Вика Николаева и ее «Я»
Сигарета тлела.
Вика сидела на старом металлическом стуле с продавленным сиденьем, который она когда-то нашла на помойке и притащила в гараж, потому что не могла смотреть, как хорошая вещь пропадает. Стул был тяжёлым, неудобным, с одной ножкой чуть короче остальных. Он слегка покачивался, если сесть не по центру, однако Вика давно уже выработала привычку сидеть чуть левее, чтобы он не шатался. Маленькие адаптации, маленькие компромиссы. Вся её жизнь была из них соткана.
Она сидела лицом к искареженному байку Кати и смотрела на него невидящим взглядом. Глаза жгло от усталости и дыма, но спать девушка не могла. Слишком много мыслей, слишком много образов, которые, стоило прикрыть веки, тут же врывались в голову, требуя внимания.
За окном светало. Ветер, бушевавший всю ночь, наконец утих. На раскладушке, укрытая старым пледом, спала Адель.
Вика не смотрела на неё. Она боялась, что если посмотрит (если позволит себе посмотреть), то всё, что она с таким трудом удерживает внутри, вырвется наружу. А она не могла себе этого позволить. Не сейчас, не когда Адель спит, не когда она такая уязвимая, такая хрупкая, такая невероятно, невозможно прекрасная, с гипсом, нелепо выпирающим из-под пледа.
Вика разглядывала этот гипс, пока Адель спала, и думала: кто-нибудь напишет на нём? Обычно на гипсах пишут. Кто-нибудь обязательно нарисует сердечко или оставит «выздоравливай скорее» с восклицательным знаком, с цветочком рядом. Будет шумная толпа вокруг её парты, смех и истории о том, как это случилось.
И что она скажет? Что гонялась по обледенелой трассе в три часа ночи? Что упала на повороте, потому что скорость была слишком высокой, а рефлексы — недостаточно быстрыми? Что делала это не для себя, а... зачем? Из-за чего? Из-за кого?
Вика затянулась.
Дым ударил по горлу забытым спазмом. Раньше она мерила время пачками — это был единственный способ зафиксировать реальность между бесконечными сменами и гулкой тишиной в четырех стенах. Тогда казалось логичным медленно выжигать себя изнутри, становясь прозрачнее с каждым выдохом. Николаева часами сидела у окна, наблюдая, как серые волокна тают в темноте, и чувствовала странное родство с этим процессом: бесшумный уход в ничто, который не оставит после себя даже запаха гари.
Квартира превратилась в место, где просто заряжали телефоны и переодевались. Мать пропадала на работе, брала двойные смены, ночами дежурила в больнице. Ее «надо жить дальше» на деле означало механическую оплату квитанций и забитый до отказа календарь. Иногда она застывала в проеме Викиной комнаты — немая, неловкая, — открывала рот, но слова не шли. Они обе оглохли от этого молчания.
Как оказалось, отец был клеем, который держал их вместе. Когда его не стало, они разошлись по разным углам, как две планеты, потерявшие общую орбиту.
Это было давно, но не настолько давно, чтобы забыть.
Вика стряхнула пепел прямо на бетонный пол — одним мусором больше, одним меньше, какая разница. Снова затянулась, на этот раз глубже. Дым заполнил лёгкие, и на секунду стало легче.
Она думала о шраме. О том, как Адель прикасалась к нему губами, превращая старое клеймо от окурка в нечто обыденное. Вика тогда отмахнулась парой коротких фраз, закрывая тему раньше, чем та успела стать болезненной. И Адель приняла эти правила. Она не стала вскрывать швы, не требовала предысторий и не пыталась играть в спасателя.
И именно это отсутствие допроса, эта спокойная готовность оставить за Викой её секреты, теперь не давала покоя. Адель не стала ломиться в закрытую дверь,а Вике впервые за долгое время захотелось самой взяться за ручку.
Она не привыкла, чтобы кто-то уважал её границы так — без условий, без скрытых требований, без «я же для тебя стараюсь, а ты...». В ее жизни все было иначе. Мать уважала её границы ровно до тех пор, пока они не входили в противоречие с её представлением о том, какой должна быть дочь. Арина соблюдала дистанцию лишь до того момента, пока это не мешало ей тянуть из Вики нужные эмоции или ресурсы. В школе, в секциях, в случайных компаниях — везде границы существовали только как временное перемирие, которое нарушалось в ту же секунду, как Вика становилась «неудобной» или не оправдывала чьих-то ожиданий. Каждый её секрет пытались выкупить, выудить или вымогать под предлогом заботы.
Адель же просто приняла «не спрашивай».
Шрам на левом предплечье был сделан в порыве чувств.
Вика посмотрела на сигарету в своей руке. Огонёк подбирался к фильтру, осталось всего ничего. Кожа на сгибе локтя была бледной сеткой тонких вен, на которой выделялся старый шрам.
Она поднесла сигарету вплотную. Огонёк замер в миллиметре от чистой кожи. Мышцы напряглись в ожидании.
Зачем? — эта мысль даже не успела оформиться, когда за спиной раздался звук: сухой шорох одеяла и жалобный скрип пружин. Адель перевернулась во сне.
Вика замерла, так и не донеся огонёк до кожи. Сердце пропустило удар, а затем гулко забилось где-то в самом горле, мешая дышать. Она отдёрнула руку от сигареты, словно её поймали на чём-то постыдном, и вслепую сунула окурок в банку из-под энергетика на верстаке. Раздалось короткое шипение, после которого в гараж вернулась тишина.
Адель не проснулась. Она просто перевернулась на другой бок и теперь лежала лицом к Вике, поджав здоровую ногу к груди и вытянув ту, что в гипсе, вдоль края раскладушки.
Вика выдохнула, чувствуя, как в легкие наконец-то возвращается воздух, и тяжело откинулась на спинку стула. Сердце всё еще колотилось о ребра, отдаваясь пульсацией в висках.
Что она чуть не сделала?
Она посмотрела на свою левую руку — на то самое место, где секунду назад едва не расцвел новый ожог. Кожа была чистой. Ни следа, ни покраснения, только старый шрам белел в полумраке, являясь немым напоминанием о том, кем она была раньше — и кем, видимо, всё еще оставалась в те моменты, когда контроль выскальзывал из пальцев.
Эта попытка вернуться к старой привычке сейчас казалась не просто слабостью, а чем-то неуместным и грязным. Глядя на спящую Адель, Вика кожей чувствовала контраст: между этой живой близостью и тем мертвым, выжженным спокойствием, которое она собиралась купить ценой новой дыры на теле.
