
Шайбакова с осторожностью перевела взгляд на лицо Вики. Она никогда не видела её спящей. Это было странно осознавать — они провели вместе столько часов, столько дней, целые ночи у костра, на аэродроме, здесь, в гараже, — но спящей Вики Адель не видела. И сейчас она смотрела и не могла оторваться, потому что это было другое лицо. Не собранное, не закрытое, не выдающее ровно столько, сколько нужно и ни капли сверх.
Девушка подумала, что хочет это запомнить. Она хочет это нарисовать.
Мысль пришла и осталась. Адель попыталась её отогнать — глупо, у неё нет ничего, это гараж, здесь нет ни бумаги, ни карандашей, она вообще не рисовала несколько лет — но желание не уходило. Оно ворочалось где-то под рёбрами, пульсировало в такт Викиному дыханию и тихо, настойчиво давило. Пальцы сами собой заныли от фантомного ощущения грифеля.
Рука Вики, покоившаяся на её предплечье, была обжигающе тёплой. Адель, не дыша, подалась в сторону. Кисть тяжело соскользнула с её тела на натянутую ткань раскладушки, но та даже не пошевелилась, лишь глубже уткнулась лицом в подушку.
Адель выдохнула, осторожно перекатилась на бок, помогая себе руками, и села. Здоровая нога коснулась ледяного бетонного пола, и по телу пробежала дрожь. Перенеся на неё весь вес и стараясь не задеть гипсом стойку раскладушки, она выпрямилась.
Гараж в утреннем свете выглядел иначе, чем ночью. Инструменты на стенах отбрасывали длинные тени, байк у дальней стены казался больше, чем был, и над всем этим висел особенный запах, который Адель за несколько месяцев научилась отличать от других запахов мира: масло, бензин, металл.
Она пошла к верстаку не очень хорошо понимая, что именно ищет. Там лежали инструменты, тряпки, несколько болтов, пустая банка из-под энергетика, пачка сигарет и стопка каких-то бумаг. Накладные, судя по виду. Адель взяла верхнюю, она была напечатана только с одной стороны, оборот чистый.
Теперь — чем. Пальцы сводило от нетерпения, пока Адель лихорадочно сканировала полки над верстаком. Среди россыпи гаек, старых зажигалок и мотков изоленты она наконец увидела разметочный карандаш.
Девушка вернулась к раскладушке. Осторожно, стараясь не шуметь, нашла место у стены, опустилась, устроила гипс как могла. Прислонилась спиной к холодному кирпичу и положила накладную на колено.
Адель приставила кончик грифеля к бумаге и... замерла. Она сидела так несколько секунд — карандаш в руке, бумага на колене, Вика в метре — и ничего не делала. Просто смотрела на то, как поднимается и опускается грудная клетка Вики.
Когда-то Адель умела смотреть долго и терпеливо, ища в человеке главное. Это было странное умение, которое она обнаружила в себе лет в восемь и сразу же начала использовать: сначала неосознанно, просто рисуя, а потом всё более намеренно, понимая, что если смотреть достаточно долго — в лице всегда найдётся что-то, что человек не планировал показывать.
У мамы это была привычка сжимать левый уголок рта, когда ей было плохо, но она не хотела говорить об этом. У учительницы химии — маленькое движение пальцев, которое она делала каждый раз, когда заходила речь про деньги. Как тик. У Макса — чуть сдвинутые брови, которые он не контролировал, когда что-то шло не по плану.
Вика была задачей совершенно иного порядка. Адель начала разгадывать ее задолго до того, как они впервые заговорили, — ещё тогда, когда между ними не было ничего, кроме школьного коридора и колючих взглядов. Адель часами могла наблюдать за ней издалека, пытаясь понять: что именно создает это ощущение непроницаемости?
Шайбакова не рисовала столько лет, что не была уверена, что рука помнит. В детстве всё казалось элементарным: рисование было для неё естественным процессом, вроде дыхания. Пока другие дети мучительно вымеряли пропорции, Адель просто видела невидимый контур, уже существующий на чистом листе, и знала, куда именно нужно нажать, чтобы проявить его.
Она начала с абриса. Тонкими штрихами наметила основной контур: мягкий изгиб подбородка, овал лица, повёрнутого вправо к стене, и линию плеча, плавно переходящую в расслабленную руку. Разметочный карандаш, рождённый для грубого металла, в её пальцах шёл неожиданно послушно и мягко.
