18+
Дисклеймер: следующая глава содержит сцены, которые старшие товарищи назвали бы «не для детей». Если вам нет 18 - притворитесь, что вы старше. Проверять не буду.
А если вы не любите постельные сцены — смело листайте дальше, сюжет без этой главы понимать не перестанете. Хотя некоторые грани чувственного мира будут упущены.
///
— Ты не замерзла? — прошептала Вика бархатным голосом.
Адель медленно покачала головой. Замерзла? Она сейчас горела изнутри, как раскаленная печь, и этот жар, казалось, плавил сам воздух вокруг них. В гараже было по-прежнему холодно — она знала это где-то на периферии сознания, видела пар от собственного дыхания минутами ранее, — но сейчас кожа пылала, а тонкая белая майка, оставшаяся на ней, ощущалась как кокон из чистого пламени.
Она смотрела на Вику снизу вверх, весь мир сузился до двух темных зрачков, в глубине которых плясали отблески тусклой лампы под потолком. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук отражается от бетонных стен, заполняя собой всё пространство старого бокса.
Вика выждала паузу. Она не торопилась, позволяя напряжению нарастать, сгущаться, становиться невыносимым. Её весомые и горячие ладони Вики легли на плечи Адель. Большие пальцы начали медленное движение — от основания шеи к плечевым суставам, разминая мышцы, которые под тонкой тканью майки были твердыми.
— Расслабься, — прошептала Вика, её губы изогнулись заметной улыбке. — Я не сделаю тебе больно. Если ты сама этого не захочешь.
Последняя фраза упала в пространство между ними, как раскаленный уголек в сухую траву. Вика давала выбор, но в том, как она это сказала, в том, как её пальцы продолжали свое гипнотическое движение, чувствовалась уверенность в том, что Шайбакова уже никуда не уйдет.
Адель прикрыла глаза. Её длинные ресницы бросили тени на раскрасневшиеся щеки. Она позволила себе провалиться в ощущения: шершавые подушечки пальцев Вики на своей коже, её дыхание где-то совсем рядом, её запах.
Николаева тем временем продолжала свои неторопливые, церемониальные манипуляции. Её пальцы переместились на лямки майки. Тонкие полоски белой ткани были единственным, что отделяло Адель от полной обнаженности, и Вика коснулась их с осторожностью. Она не стягивала их, пока лишь провела кончиками пальцев вдоль кромки, туда-сюда, прослеживая линию от плеча к ключице, от ключицы к началу груди, и обратно.
Это было мучительно, невыносимо, сладко до зубовного скрежета. Адель закусила нижнюю губу, пытаясь сдержать рвущийся наружу стон. Тело предавало её с каждой секундой всё сильнее: соски, напрягшиеся под тонкой тканью, проступили совершенно отчетливо, и Вика, разумеется, это заметила. Её взгляд потемнел еще больше — если это вообще было возможно — и она позволила себе легкое, невесомое касание тыльной стороной ладони.
Адель дернулась, как от электрического разряда.
— Тише, — выдохнула Вика, в её голосе прорезалась хрипотца, которая всегда появлялась в моменты наивысшего возбуждения. — Я только начала.
Николаева обошла диван и наконец оказалась перед Адель, а не за её спиной. Теперь они были лицом к лицу, колени к коленям, и в этой новой конфигурации ощущение интимности, уязвимости возросло стократно.
Но это затишье перед бурей долго не продлилось.
Вика начала опускаться. Не разрывая зрительного контакта, она опустилась на колени прямо у ног Адель.
Это движение было настолько неожиданным, настолько противоречащим всему, что Адель знала о ней, что у Шайбаковой перехватило дыхание. Николаева, которая никогда ни перед кем не преклонялась, которая смотрела на весь мир свысока, которая скорее сломалась бы, чем согнулась — сейчас стояла на коленях перед ней, между её разведенных бедер, и смотрела снизу вверх с выражением, в котором читалась не мольба, а бездонная, темная, всепоглощающая жажда.
Её ладони легли на колени Адель. Медленно, очень медленно, спрашивая разрешения каждым миллиметром своего продвижения, они двинулись вверх. Пальцы скользнули по плотной ткани штанов, ощупывая каждый шов. Они достигли бедер, и здесь Вика позволила себе нажать чуть сильнее, разводя колени Адель шире, освобождая себе место, утверждаясь в своем положении между ними.
— Я хочу тебя всю, — произнесла она. — Каждую клетку твоей кожи. Каждый твой вздох. Каждую мысль в твоей глупой, прекрасной голове. Я хочу, чтобы ты забыла, где заканчиваешься ты и начинаюсь я. Ты позволишь мне это?
Вопрос был риторическим. Ответ читался во всём: в том, как Адель подалась вперед, навстречу этим рукам; в том, как её дыхание сбилось на частые, поверхностные полувсхлипы; в том, как её пальцы вцепились в край кожаного дивана, побелев от напряжения. Но Вика ждала, ей нужны были слова. Ей нужно было согласие — явное, произнесенное вслух, безусловное.
— Я не хочу, чтобы ты потом искала себе оправдания. Не хочу, чтоб ты проснулась и внушила себе, что это было... от отчаяния. Или из-за того, что ты мне «должна» за помощь.