Вика закрыла глаза и позволила себе вспомнить.
///
Арина Валерьевна Лесова, двадцать один год, студентка экономического факультета, дочь человека, который держал несколько магазинов стройматериалов и имел достаточно денег, чтобы содержать дочь в состоянии красивой праздности, пока та получала образование.
Она была старше на пять лет — Вике почти шестнадцать, Арине двадцать один, — но эта разница ощущалась как пропасть. Не в возрасте даже, а в опыте, в статусе, в том, как Арина уверенно двигалась по жизни. В её мире не было подростковой угловатости или вечного поиска правильного слова. Она двигалась с чётким осознанием собственного права на всё, к чему прикасалась. Пока Вика только училась дышать в полную силу, Арина уже вовсю распоряжалась кислородом вокруг себя, забирая его ровно столько, сколько считала нужным.
Они познакомились в автосервисе, где Вика работала на Бориса Ильича — старого друга отца, который взял её сначала на лето, потом оставил насовсем. Арина приехала на белой «Ауди». Для их города это была редкая, дорогая модель. Что именно сломалось в машине, Вика уже не помнила, но саму Арину забыть не смогла. Она вышла из салона высокая, с безупречной причёской и маникюром. На ней было пальто, которое стоило больше, чем Вика зарабатывала за несколько месяцев.
И взгляд. Лесова посмотрела на Вику не свысока, как смотрели многие клиенты, которым было неловко иметь дело с молодой девчонкой вместо привычного немолодого мастера, и не безразлично, как смотрело большинство, а с интересом, направленным именно на неё. С таким, от которого внутри всё переворачивается.
Вика тогда была другой: моложе, глупее, голоднее до жизни и до признания. Она была девочкой, которая выросла, понимая, что она странная, но не в том смысле, который делает человека интересным, а в том, который делает его неудобным. Она не вписывалась. Ни в одну из групп, которые были в её школе: ни к тем, кто слушал попсу и ходил на дискотеки, ни к тем, кто читал умные книжки и демонстрировал интеллект, ни к тем, кто просто тусовался ни о чём. Она была слишком жёсткой для одних, слишком практичной для других, слишком непонятной для третьих.
И она любила девушек. Это тоже было неудобным.
Осознание пришло лет в двенадцать, когда Вика заметила сбой в своих «настройках»: в любой толпе её взгляд мгновенно выцеплял именно девушек. Она могла не помнить лиц одноклассников, но с точностью до секунды фиксировала, как случайная прохожая поправляет волосы или как тонко очерчен профиль старшеклассницы в школьном коридоре. Она просто приняла это как базовый факт о себе: её внутренний радар настроен на определенную частоту, и помех в виде парней на этой частоте никогда не будет.
Вика никогда не считала свою ориентацию секретом, который нужно хранить под семью замками. Она просто жила, не считая нужным отчитываться перед каждым встречным, но и не опуская глаз, когда речь заходила о личном.
Единственной «своей» в её окружении была Крестина из соседнего дома. Крестина была старше и жила на износ: бритый затылок, тяжелые ботинки и вечная готовность влезть в драку с любым, кто косо посмотрит. Вика смотрела на её бесконечную войну с соседями и учителями и не понимала одного: зачем тратить столько сил на доказательство очевидного? Ей казалось, что достаточно просто быть собой.
Вика не боялась. Она просто ждала того же от других. Она наивно полагала, что если она сама не делает из своей жизни проблему, то и человек рядом не будет прятать её по углам.
Отец, кажется, догадывался. Он вообще был наблюдательным — работа такая. Механик, который не слышит, что двигатель барахлит, долго не протянет. Вот он и слушал не только моторы, но и людей. И свою дочь он знал по умолчанию, в обход любых слов просто потому, что был рядом чаще, чем мать, и потому, что они были отлиты из одного металла: оба упрямые до скрежета зубов, оба скупые на разговоры и совершенно не приспособленные к тому, чтобы вслух формулировать то, что происходит внутри.
Случай, который всё прояснил, произошёл летом, когда Вике было четырнадцать. Они поехали на авторынок за запчастями — отец искал какую-то редкую деталь для старой «Волги», которую взялся ремонтировать по старой дружбе. Огромный рынок был на окраине города. Отец ушёл вглубь, к знакомому продавцу, а Вика осталась ждать у входа в павильон. Села на какой-то ящик, достала телефон и приготовилась скучать.
Скучать не пришлось.
Рядом с ней, у соседнего контейнера, сидела девушка с короткими рыжими волосами и кучей татуировок. Она была в рабочем комбинезоне, перепачканном маслом, и курила, глядя в телефон. И она была... Вика не могла подобрать слово. Она просто засмотрелась на то, как девушка стряхивает пепел, как хмурится, читая что-то на экране, как потом поднимает голову, замечает Вику и — о, господи — улыбается.
— Чего смотришь? — спросила девушка.
— Я не смотрю, — буркнула Вика и тут же густо покраснела, потому что она смотрела, и это было очевидно.
Девушка хмыкнула и вернулась к телефону, а Вика продолжала сидеть на своём ящике, как дура, чувствуя, как горят щёки, и мечтая провалиться сквозь землю.
Отец вернулся минут через десять с какой-то железякой в руке и довольным выражением лица.
— Нашёл, — сказал он. — Поехали.
Вика встала с ящика. В этот момент девушка снова подняла голову, посмотрела на неё (теперь уже с интересом), и Вика запнулась о край ящика, едва не вписавшись лицом в асфальт.
Отец подхватил её за локоть и, кажется, сначала не придал значения: ну, споткнулась, бывает. Но потом, когда они уже шли к машине, он обернулся и увидел, что Вика оглядывается. Что она смотрит назад, туда, где осталась эта девушка.
Незнакомка махала ей рукой, отчего Вика снова покраснела. На этот раз до самых ушей.
В машине сначала молчали. Отец завёл двигатель, вырулил с парковки, выехал на трассу, а потом сказал, не поворачивая головы:
— Симпатичная.
Вику будто пригвоздило к сиденью.
— Кто? — спросила она, хотя прекрасно поняла, о ком речь.
— Девушка та, — отец хмыкнул. — У контейнера. Ты на неё так смотрела, что чуть ящик не опрокинула.
— Я просто споткнулась.
— Ага.
Он помолчал еще минуту.
— Я, когда твою маму впервые увидел, в столб врезался.
Вика повернулась к нему.
— Чего?
— На автобусной остановке. Она стояла в зелёном плаще, с поясом ещё таким. Я шёл мимо, увидел её и... — он хмыкнул. — В столб лбом. Она засмеялась так громко, что люди начали оборачиваться. Вся улица. Я стоял как дурак, а она смеялась.