Когда Адель вывела резкую, характерную линию скулы, внутри неё отдало электрическим разрядом. Получилось сразу, без грязи и правок. На шершавой накладной проступила именно та Вика, которую Адель видела своим зрением.
Она продолжила, уже не боясь испортить лист, а спустя некоторое время остановилась и посмотрела на то, что получилось. На обороте накладной лежала Вика. Не идеальная (Адель видела, где немного не попала в пропорцию, где линия была жёстче, чем нужно), но узнаваемая.
Шайбакова долго смотрела на рисунок и не понимала, что чувствует.
— Что ты делаешь?
Адель вздрогнула так, что карандаш выехал за край бумаги.
Вика лежала на раскладушке и смотрела на неё. Голос был хриплым от сна, волосы ещё более растрёпанными.
— Ничего, — сказала она. — Ничего не делаю.
Николаева всё еще выглядела сонной, но её мозг явно уже включился в работу и начал фиксировать несостыковки.
— У тебя в руках карандаш и бумага, — констатировала она очевидное.
— Это не моё, — ляпнула Адель.
— Я вижу, что не твоё, — отозвалась Вика, не торопясь вставать. Она закинула руки за голову и потянулась с мучительным удовольствием. Послышался хруст позвонков, и Вика удовлетворенно выдохнула. — Это мой разметочный карандаш и моя накладная от поставщика на партию тормозных колодок. Что ты с ними делала?
— Ничего.
— Адель.
— Решала уравнение, — выпалила Адель первое, что пришло в голову. — Математика. Вспомнила, что завтра контрольная, и решила... освежить теорию.
— В шесть утра? — Вика скептически вскинула бровь, не сводя с неё сонного, но уже опасно проницательного взгляда. — Серьёзно?
— Я очень ответственный ученик, Николаева. Тебе этого не понять.
— С такой ногой на эту контрольную ты явно не попадёшь, — констатировала Вика, кивнув на её гипс. — У тебя медотвод от реальности, Шайбакова. Так что давай без сказок.
Вика смотрела на неё несколько секунд непроницаемым взглядом.
— Дай посмотреть на твои интегралы, — сказала она, протягивая руку.
— Нет.
— Адель.
— Нет, это черновик, это не готово, — Адель прижала накладную к груди обеими руками, что было не очень удобно с учётом гипса, но она справилась. — Не смотри.
Вика приподнялась на локте. Раскладушка под ней натужно скрипнула.
— Ты нарисовала меня, — сказала она без вопросительной интонации.
— Я ничего не рисовала.
— Полчаса сверлишь меня взглядом, пока я сплю, — Вика начала перечислять факты, загибая воображаемые пальцы. — Потом тихо, сползаешь с раскладушки, идешь к верстаку, берешь карандаш и бумагу. После чего садишься у стены напротив единственного объекта в этом боксе, на который вообще можно смотреть с воздыханием. И говоришь мне «ничего»?
— У меня бессонница, Николаева. Слышала о таком? Организм в шоке от твоей мягкой раскладушки, — Адель попыталась добавить в голос привычного яда, но он получился разбавленным и неубедительным.
— Ты спала три часа подряд.
— Это другое.
Вика встала и шагнула в сторону Адель. Та инстинктивно придвинулась к стене.
— Дай, — сказала Вика просто.
— Нет.
— Адель, отдай накладную.
— Это моя накладная.
— Нет, это моя накладная. Ты в моём гараже.
— Я беженец, — парировала Адель, лихорадочно пытаясь выстроить хоть какую-то линию обороны. — У меня статус неприкосновенности. Беженцев не трогают, их кормят и защищают. Это международное право.
Вика молча смотрела на неё сверху вниз. Её взгляд осязаемо скользнул по плечам девушки, опустился на громоздкий белый кокон гипса на ноге и так же неторопливо вернулся к лицу.
— Ты собираешься удирать от меня с переломом? — в углу рта Вики обозначилось некое подобие усмешки.
— Это трещина, — поправила та . — Твоя мама сказала трещина.
— С трещиной, — покорно согласилась Вика, наклоняясь чуть ближе. — Ты собираешься удирать от меня с трещиной?
Адель сжала губы, понимая, насколько нелепо выглядит их спор. Она сидела на полу, прижатая к стене, с растрёпанными волосами и смятым листком, а Вика смотрела на неё так, будто у неё в руках была не картинка, а план побега из Алькатраса.