Вика не знала, что ответить. Она не была уверена, что отец вообще понял, что сейчас произошло. Может, он просто рассказывал про маму. Может, не заметил, что девушка у контейнера была девушкой.
Но отец заметил.
— Слушай, Вичка, — сказал мужчина, когда они уже почти подъехали к дому. — Я не очень разбираюсь в этом. В том, что сейчас модно, что принято, что нет. Я старый, вырос в другое время, но я знаю одно: главное — чтобы человек был хороший. Остальное не имеет значения. Поняла?
Вика смотрела в окно , на проплывающие мимо дома, на фонари, которые уже начинали зажигаться в сумерках, и боялась повернуться.
— Поняла, — сказала она тихо.
Больше они к этому разговору не возвращались. Отец получил ответ на вопрос, который не задавал, и этот ответ его не разочаровал.
////
Николаева только-только начала понимать, кто она и чего хочет, — и Арина ворвалась в этот процесс, как торнадо.
Лесова была первым человеком, который посмотрел на Вику и не нашёл в ней ничего неудобного. Она была первой женщиной, которая смотрела на неё не как на странную, не как на «неправильную», а как на желанную.
— Ты умеешь работать с этим лучше, чем любой другой в этом сервисе. Откуда ты такая?
Не «что ты делаешь в мужской профессии», не «ты же девочка, зачем тебе это».
Вике было пятнадцать. Она не понимала, что взрослые, уверенные в себе люди редко говорят такие вещи просто так.
Арина начала приезжать в сервис регулярно. С новыми мелкими неисправностями, которые, если честно, вполне можно было устранить в любом другом месте. То ей казалось, что двигатель работает громче обычного; то кондиционер дул не с той температурой; то фары, по её мнению, светили тусклее, чем должны. Борис Ильич только качал головой, выписывая счета, и ничего не говорил. Вика проверяла — и каждый раз находила что-то: ослабший контакт, забитый фильтр, сбившуюся настройку. Мелочи, которых не было бы, если бы Арина просто ездила аккуратнее и не придумывала поводов. Но Арина не хотела ездить аккуратнее. Она хотела приезжать сюда.
И Вика ждала этих приездов. Она ловила себя на том, что смотрит на часы, когда время близится к закрытию, и прислушивается — не раздастся ли за воротами знакомый шум мотора. Она начала обращать внимание на то, как выглядит: менять промасленную футболку на чистую перед концом смены, причёсываться, даже — один раз — попыталась накрасить ресницы, но получилось так неуклюже, что она тут же стёрла, испугавшись, что Арина заметит. Она не хотела, чтобы Арина думала, что она старается ради неё. Хотя, конечно, старалась.
Арина, разумеется, замечала. Она вообще всё замечала — это было одним из её талантов, которые Вика тогда принимала за проявление интереса, а позже научилась распознавать как инструмент контроля. «Ты сегодня без мазута на лице, — говорила она, заходя в сервис. — Специально для меня?» Вика краснела, бормотала что-то про «просто помылась после работы» и ненавидела себя за то, что её так легко прочитать.
Однажды Арина приехала не одна. С ней был высокий мужчина в деловом костюме, с часами, которые стоили больше, чем всё, что было у Вики. Он держал Арину под руку, а та ему улыбалась; той самой улыбкой, которой улыбалась Вике.
Позже, когда мужчина ушёл, а Арина вернулась без него, с новым предлогом, Вика не выдержала.
— Кто это был? — спросила она напористо. — Твой парень?
Арина повторила ту улыбку.
— Ревнуешь?
— Нет, — соврала Вика. — Просто интересно.
— Это мой знакомый, — сказала Лесова спокойно. — Мы дружим семьями. Не бери в голову.
Но Вика уже взяла. Она лежала ночью без сна и думала: что значит «просто знакомый»? Почему он держал её под руку? Почему она ему улыбалась так же, как Вике? И что значит «не бери в голову», когда голова только этим и занята?
Первый поцелуй был в конце февраля. В подсобке, после закрытия, когда Борис Ильич ушёл домой, а Вика задержалась.
Арина пришла в начале девятого. Вика услышала её шаги раньше, чем увидела. Она не удивилась — Арина в последнее время часто заходила просто так, без поломок, без проблем с машиной, просто «мимо проезжала» или «была неподалёку». Николаева давно перестала спрашивать, что именно ей нужно. Ей было достаточно того, что она приходит.
— Забыла перчатки, — сказала Арина, входя в подсобку.
— Перчатки? — переспросила Вика. Она стояла у верстака, пытаясь открутить упрямую гайку, и даже не обернулась. — Ты их в прошлый раз здесь не оставляла.
— Оставляла.
— Нет, я бы заметила.
Арина подошла ближе. Почувствовав девушку спиной, Вика замерла, так и не открутив гайку.
— Ты всегда такая внимательная? — спросила Лесова.
— Когда речь идёт о мелочах, — ответила Вика.
— А когда речь не о мелочах?
Вика наконец повернулась. Арина стояла вплотную. Ближе, чем обычно, и ближе, чем это было необходимо для разговора о забытых перчатках. Её глаза были серьёзными, без привычной усмешки.
— Когда речь не о мелочах, — голос дрогнул, — я не очень.
— А по-моему, очень, — сказала Арина.
И поцеловала её.
Это было неожиданно и в то же время именно этого Вика и ждала все эти недели, все эти дни, все эти часы, что они проводили вместе. Она ждала — и боялась, что ждёт зря; что она всё придумала; что Арина просто вежливая и дружелюбная, и так она смотрит на всех. Но губы Арины были тёплыми и мягкими, а рука, которая легла Вике на затылок, была уверенной и нежной одновременно. Это не было похоже на «просто вежливость». Это было похоже на то, чего Вика никогда раньше не испытывала и чему не знала названия.
Вика стояла с чёрными от масла руками и не знала, куда их деть. Они висели в воздухе по бокам от неё, пока она боялась прикоснуться к Арине — испачкать её пальто, её безупречную укладку, её идеальный маникюр. Николаева так и не прикоснулась. Просто стояла и позволяла целовать себя. Это было, наверное, самым несуразным, самым нелепым, самым лучшим моментом в её жизни.
Арина отстранилась первой.
— Первый раз? — спросила она.
— Нет, — вновь соврала Вика. Она не знала, зачем врёт. Может быть, не хотела выглядеть неопытной. Может быть, боялась, что Арина передумает, если узнает правду.
Лесова рассмеялась на ее ответ.
— Ладно, — сказала она. — Тогда в следующий раз ты уже не будешь смотреть на меня вот так.
Вика не знала, как именно она на неё смотрела, но второй поцелуй произошёл через три дня.
Их отношения длились год — с перерывами, с драмами, с истериками (в основном Викиными) и холодными отстранениями (в основном Ариниными). Арина была из тех людей, которые любят красиво. Она водила Вику в рестораны, куда та сама никогда бы не пошла, дарила ей дорогие вещи, учила разбираться в вине и говорить «нет» официантам. Она создавала вокруг себя ауру исключительности — и Вика, провинциальная девочка из семьи медсестры и автомеханика, была очарована этой аурой до потери пульса. До потери способности думать трезво. До потери (это она понимает только сейчас, с расстояния нескольких лет) самой себя.
Восьмого июля, когда они вышли из очередного ресторана Арина остановилась у машины и посмотрела на Вику долгим взглядом.
— Что?
— Ты красивая.
Вика фыркнула.
— Я серьёзно, — продолжала Арина. — Ты красивая, но ты этого не знаешь. Или не веришь. И это... — она запнулась, подбирая слово, — это очень редкое сочетание. Обычно красивые люди знают, что они красивые, и это их портит. А ты — нет. Ты как будто не понимаешь, что на тебя можно смотреть.
Вика не знала, что ответить. Она действительно не понимала, потому никогда не думала о себе в категориях красоты. Это было для других — для таких, как Арина. Но Арина смотрела на неё — и Вика начинала верить.
И все же, у красивой жизни была цена.
Арина виртуозно выстраивала дистанцию. В её речи никогда не было этого объединяющего, уютного «мы» — только сухое и разграниченное «я и Вика».
Она тщательно фильтровала круг общения. Вике были позволены только шумные вечеринки с полузнакомыми людьми, но вход к настоящим, «своим» друзьям был закрыт наглухо.
Даже их ночи подчинялись строгому протоколу: никаких завтраков на её кухне, никакой домашней одежды. Только гостиничные номера, только стерильная нейтральная территория, которую можно покинуть в любой момент, просто сдав ключи на ресепшен.
И за весь этот бесконечный, выматывающий год Арина ни разу не произнесла «люблю». Она находила сотни других слов — красивых, лестных, возбуждающих, — но это одно оставалось для неё запретным, слишком настоящим для той игры, в которую она играла.
Вика помнила их первую настоящую ссору. Хотя сложно было назвать это спором двух равных. Скорее, это был бессильный бунт шестнадцатилетней девчонки против бетонной стены.
— Почему ты не можешь просто сказать это? — голос Вики срывался, переходя в крик. Она стояла посреди номера, задыхаясь от собственной прямоты. Щёки горели, глаза щипало от злой беспомощности. — Всего три слова. Что в них такого неподъёмного, Арин?
Арина не двигалась. Она сидела на подоконнике, отгородившись от Вики холодным стеклом. Это был очередной отель в соседнем городе — «безопасная зона», где Лесову никто не знал. Она курила, и только по тому, как часто она стряхивала пепел, можно было догадаться о её состоянии.
— Дело не в сложности, — сказала та спокойно. — Дело в том, что слова ничего не значат. Люди говорят «люблю», а потом предают. Люди говорят «навсегда», а потом уходят. Я не хочу быть как все. Я хочу быть честной.
— Честной? — Вика усмехнулась. — Ты прячешь меня от всех, кого знаешь. Ты не позволяешь мне прийти к тебе домой. Ты встречаешься со мной в других городах, как будто я — грязный секрет. И это ты называешь честностью?
Арина затушила сигарету в тяжёлой стеклянной пепельнице и посмотрела на Вику с сочувствием.
— Ты не грязный секрет, — сказала она. — Ты — моя личная жизнь. А личная жизнь на то и личная, чтобы не выставлять её напоказ.
— Я не прошу выставлять напоказ! Я прошу просто... просто быть со мной. По-настоящему. Как нормальные люди.
— Мы не нормальные люди, Вика, — Арина встала, выравнивая разницу в росте. — Мы — две лесбианки в стране, где это не принято. Где это может стоить мне всего. Карьеры — раз. Репутации — два. Отношений с семьёй — три.
Она говорила спокойно, как будто объясняла очевидное ребёнку. И от этого спокойствия Вике было ещё больнее. Лучше бы она кричала, оучше бы ударила — тогда можно было бы разозлиться в ответ, накричать, хлопнуть дверью, но Арина не давала ей такой возможности. Она просто стояла и перечисляла — пункт за пунктом, — чего она боится потерять. И Вики в этом списке не было.
Николаева же молчала. Она не знала, чего она хочет. Она знала только, что ей больно; что она чувствует себя использованной, но при этом не может уйти; что Арина держит её на каком-то невидимом крючке, и каждый раз, когда Вика пытается сорваться, этот крючок впивается ещё глубже.
— Я люблю тебя, — сказала Вика тихо. — И мне всё равно, кто об этом знает.
Арина вздохнула от того, что собеседница сказала что-то настолько безнадёжно наивное.
— Ты молодая, — проговорила она. — Ты ещё не понимаешь, как устроен мир, но однажды поймёшь. И тогда скажешь мне спасибо.
Вика не сказала спасибо. Ни тогда, ни позже.
Они помирились через несколько дней. Как всегда без слов, разборов и уж тем по более извинений. Арина просто приехала в сервис под самый занавес смены, когда бокс уже заполнялся синими сумерками, и Вика, которая всё ещё дулась, но уже скучала, сделала вид, что ничего не было.
День явно не задался — Вика считала это с первой секунды, как Лесова переступила порог. Несмотря на привычную маску безмятежности, в движениях Арины сквозила нервозность. Она швырнула сумку на верстак, даже не глянув, что под дорогой кожей могут оказаться острые детали, и закурила прямо в подсобке, хотя знала, что Борис Ильич этого не одобрял.
— Что-то случилось? — спросила Вика.
— Ничего, — отрезала она. Потом, помолчав, добавила: — Отец звонил. Опять лекция про то, что я никчёмная дочь и что замуж надо выходить за приличного человека, а не «тратить лучшие годы непонятно на что». Как будто я сама не знаю, что мне делать со своей жизнью.
— Ты не никчёмная, — сказала Вика.
— Заткнись, — бросила Арина устало. — Ты не понимаешь. Ты вообще ничего не понимаешь в том, как устроен мир.