— Я не отдам, — упрямо повторила, чувствуя, как кирпич холодит лопатки. — Я буду сидеть здесь и морально сопротивляться. До победного.
— Морально сопротивляться? — Вика скептически вскинула бровь.
— Да. Считай это акцией протеста.
Вика не стала спорить, она медленно опустилась на корточки прямо перед собеседницей. Теперь они оказались на одном уровне.
Адель инстинктивно вжала накладную в грудину, чувствуя, как сердце колотится о бумагу.
— Адель, — негромко позвала Вика. В взгляде несвойственная ей мягкость, от которой становилось ещё сложнее защищаться. — Послушай, я не жду ничего плохого. Мне правда просто интересно.
— Это именно то, что говорят, когда хотят сделать что-то плохое, — буркнула Шайбакова, отводя глаза. — Стандартная фраза из триллеров перед тем, как героя приносят в жертву.
— Это именно то, что говорят, когда не хотят спорить в шесть утра после бессонной ночи, — парировала Вика. Она наклонила голову, пытаясь поймать блуждающий взгляд Адель, который та упрямо прятала где-то в районе своих коленок.
Что-то в этой фразе подействовало как холодный душ. Шайбакова вдруг перестала сжимать накладную и посмотрела в измотанные глаза напротив.
— Ты не спала?
— Немного удалось, — Вика неопределенно повела плечом.
— Сколько?
— Час, наверное. Может, полтора. До того, как ты начала шуршать своими «интегралами».
Адель почувствовала укол того странного сложного чувства, которое у неё появлялось каждый раз, когда она думала о том, что Вика сделала этой ночью.
— Дай мне посмотреть, — сказала Вика тише. — Просто посмотреть. Я не буду смеяться.
Адель медлила. Она переводила взгляд с Викиных усталых глаз на измятую накладную, а потом обратно.
— Это не очень хорошо, — наконец выдавила она. — Я давно не рисовала, Вик. Несколько лет вообще не бралась. Рука могла забыть... линии могут быть кривыми. И карандаш твой разметочный — он слишком толстый для штриховки. И бумага плохая, она зернистая, на ней тени ложатся пятнами.
— Я понимаю, — спокойно отозвалась Вика, не сводя с неё глаз.
— И я рисовала по памяти, — продолжала частить Адель, чувствуя, как краснеют щеки. — То есть это не фотографически точно. Это скорее... моё впечатление. Там могут быть ошибки в пропорциях, скулы слишком острые или тени не там.
— Хорошо. Это не экзамен в художку, Адель.
— И вообще это было спонтанно, я не планировала! Я просто проснулась, увидела свет, увидела тебя и... оно само. Это просто импульс, понимаешь?
— Шайбакова, — прервала её Вика, протянув ладонь. — Дай.
Адель замолчала. Оправдания кончились. Она еще секунду колебалась, вглядываясь в лицо Вики, а потом с таким видом, будто передает в чужие руки собственное сердце, протянула девушке накладную.
Николаева взяла листок, выпрямилась, вставая с корточек, и теперь возвышалась над Адель, которая осталась сидеть на полу, прижатая к холодному кирпичу.
Первые несколько секунд выражение её лица не менялось совсем , потом что-то прояснилось.
Адель не смогла бы описать это точно. Что-то тоньше самой слабой улыбки, движение внутри, которое так и не прорвалось наружу настоящим жестом, но переписало всё выражение Викиного лица. Скулы как будто стали мягче, а вечно напряженная линия челюсти наконец разомкнулась.
Вика смотрела на рисунок невероятно долго для человека, который привык принимать решения за доли секунды.
— Это я? — спросила она наконец.
— Нет, — сказала Адель. — Это математика.
Молчание затянулось, было неловко.
— Да, — выдохнула Адель, сдаваясь. — Это ты.
Вика не ответила. Она стояла неподвижно, и только край накладной чуть подрагивал в её пальцах.
— Если это выглядит ужасно, скажи прямо, — не выдержала Адель. Голос прозвучал резче, чем она планировала, но напряжение внутри уже зашкаливало. — Я привыкла к прямым ответам.
Вика опустила взгляд с листка на неё.
— Это не ужасно, — сказала она.
— Это нейтральная оценка.
— Это честная оценка. — Вика села на пол рядом с ней, прислонившись спиной к той же стене. Они оказались рядом, плечо к плечу. — Откуда ты взяла эту линию скулы?