Вика замолчала, возразить было нечего. Она действительно не понимала, но не потому что была глупой, а потому что ей было шестнадцать, и она никогда не сталкивалась с тем давлением, которое испытывала Арина: родители с деньгами, ожидания, планы на будущее, репутация. Вика была свободна от всего этого (может быть, слишком свободна) и порой Арине казалось, что эта свобода была незаслуженной. Что Вика просто не понимает, как ей повезло.
Арина курила молча, глядя в стену. Вика стояла рядом, не зная, что делать. Она хотела помочь, обнять, сказать что-то утешительное, но знала, что Арина в такие моменты не принимала утешений. Она становилась колючей, как ёж, и любое прикосновение могло обернуться уколом.
А потом Арина медленно повернула голову. Её взгляд стал тёмным и пугающе тяжёлым — Вика никогда раньше не видела её такой. Лесова смотрела на неё, но одновременно куда-то сквозь, словно в этот момент перед ней стояла не малолетняя девочка, а собирательный образ всех, кто когда-либо диктовал ей условия, разочаровывал или пытался сломать.
— Дай руку, — сказала она.
— Зачем? — Вика шевельнула плечом, сбитая с толку этим тоном.
— Просто дай.
Вика подчинилась, протягивая левую ладонь. Арина обхватила её запястье, но не так, как обычно, когда они цеплялись друг за друга в машине или на прогулках. Хватка была жёсткой, цепкой, словно она удерживала то, что собиралось сбежать. Вика инстинктивно напряглась, чувствуя, как кости сдавливает чужая сила, но не отстранилась. В ней всё ещё жила слепая, упрямая вера в то, что Арина — её безопасное место. Что бы ни творилось в голове у Лесовой, они всё ещё были на одной стороне. Они были заодно.
Арина перевернула её ладонь вверх, обнажая внутреннюю сторону локтя. И, не сводя с неё глаз, поднесла тлеющую сигарету.
Вика не пошевелилась. Она даже не попыталась отпрянуть, её мозг просто заблокировал саму возможность угрозы. Арина её любит. Арина — это спасение. Эти две мысли были вшиты в её сознание как фундаментальные законы, аксиомы, не требующие доказательств. Вера в Арину была сильнее инстинкта самосохранения.
Огонёк коснулся живой плоти.
Боль вспыхнула мгновенно — острая, колючая, совсем не похожая на ту, к которой Вика привыкла в гараже. Она сотни раз сдирала кожу о металл, резалась жестью и прищемляла пальцы тяжелыми дверями, но то была случайная боль. Сейчас же было намеренно. Это был человек, которого она любила, который стоял и смотрел, как тлеющий табак прожигает ей руку.
Вика вскрикнула от неожиданности и отдернула руку, но слишком поздно: на бледной коже уже расцвело багровое пятно, мгновенно вздувшееся уродливым пузырем. Она прижала предплечье к груди, пытаясь унять пульсирующую в локте жару, и уставилась на Арину. В глазах мгновенно вскипели слезы от парализующего шока.
Арина не шелохнулась. Её взгляд, до этого безнадёжно тяжёлый, вдруг изменился. В нём проступило не то удовлетворение, не то пугающая разрядка — так выглядит человек, который только что с размаху ударил кулаком в стену и наконец почувствовал, как внутри отпускает.
— Ты что... — начала Вика, но Арина перебила:
— Ты сама говорила, что сделаешь для меня всё, что угодно. — Голос был ровным. — Или это были просто слова?
Вика не нашлась, что ответить. Она стояла, прижимая изуродованное предплечье к груди, и чувствовала, как по лицу катятся слёзы. Это не было плачем в привычном смысле; скорее, её тело просто сдалось, реагируя на шок без её участия. В голове плыл густой туман. Она лихорадочно пыталась выстроить логику: Арина наказала её? Это была проверка? Или... просто способ выпустить пар? Бывает же такое? Люди срываются на тех, кто ближе всего, — может, это и есть часть той взрослой «честности», о которой говорила Лесова?
Она не знала, не с чем было сравнивать.
Арина глубоко затянулась, выдохнула плотное облако дыма и, кажется, окончательно сбросила напряжение. Её плечи опустились, челюсть наконец разжалась, а из взгляда исчезла та острота. Она посмотрела на Вику уже иначе — не как на случайную мишень для разрядки, а как на человека. На ребёнка, который стоял перед ней с обожжённой рукой и не понимал, что произошло.
— Не смотри на меня так, — проговорила она заметно тише. В голосе проскользнула вина, смешанная с раздражением. — Я не специально. Просто день был дерьмовый. Всё навалилось.
— Я не...
— Дай посмотрю. — Арина взяла её за локоть, на этот раз осторожно, и осмотрела ожог. Она нахмурилась, разглядывая багровое пятно на нежной коже, и в её глазах промелькнула тень досады на саму себя. — Плохо. Надо холодное приложить. Есть лёд?
— В холодильнике у Бориса Ильича... кажется, был...
— Иди сюда.
Она сама отвела её к раковине, сама включила холодную воду и подставила руку Вики под струю. Держала крепко, но теперь нежно. Вика стояла, чувствуя, как ледяная вода остужает горящую кожу, и не знала, что сказать. Ситуация была настолько странной, настолько неправильной, что её мозг просто отказался её обрабатывать. Арина только что причинила ей боль — осознанно, глядя в глаза, со злой потребностью разрядиться, — а теперь стояла рядом и заботливо лечила последствия собственной вспышки. Всё выглядело так, будто ничего экстраординарного не случилось.
— Ты же понимаешь, — произнесла Арина, не поднимая глаз. Она сосредоточенно смотрела на воду, которая разбивалась о багровый след на коже Вики. — Это не потому, что я тебя не люблю.
Вика молчала.
— Просто... — Арина запнулась, подыскивая слова, которые могли бы оправдать необъяснимое. — Иногда мне нужно куда-то это девать. Всё это дерьмо, которое копится внутри. А ты... ты здесь. Ты всегда рядом. И ты терпишь. Ты единственная, кто выносит меня настоящую. Никто больше этого не делает. Только ты.
Вика не знала, комплимент это или оскорбление. Она не знала, что должна чувствовать. Она знала только, что рука болит, и вода холодная, и Арина стоит рядом и говорит, что любит её — теми самыми словами, которых Вика так ждала, только сейчас они прозвучали как-то... неправильно. Не так, как она себе представляла.
— Я люблю тебя, — повторила Арина. Впервые всё время. — Ты же знаешь это, да? Что бы ни случилось. Даже когда я срываюсь. Даже когда я делаю тебе больно. Ты знаешь, что я тебя люблю?