Адель растерянно моргнула, пытаясь переключиться с собственных мыслей на технические детали.
— Что?
— Вот здесь. — Вика показала пальцем в район челюсти. — Ты сделала её с нажимом слева, и потом отпустила. Откуда ты знаешь, что так делать?
Адель пожала плечами.
— Не знаю. Рука сама.
— Рука сама, — повторила та. — Ты говорила, что перестала рисовать. Что не умеешь.
— Я не говорила, что не умею, — быстро поправила Шайбакова, чувствуя, как внутри ворочается старое упрямство. — Я говорила, что не рисую.
— Это разные вещи, — Вика кивнула, не отрывая взгляда от портрета.
— Очень разные, — согласилась Адель, смотря на свои руки, а после сказала: — Я не думала, что оно ещё там. Это умение. Казалось, что если долго не делать — оно уходит. Как мышца, которая атрофируется.
— Некоторые вещи не атрофируются. Некоторые просто ждут.
— Философия от механика?
— Всё одно и то же, — Вика пожала плечами, её плечо задело Адель. — Двигатель, который не запускали пять лет, не становится хуже от самого факта простоя. Он не превращается в кусок бесполезного железа.Его нужно почистить, заново смазать, зарядить аккумулятор и завести. Не нужно ничего переделывать или собирать заново. Нужно просто запустить, и он будет работать точно так же, как в первый день. А может, и лучше.
Адель молчала, обдумывая эти слова, и разглядывала Вику сбоку.
— Почему ты так на меня смотришь? — спросила та, не поворачивая головы.
— Изучаю разницу, — честно ответила Адель.
— Между чем и чем?
— Между спящей тобой и бодрой.
Вика наконец повернулась. Их взгляды встретились.
— Есть разница?
— Есть.
— Какая?
Адель думала секунду, пытаясь облечь в слова то, что только что чувствовала кончиками пальцев, когда вела грифелем по бумаге.
— Когда ты спишь, у тебя нет вот этого, — она коснулась подушечкой пальца уголка собственного рта, показывая на себе. — Этого напряжения. Ты его не замечаешь, а оно есть. Постоянно, даже когда ты молчишь. Как будто ты всегда на взводе, всегда готова что-то сказать... или, наоборот, вовремя промолчать, чтобы не выдать лишнего. Ты как пружина, которая никогда не расслабляется до конца.
В гараже повисла пауза. Вика смотрела на неё в упор, и Адель кожей чувствовала, как этот взгляд сканирует её, пытаясь понять, насколько глубоко она успела заглянуть под обшивку.
— Ты наблюдательная, — сказала Николаева наконец.
— Когда мне важно — да.
— Значит, тебе важно.
— Значит, да.
Вика первая разорвала зрительный контакт.
— Ты должна снова начать рисовать, — сказала она. — Не один раз в несколько лет, когда нечем заняться в чужом гараже в шесть утра. Нормально, регулярно.
Адель удивлённо приподняла брови.
— Ты это говоришь как указание.
— Я это говорю как факт, — Вика даже не шелохнулась. — Есть вещи, которые глупо зарывать в землю только потому, что тебе когда-то внушили, что они бесполезны.
— Ты не знаешь, умею ли я на самом деле, — Шайбакова попыталась защититься привычным скепсисом. — Это всего лишь один набросок, сделанный на адреналине и недосыпе. Разметочным карандашом на куске технического мусора. Это не показатель мастерства.
— Адель. — Вика качнула листком, заставляя тени на бумаге ожить. — Я не слепая. Я каждый день смотрю на детали и вижу разницу между качественной отливкой и кустарным браком. Твои линии — это уровень.
Шайбакову передернуло. В детстве она рисовала постоянно, на всём, что попадалось под руку. На полях школьных тетрадей, на обратной стороне старых чеков, на рекламных листовках и салфетках в кафе. Она не помнила себя без карандаша в руке — он был её шестым пальцем. Когда было страшно — она рисовала. Когда было скучно — рисовала. Когда отец в очередной раз с грохотом хлопал дверью, оставляя после себя резкий запах дорогого одеколона и звенящую, давящую на перепонки тишину, — она садилась за стол и рисовала что-нибудь до глупого простое: покосившийся дом, дерево с раскидистыми ветвями, спящую собаку. И мир вокруг, только что развалившийся на куски, медленно склеивался обратно, становясь чуть более выносимым.
Мать тогда ещё не топила свое разочарование в вине и искренне берегла каждый листок. Она хранила рисунки в большой картонной папке с завязками, спрятанной под кроватью, как самое ценное сокровище. Женщина доставала её всякий раз, когда в доме собирались гости, и раскладывала листы на журнальном столике с светящейся гордостью: «Смотрите, что моя дочь нарисовала».
Гости послушно кивали, прихлёбывая чай, вежливо улыбались и хором тянули: «О, у вас настоящий талант, девочка». Адель стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, и в эти минуты чувствовала себя по-настоящему нужной. Ей казалось, что пока она рисует, в доме будет мир, мама будет улыбаться, а отец, возможно, однажды перестанет уходить.
Отец ещё не ушёл. Вернее — он уходил всегда, сколько Адель себя помнила: то к одной женщине, то к другой, то просто в никуда, оставляя после себя запах одеколона и чувство пустоты. Он мог вернуться через неделю, через две или через месяц — неизменно с огромным, пафосным букетом для матери и шоколадкой для Адель, которую протягивал с такой лёгкостью, будто просто выходил за хлебом. Мать сначала закрывалась в спальне и рыдала так, что вздрагивали стены, потом долго молчала, а потом прощала, и всё начиналось заново.
Это был их персональный замкнутый круг, их семейная геометрия, в которой Адель научилась существовать, как в условиях вечной мерзлоты.
Но мать тогда ещё не была сломлена этим окончательно. Она смеялась, рассматривая рисунки дочери, и говорила: «Ты будешь художницей. Вот увидишь. У тебя талант от...» — и замолкала, потому что не хотела произносить его имя. Но Адель знала, от кого у неё этот талант. От отца, который когда-то, в другой жизни, до всех этих женщин и уходов, рисовал мать. Адель видела старый портрет в нижнем ящике комода: пожелтевший карандашный набросок с загнутыми уголками. На том наброске мать была молодой, с какими-то удивительно распахнутыми глазами и абсолютно счастливой улыбкой. Каждая линия, каждая мягкая тень на её щеке была пропитана такой нежностью, что у Адель перехватывало дыхание.
Отец нарисовал её тогда именно так, как Адель сейчас нарисовала спящую Вику на грязном бланке, — с той пронзительной искренностью, которая не нуждается в словах, признаниях или клятвах. Это был взгляд человека, который в ту самую секунду любил то, что видел, больше всего на свете.
А потом Шайбаков ушёл окончательно и что-то сломалось. Мать перестала смеяться. Тепло, которое раньше окутывало их, когда они вместе рассматривали наброски, сменилось ледяным безразличием. Рисунки больше не были поводом для гордости, они стали напоминанием о руках, которые умели творить красоту и разрушать жизни с одинаковой легкостью.
Мать смотрела на новые листы невидящим взглядом и сухо бросала: «Опять ерундой занимаешься. Лучше бы уроки сделала». Адель не обижалась, просто перестала рисовать. Сначала спрятала альбом в дальний ящик, потом забыла о нём, следом убедила себя, что это и не нужно ей вовсе. Что это было детское увлечение, которое прошло, как проходит всё, как проходят молочные зубы или вера в Деда Мороза. И долгие годы ей казалось, что это правда.
Вика тяжело вздохнула, прерывая затянувшееся молчание, и медленно поднялась на ноги. Она не стала комментировать выражение лица Шайбаковой.
— Давай еще поспим, - предложила она.
Адель застыла, игнорируя протянутую руку. Тогда Вика, не дожидаясь ответа, подхватила девушку под колени и спину, легко отрывая её от пола .
— Николаева! — вскрикнула Адель, вцепляясь ей в плечи. — Ты с ума сошла? У меня гипс, я тяжёлая.
— Тяжёлая она, — фыркнула Вика, но голос у неё был смешливым. — Я двигатели тяжелее таскала. И потом — ты гипс не видела? Он облегчённый, из современных материалов. Так что не набивай себе цену, Шайбакова. Ты для меня — как лишняя канистра масла.
Вика несла её к раскладушке, стараясь не задеть повреждённую ногу о верстак.
— Полежи со мной, раз всё равно спать не будешь, — сказала, осторожно опуская её на натянутую ткань раскладушки. — Чего на бетоне сидеть? От него холод собачий, ещё не хватало, чтобы ты к перелому сопли добавила.