Она произносила это с нажимом, словно не признавалась в чувствах, а вбивала в голову Вики новую истину. Любовь в её исполнении теперь навсегда была спаяна с этой пульсирующей болью под ледяной струёй воды.
— Знаю, — соврала Вика, потому что очень хотела, чтобы это оказалось правдой.
Через год Арина вышла замуж. Отца уже не было в живых, как и их отношений.
Вика узнала об этом случайно, из тех самых «пустых» разговоров, от которых Арина её так тщательно берегла. Какая-то клиентка, приехавшая к Борису Ильичу на замену масла, между делом бросила в пространство бокса: «Слышали новость? Лесова замуж выходит. За Масленникова, ну, у которого сеть кофеен. Вот партия так партия, да?».
Вика в этот момент затягивала гайку. Металл ключа больно врезался в ладонь, но она даже не вздрогнула.
Кто они были друг другу? Подруги? Любовницы? Арина так виртуозно вытравила из их лексикона любое определяющее слово, что у Вики не осталось даже права на официальное горе.
Вика выпрямилась, аккуратно, чтобы не выдать дрожь в руках, положила ключ на верстак и бросила короткое «поздравляю», после которого спокойно дошла до подсобки, плотно закрыла дверь и едва успела добежать до раковины. Её вырвало желчью и той самой «честной» болью, которую Арина когда-то учила её контролировать.
А через неделю пришло приглашение. Вика до сих пор помнила этот конверт. Кремовый, плотный, с золотым тиснением. Внутри был стандартный текст, отпечатанный безупречным шрифтом на дорогой бумаге. Но в самом низу, под всем этим типографским пафосом, Вика наткнулась на приписку от руки: «Буду рада, если придёшь. Ты была важной частью моей жизни. Хочу, чтобы ты увидела, что теперь всё по-настоящему».
Вика прочитала письмо раз двадцать. Она перечитывала эти строки до тех пор, пока буквы не начали плыть и двоиться, превращаясь в бессмысленные черные закорючки. В какой-то момент ярость пересилила: она смяла плотную бумагу в комок, вложив в это движение всю свою обиду, и швырнула в мусорное ведро. Через час она вернулась. Достала, дрожащими пальцами разгладила мятые складки и спрятала письмо в самый дальний ящик стола.
Арина выходила замуж за «перспективного мужчину». Того самого, ради которого можно было забыть все свои «эксперименты юности» и начать «нормальную жизнь». Свадьба была пышной, в загородном клубе: белое платье, живой оркестр, шампанское рекой и сотни гостей. И среди этих сотен гостей была Вика.
Она пошла на свадьбу, потому что верила во всю эту книжную чушь про «закрыть гештальт» и «отпустить с миром». Потому что, если совсем честно, надеялась на что-то — на что именно, она и сама не смогла бы сформулировать. Что Арина увидит её и передумает? Что она выбежит из зала прямо перед «да согласны ли вы»? Что хотя бы посмотрит на неё — по-настоящему, как смотрела тогда, в сервисе, когда спрашивала: «Откуда ты такая?»
Ничего не перегорело. Все лишь разгорелось, когда Арина появилась в дверях. Она была прекрасна. Белое платье струилось по полу, как вода. Светлые волосы, уложенные в сложную причёску, сияли под светом люстр. На лице — счастливая улыбка.
«Хочу, чтобы ты увидела, что теперь всё по-настоящему».
Вика смотрела, как Арина идёт к алтарю под руку с отцом, под музыку, которую играл квартет. Она смотрела на её лицо, на её улыбку, на то, как она смотрит на жениха. И Вика чувствовала себя... пустотой.
А потом Арина заметила её. Их взгляды встретились всего на секунду, может, на две. Вика ждала... она сама не знала, чего ждала. Может быть, смущения? Может быть, вины? Может быть, хотя бы тени того чувства, которое когда-то было между ними? Того взгляда — не поверхностного, светского, а того самого, из подсобки, когда Арина спросила: «Первый раз?» — и улыбнулась той самой улыбкой, которую Вика потом ещё очень долго видела во сне.
Но ничего не произошло. Арина улыбнулась , но это была другая улыбка. Мягкая, вежливая и незнакомая.
Вика не стала дожидаться окончания церемонии. Она не видела, как они обменивались кольцами, не слышала, как гости кричали «Горько!». Она встала со своего места и пошла к выходу.
В гараже девушка заглушила двигатель и долго сидела, не слезая с байка. Взгляд бесцельно бродил по стенам: по инструментам, развешанным в строгом порядке, по штабелям старой резины в углу. Наконец, она зацепилась за календарь с фотографией отца. На снимке он был непривычно молодым и по-настоящему живым — смеялся, сжимая в руке гаечный ключ. Вика почти не помнила его таким. В её памяти он застыл серым, измотанным человеком с глазами, в которых больше не было интереса к завтрашнему дню.
— Прости, пап, — прошептала она в пустоту. — Я облажалась.
Девушка тяжело сползла с сиденья, чувствуя, как нарядная одежда сковывает движения, превращая её в нелепую пародию на саму себя. В углу, за верстаком, нашлась бутылка вина, которое хранилось в пыли «для особых случаев». Сегодняшний провал явно тянул на звание исключительного. Она сорвала пробку едва ли не зубами и сделала долгий, жадный глоток прямо из горлышка. Вино обожгло гортань уксусной терпкостью.
Николаева сползла по шершавой стене и осела на холодный бетон, подтянув колени к груди. Вика рыдала взахлёб, по-детски, не пытаясь сдерживаться. Она ненавидела себя за это: оплакивать человека, который никогда тебя не любил, было глупо, а убиваться по той, кто только что официально закрепил свой союз с другим, — просто унизительно. Но слёзы выходили сами.
Вика не помнила, как рука сама потянулась к пачке. Не помнила, как чиркнула зажигалка. В памяти застыл только резкий, тошнотворный запах палёной кожи и вспышка.
Внешняя боль на какое-то время перетянула весы на себя, и это казалось правильным. Почти как раньше, когда она падала с байка, и отец говорил: «Вставай, до свадьбы заживёт».
А что делать, если свадьба — вот она? Уже случилась. Уже прошла. Уже ничего не исправить.
Она просидела так до утра — на холодном полу, с окурками вокруг и красным, воспалённым пятном на сгибе локтя. Солнце взошло незаметно, серый свет начал сочиться сквозь зарешеченное окно, и тени на полу стали длиннее.
Вика ничего не почувствовала. И это было, наверное, самым страшным.