Вика поправила плед, укрывая Адель до самого подбородка, а потом сама легла рядом, устраиваясь на узком свободном краешке. Она закинула руку за голову и уставилась в потолок.
— Помнится, ты в школу собиралась, — буркнула Адель.
— Я к последнему, — отозвалась Вика.
Короткий смешок и едва заметная улыбка, адресованная потолочным балкам. Николаева даже не пыталась скрыть, что школа сейчас заботит её меньше всего на свете. Тишина снова заполнила бокс.
— Ты правда считаешь, что это хорошо? — вдруг спросила Адель. Ей нужно было это подтверждение не от критика, не от матери, а именно от этого человека, который никогда не врал ради приличия.
— Я не разбираюсь в искусстве, — ответила Вика, продолжая изучать неровности потолка. — Не отличу Моне от Мане, и все эти ваши «высокие смыслы» для меня — темный лес. Но да. Это очень хорошо.
Адель выдохнула. Она не заметила, что всё это время не дышала.
— Как нога?
— Болит, но не сильно.
— Это хорошо.
Повисло молчание. В какой-то момент их руки встретились под одеялом — случайно или нет, Адель не поняла, но пальцы переплелись сами собой, как будто делали это уже сотни раз. Вика не убирала руку. Адель не убирала свою.
— Ты перенесла меня ночью, — вспомнила Адель.
— Диван неудобный, — проговорила байкерша. — Ты бы проснулась через два часа с болью в спине вдобавок к ноге.
Адель уже начала понимать этот «язык Николаевой».
— Значит, чисто из практических соображений? — уточнила она, чувствуя, как сон снова начинает затуманивать сознание.
— Чисто из соображений сохранности ценного имущества.
Адель не выдержала и слабо улыбнулась. Она чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, медленно распутывается тугой узел.
— Вик.
— Что.
— Ты не убираешь руку.
Адель кожей чувствовала, как Вика замерла. Её пальцы, сплетённые с пальцами Адель, напряглись, но не разжались.
— Нет, — согласилась Николаева. — Не убираю.
— Почему?
Шайбакова ждала от Вики очередное техническое оправдание: скажет, что это нужно для теплообмена, или что она просто забыла, где её рука, или выдаст ещё какую-нибудь теорию про фиксацию конечностей. Она ждала логики.
— Потому что не хочу.
Адель почувствовала, как по телу прошла легкая дрожь.
— Спи уже, Шайбакова, — выдохнула Вика, и её голос стал совсем тихим. — Пока я не передумала и не потащила тебя на физику.
//////
Адель проснулась от резкого холода. Сначала она даже не поняла, в чём дело, просто инстинктивно потянулась в ту сторону, где всю ночь чувствовала твёрдое плечо Вики, но рука наткнулась лишь на пустоту и остывшую ткань раскладушки.
Адель замерла, прислушиваясь. В глубине гаража звучали голоса. Первый принадлежал Николаевой, а вот второй заставил Адель мгновенно стряхнуть остатки сна. Он был резким, уверенным, с нотками, которые больно били по ушам в тишине закрытого бокса. Марьям.
В памяти тут же всплыл образ: огненно-рыжие волосы, вечно прищуренные глаза и кольцо в нижней губе, которое она нервно покусывала перед стартом.
Адель лежала лицом к стене, укрытая пледом до подбородка, и слушала. Во рту мгновенно пересохло, а сердце колотилось так громко, что казалось, оно вот-вот выдаст её с потрохами.
— ...условия были ясны, Николаева. Я своё слово держу, в отличие от некоторых, — голос Марьям вибрировал от плохо скрываемого раздражения.
Звякнул металл. Кажется, ключи.
— Могла бы и раньше, — спокойно ответила Вика. — Две недели прошло. Я уж думала, зажилишь.
— Байк был не на ходу после твоего шоу на северном склоне , — огрызнулась Марьям. — Пришлось раму править и пластик подбирать. Думаешь, я тебе битым его отдам? Я, может, и сука, Вик, но не мелочная.
Пауза затянулась.
— Ну, раз формальности улажены, — протянула Николаева, — можешь проваливать. Ворота там.
— Как всегда, предельно гостеприимно, — фыркнула Марьям.
— А ты ждала шампанского?
Марьям не спешила уходить. Послышались легкие шаги. Адель чувствовала, как этот звук приближается к её раскладушке.
— А ты неплохо устроилась, Николаева. Свой бокс, инструмент в идеальном порядке, стеллажи... — Она выдержала паузу. — И девочка в постели. Прям семейная идиллия.
Марьям её заметила. Адель продолжала лежать неподвижно, глядя в стену и надеясь, что сможет сойти за спящую.
— Марьям, — грубее обратилась Вика, — я третий раз предлагать не буду. Выметайся.
— Да расслабься, я не осуждаю. Симпатичная. Брюнеточка такая, кудрявая. Я её на карьере запомнила — та, что вякала на меня, пока ты изображала немую. Смелая. — Марьям помолчала. — Жаль только, что она не знает.
— Не знает чего?
— Того, с кем связалась.
Адель затаила дыхание. Сердце бухало в груди так громко, что, казалось, его слышно на весь гараж.
— О чём ты? — спросила Вика глухо.
— Расслабь булки, Николаева. Я не про спорт, про другое, — Марьям сделала паузу, чтобы затянуться электронкой. — Я тут на днях пересеклась кое с кем. С тем, кто тебя слишком хорошо знает. С очень давних времён.
— И с кем же?
— Со Степой. Помнишь такого? Или память отшибло вместе с совестью?
Тишина.
— Не помню, — отрезала Вика, но Адель услышала, как дрогнул её голос.
— А он тебя помнит, — рыжая хмыкнула. — Говорит, ты была... как там он сказал? «Лучшей из тех, кто у него работал». Знаешь, я сначала не поверила. Николаева, такая вся из себя принципиальная — и вдруг работала на Степу, а через него и на Саню? Того самого, который держал подпольный тотализатор на гонках несколько лет назад? Того, кто мутил договорные заезды, ставил бабки против своих же и сливал результаты через подставных?
Марьям затянулась, наслаждаясь моментом.
— Саня любил нанимать малолеток, — продолжила она с торжеством. — Потому что им по закону ничего не грозило, а за копейки они готовы были на всё. И ты, маленькая папина гордость, была у него на подхвате. Ты была тем самым «серым кардиналом» в гараже, который подкручивал гайки так, чтобы фаворит сошёл с дистанции на третьем круге.
Адель перестала дышать.
— Заткнись, — процедила Вика.
— А что такого? Твоя кудрявая спит, не слышит. Давай вспомним былое, Вик. Нам же есть что вспомнить? Мне вот безумно интересно: когда ты стояла передо мной на карьере и читала лекцию про честь, про память отца, про то, что я должна извиниться... ты сама-то верила в то, что несла? Ты, которая когда-то сливала результаты заездов за деньги? Ты, из-за которой пара ребят тогда поседела раньше времени, потому что ты сдала их ставки Степе, а он их поимел? Ты, которая...
— Я сказала: заткнись.
Марьям вдруг заразительно захохотала.
— Не затыкается, да? Прошлое — оно такая тварь. Думаешь, закопала, а оно вылезает. — байкерша хмыкнула. — Я ведь долго гадала: почему Николаева такая правильная стала? Почему из себя святую строит? Может, грехи замаливает? Может, хочет забыть, как подставляла людей?
— Я никого не подставляла.
— Ой, да ладно тебе, не включай обиженку. Я просто к тому, что не надо строить из себя святую великомученицу, Николаева. Ты не святая. Ты — грязь под ногтями, такая же, как и все мы. Только покрашенная в приличный цвет, — Марьям сделала еще один шаг, и Адель услышала, как та чиркнула зажигалкой. — А Лёху Коваля помнишь?
Марьям произнесла это имя с особым смаком.
— Парень с восьмой школы. Он после той истории с тотализатором остался без байка, без денег и без правой руки. Буквально. Знаешь, он до сих пор считает, что ты знала. Знала, что заезд договорной. Знала, что Стёпа сливает вашу же команду, чтобы сорвать куш на аутсайдерах. И ты ничего не сказала. Ни ему, ни остальным. Ты просто молча смотрела, как они выходят на старт, зная, что финиша не будет. Ты просто забрала свои тридцать сребреников и свалила в закат, купив на них себе право на «честную жизнь». А Лёха... Лёха теперь с протезом. И с такой пожизненной обидой на тебя, что его потряхивает при одном упоминании твоей фамилии.
Тгк siatlante
это прекрасно, жду дальше🙏