После этого она делала так ещё несколько раз. В моменты, когда ей казалось, что она окончательно стирается из реальности и никто этого не заметит, огонь возвращал её в тело. Резкая вспышка боли напоминала, что она существует; что она всё ещё здесь, пульсирует и дышит, даже если миру на это плевать.
Со временем это желание боли притупилось. Мотоциклы, автомобили, чужие поломки, которые она чинила, потому что не могла починить себя, — всё это помогало.
Но шрам никуда не делся. И когда Адель коснулась его губами, спросив: «Откуда?», Вика не нашла слов. Как объяснить такое? Как признаться, что человек, которого ты обожала, тушил об тебя окурки, а ты принимала это за высшую форму близости?
/////
Вика открыла глаза, утро вступало в свои права. Адель всё ещё спала, но её дыхание изменилось. Скоро проснётся.
Николаева посмотрела на банку с окурком. Потом на свою руку — туда, где старый шрам белел в сгибе локтя. А уже после на Шайбакову.
Что она чуть не сделала? Если бы Адель проснулась и увидела её с сигаретой, прижатой к коже, — что бы она подумала? Что бы она почувствовала? Страх? Отвращение? Жалость?
Вика не хотела жалости. Именно поэтому она никогда никому не рассказывала про Арину, шрамы, сигареты. Про те ночи на полу в гараже, когда она выла в голос, потому что не могла больше держать это в себе.
Может быть, стоило рассказать?
Вика потёрла лицо ладонями до красных пятен. Вся её жизнь была построена на том, чтобы не показывать слабость, не открываться, не доверять. Арина научила её этому, сама того не желая. Точнее, не Арина — опыт отношений с Ариной.
Девушка выпрямилась, разминая затекшую спину, и направилась к верстаку. Нужно было заварить кофе, чтобы хоть как-то вкатиться в новый день. В этот момент тишину гаража разрезала вибрация телефона.
Николаева бросила быстрый взгляд на Адель: та даже не пошевелилась, продолжая дышать все так же мерно и глубоко. Вика подхватила трубку и вышла из гаража, плотно прикрыв за собой дверь, чтобы не разбудить. На улице ударил в лицо морозный воздух.
— Алло, — негромко произнесла она, прижимая телефон к уху.
— Николаева! — голос Лены был громким, возмущённым и слегка запыхавшимся. — Ты вообще с дуба рухнула? Я тебе третий день наяриваю, а ты трубку не берёшь!
— Привет, Лен. Я занята была.
— Она живая! — крикнула Лена куда-то в сторону. — Кать, ты слышишь? Живая!
— Привет, Вик, — донёсся мягкий голос Кати. — Ты как там? Мы тут с Ленкой сидим, и она мне весь мозг вынесла про то, что ты опять в режим «никого не хочу видеть» ушла. Я ей говорю: дай человеку время. А она: нет, надо позвонить. Ну вот — звоним.
— И проверяем, — добавила Лена. — Ты там одна или с кем?
Вика невольно обернулась на закрытую дверь гаража.
— Одна я.
— Врёшь и не краснеешь, — хмыкнула Лена. — Я же слышала, как ты дверь прикрывала. Тихонько так, на цыпочках, будто боишься чью-то нежную спячку нарушить. Ладно, шифруйся, раз не хочешь палиться.
— Лен, — попыталась вставить слово Вика, но подругу было не остановить.
— В общем, слушай, чего я наяриваю. Я за вас с Адель переживаю, — голос Лены стал серьезнее, лишившись напускного веселья. — Я не лезу в ваши разборки, понятия не имею, что там между вами коротнуло, но ты три дня в полном ауте, и она ходит как тень. С фингалом на пол-лица.
— Ты её видела?
— Вчера. У вашей школы околачивалась. Стояла, дымила, вид такой, будто по ней грузовик проехался, причем дважды. Я подошла, спросила, как она. А она мне: «Нормально». У вас что, это семейное? Вы обе на вопрос «как дела» отвечаете «нормально», даже когда вас пережевало?
Вика промолчала, сжимая телефон.
— Я не знаю, кто из вас накосячил, — продолжала Лена. — Может, она, может, ты, а может, вы обе дуры. Но ты на неё так смотришь, что у меня лично сомнений нет. И у Жени нет. Жека вообще выдал: «Если они не сойдутся, я свою бандану съем».
— Передай Жене, чтобы готовил бандану, — ответила Вика.
Лена коротко фыркнула в трубку. На заднем плане послышался смешок Кати.
— Кстати, о Женьке, — Лена мгновенно сменила тон на заговорщицкий. — Ты слышала, что наш хиппи на прошлой неделе на свидание сподобился?
— Жека? На свидание? — Вика даже отвлеклась от своих мыслей. — Это кто же такая смелая?
— С филфака какая-то, имя из головы вылетело. Жека говорит, всё прошло по высшему разряду, если не считать того, что она весь вечер рассказывала про свою кошку. Он теперь не знает, как на второе свидание позвать, чтобы не выглядеть идиотом.
— А кошка хоть хорошая? — спросила Вика.
— Вот и я ему то же самое сказала! — Лена засмеялась. — Спроси, говорю, как кошку зовут, — и сразу станешь самым внимательным парнем на свете.
— Кошку зовут Марта, — вставила Катя. — Я уже узнала. Рыжая, пушистая и, судя по рассказам, в этой иерархии Жека пока на почётном втором месте.
— Откуда такие сведения? — Вика невольно улыбнулась.
— Соцсети, Николаева. Женька не умеет информацию собирать, а я умею. У этой девчонки там целый алтарь в сторис, посвященный её «меховой госпоже».
— Кать, ты просто сталкер со стажем, — хмыкнула Лена. — Страшно подумать, что ты нароешь на человека, если он тебе просто «привет» скажет.
Вика слушала их болтовню, и уголки губ помимо воли ползли вверх. Она представила Женьку с дурацкими дредами, который нервно теребит рукав и не знает, куда деть руки. Представила, как он сидит в кафе и слушает про кошку, и внутри у него всё дрожит от страха ляпнуть что-то не то. Ей вдруг стало тепло от мысли, что её друзья — вот они. Живые, настоящие, со своими дурацкими проблемами и радостями.
— Адель поспорила на меня, — вдруг, сама от себя не ожидая, выпалила Вика.
В трубке воцарилась тишина. Первой не выдержала Катя. Она протяжно, с каким-то болезненным восхищением присвистнула:
— Ни хрена себе заходы. Как в кино, что ли?
— Как в самом паршивом кино, — сухо уточнила Вика, глядя на свои ботинки, утопающие в грязи.
— Офигеть, — выдохнула Лена, и в её голосе послышался металлический звон. Она всегда принимала такие вещи близко к сердцу, когда дело касалось «своих». — Просто офигеть. И на что спорили? На ящик пива? На интерес?
— Какая разница, — Вика пнула ком подтаявшего снега. — Важен сам факт.
— И что теперь? — спросила Лена. — Ты её бросила?
— Она не моя девушка, чтоб бросать ее.
— Ага, конечно, — скептически протянула Лена, Вика чувствовала, как та закатывает глаза. — Ты поэтому из сети выпала и трубку три дня не брала? Ты так не переживаешь из-за тех, кто тебе безразличен.
— Я не переживаю.
— Переживаешь, — мягко вставила Катя. — Мы тут с Леной как раз об этом и говорили. Я сначала не поверила. Николаева, которая всем говорит, что чувства — это для слабаков, — и вдруг втрескалась. А потом вспомнила, как ты на неё смотрела на карьере. И на на костре. И вообще, везде, где она просто находилась в радиусе десяти метров от тебя.
— Как я на неё смотрела?
— Как на Арину, — ответила Катя. — Только хуже.
— В смысле — хуже? — напряглась Вика.
— В смысле — честнее, — Катя вздохнула. — Когда ты была с Ариной, ты смотрела на неё снизу вверх. Как на какое-то божество, которое сошло к тебе в гараж и сделало одолжение. Ты пыталась соответствовать, пыталась не быть «неудобной», ломала себя под её форматы. Это был взгляд загнанного зверька, который ждёт, погладят его или ударят.
Катя замолчала на секунду, подбирая слова, а Лена на заднем плане перестала шуршать чем-то и затихла.
— А на Адель ты смотришь как на равную, — продолжила Катя. — Как на кого-то, кто из того же теста. У тебя глаза гореть начали, а не просто тускло светиться. И именно поэтому то, что она сделала, ударило по тебе сильнее, чем всё вранье Арины. Тебя предал не «идол», тебя предал свой человек.
Вика сжала телефон так, что пальцы побелели.
— Точно! — подхватила Лена. — Помнишь, ты нам хвасталась, как она быстро учится. Гордилась вся!
— Я не гордилась, — буркнула Вика, пытаясь вернуть голосу прежнюю жесткость.
— Гордилась, — хором отчеканили Лена и Катя.
Вика закатила глаза.
— Слушай, Вик, — голос Лены стал совсем серьёзным. — Ты просто подумай головой, без своих этих обид. Она тренировалась на Катином байке каждый божий день. По ночам, когда все нормальные люди спят. Падала, расшибалась в кровь, сдирала кожу с колен, а потом попёрлась на ту гонку. Ради тебя. Я видела её лицо перед самым стартом — она была перепугана до чёртиков, руки дрожали, но она всё равно поехала.
Лена сделала паузу, давая словам осесть.
— И ты реально думаешь, что это просто игра? Три месяца тренировок, ночные покатушки, гонка, где она чуть не убилась, — и всё ради спора? Ты сама-то в это веришь?
Вика молчала. Логика Лены пробивала её защиту лучше любого тарана. Перед глазами встала Адель с её сбитыми костяшками и упрямым взглядом.
— Ты умная, Вик, - проговорила Катя тихо. — И сердце у тебя не каменное.
Вика прислонилась спиной к холодной стене гаража. Телефон нагрелся в руке.
— А кстати, — сказала она, чтобы перевести тему, — вы сами-то что вдвоём делаете в такое время?
В трубке повисла короткая пауза — та самая, которая говорит больше, чем слова.
— Мы просто сидим, — сказала Лена. — Выпиваем.
— И разговариваем, — добавила Катя.
Вика хмыкнула.
— Обо мне?
— О тебе.
— И о чём ещё?
Пауза на этот раз растянулась, стала ещё длиннее и многозначительнее.
— Ну, не знаю, — протянула Лена, и Вика прямо увидела, как та неопределённо машет рукой в воздухе, пытаясь скрыть смущение. — О жизни вообще. О том, что пиво сегодня какое-то невкусное... Кислое. И о том, что погода — дрянь.
— Пиво невкусное, потому что ты его в ларьке у вокзала купила, — вставила Катя, и Вика услышала на заднем плане характерный стук стекла о стекло.
— А где ещё в пять утра пиво брать? В ресторане заказать?
— Кать, — перебила их Вика, чувствуя, как внутри разливается азартное тепло. — Ты вообще дома у Лены, судя по звуку. Я слышу, как ты стакан на стол ставишь — у Лены стол стеклянный, я этот звук из тысячи узнаю.
В трубке снова воцарилась тишина, но на этот раз испуганная. Вика видела, как они там замерли, переглядываясь.
— Вы там вдвоём, ночью, пьяные, перемываете мне кости, — продолжала Вика, не давая им вставить ни слова. — И при этом на голубом глазу пытаетесь делать вид, что «просто друзья». Девчонки, серьёзно? Спустя столько лет вы решили сыграть в партизан?
— Николаева, ты... ты в своём гараже совсем в Шерлока Холмса переиграла, — наконец выдавила Лена, но голос её предательски дрогнул.
— Я давно заметила. Ещё летом, когда вы на речку гоняли. Вы тогда вдвоём у костра пригрелись и полночи делали вид, что вам просто холодно, а огонь плохо греет.
— Нам правда было холодно, — буркнула Лена в попытке удержать легенду на плаву. — Лето тогда выдалось паршивое, Николаева.
— Угу, — хмыкнула Вика, пиная носком ботинка рандомный камень. — Настолько паршивое, что ты Катьке свою куртку отдала, а сама сидела в одной футболке и зубами чечётку отбивала, лишь бы она не замёрзла. Это тоже от холода было? Или у тебя внезапно режим обогревателя включился?
Лена замолчала. В трубке стало слышно только её тяжеловатое, сбитое дыхание. Катя на заднем плане неловко кашлянула.
— Ладно, — Вика улыбнулась. — Спасибо, девчонки.
В горле на мгновение встал комок. Она поняла, что за этим коротким звонком стояла не просто сплетня про кошку, а их попытка вытянуть её из омута, в который она сама себя загнала.
— Ой, всё, не разводи сырость! — тут же вскинулась Лена. — Иди уже к своей «не девушке». Одеяло ей поправь или что вы там, суровые механики, делаете.
— Давай, Вик, — мягко добавила Катя. — Мы на связи. Если что — звони.
Николаева постояла ещё минуту, глядя на белый двор, на фонарь, на следы шин, припорошенные снегом. Потом развернулась и зашла обратно в гараж.
Она снова посмотрела на Адель.
Тгк siatlante