Адель молчала несколько секунд, выдерживая этот взгляд.
— Я никому ничего не должна, Вик. Ты это знаешь. Я здесь, потому что... потому что когда ты меня обнимаешь, тишина в голове наконец-то перестает орать.
Вика не шелохнулась, продолжая ждать.
— Тогда..?
— Да, — выдохнула Адель, и её голос сорвался, дал трещину. — Всё. Всё, что хочешь.
Улыбка, тронувшая губы Вики, была медленной, торжествующей и одновременно бесконечно нежной.
Она наклонилась и прижалась губами к внутренней стороне бедра Адель — прямо поверх грубой ткани. Поцелуй был долгим, влажным, горячим; даже сквозь плотный материал Адель почувствовала жар её рта, и это ощущение отозвалось где-то в низу живота тянущей, сладкой судорогой.
Вика подняла голову и посмотрела на неё. В этом взгляде читался немой вопрос: «Продолжать?» И Адель, закусив губу, коротко, судорожно кивнула.
Дальше всё происходило, как в замедленной съемке. Пальцы Вики нашли пуговицу на брюках Адель. Она расстегнула её с той же неторопливостью, с какой до этого снимала куртку, и язычок молнии, поддаваясь, издал звук, который в тишине гаража прозвучал неприлично громко.
Адель приподняла бедра, помогая стянуть штаны — сначала с одной ноги, потом с другой( в случае с правой было тяжеловато). Ткань упала на бетонный пол мягкой, бесформенной кучей. Теперь на Шайбаковой остались только белая майка и простые хлопковые трусы — светло-серые, без кружев и украшений, совсем не те, что надевают, готовясь к соблазнению.
— Красивая, — прошептала Вика, в её голосе не было ни капли наигранности или лести. Она произнесла это так, как говорят о чем-то очевидном, не подлежащем сомнению — о восходе солнца, о силе гравитации, о том, что вода мокрая, а огонь горячий. — Ты самая красивая из всего, что я видела в этой жизни.
Она провела ладонями по обнаженным бедрам Адель — от коленей вверх, к паху, но остановилась, не дойдя до кромки трусов буквально пары сантиметров. Её пальцы замерли там, где кожа была особенно тонкой и чувствительной, где под ней прощупывался учащенный пульс. Адель чувствовала жар, исходящий от этих ладоней, каждой клеточкой, каждым нервным окончанием, и этот жар был слаще любого прикосновения.
— Ты дрожишь, — заметила Вика. — Тебе страшно?
Вика не торопила. Она замерла, давая ей время — столько, сколько потребуется. Её ладони лежали на бёдрах Адель неподвижно, только большие пальцы совершали медленные, успокаивающие круговые движения, которые должны были расслабить, но производили прямо противоположный эффект.
Адель покачала головой. Дыхание сбивалось, грудь вздымалась под тонкой майкой часто и неровно. Она не боялась — во всяком случае, не в том смысле, какой вкладывала в этот вопрос Вика. Она боялась не самой Вики, не того, что та могла с ней сделать. Она боялась собственной реакции, собственной безудержности, того, насколько сильно, насколько глубоко она провалилась в это чувство — чувство, которое не укладывалось ни в какие рамки, не поддавалось контролю, не оставляло места для рациональных мыслей.
— Не страшно, — наконец выдохнула она, и её низкий голос, севший от напряжения, прозвучал чужеродно. — В гараже холодно, — соврала Адель, хотя по её коже гулял жар, не имеющий отношения к температуре в боксе.
Вика не двинулась с места, лишь её взгляд стал ещё проницательнее.
— Нет, не в гараже, — Вика невесомо коснулась кончиками пальцев её колена, чуть выше края лангеты. Прикосновение было холодным, но на коже Адель оно оставило след, сравнимый с ожогом. — Ты здесь дрожишь.
Пальцы Вики медленно скользнули выше, едва ощутимо оглаживая бедро, и Адель почувствовала, как по телу прошла новая волна конвульсивной дрожи, которую невозможно было списать на сквозняк.
— И вот здесь. Ты вся — один сплошной импульс. Кого ты пытаешься обмануть?
Она приложила ладонь к груди Адель, прямо над сердцем. Ритм там был сумасшедший, рваный. Адель накрыла её руку своей, прижимая крепче.
— Я не знаю, как это выдерживать. То, что ты со мной делаешь. Это слишком.
— Слишком — это хорошо, — отозвалась Вика, её улыбка стала шире. — Слишком — это то, что нужно. Хочу, чтобы ты чувствовала всё, без остатка.
Её пальцы наконец сдвинулись с места, продолжая свое восхождение. Они скользнули выше, к кромке трусов, и здесь повторился тот же мучительный, гипнотический ритуал, что и с лямками майки: она не стягивала их сразу, а лишь оглаживала край, проходясь кончиками пальцев по резинке, то слегка оттягивая её вниз на пару миллиметров, то возвращая обратно. Эта игра на грани — почти прикосновение, почти обнажение, почти разрешение — сводила Адель с ума.
Она поймала себя на том, что непроизвольно подается бёдрами навстречу движениям Вики, и это осознание залило её лицо новой волной жара.
Шайбакова никогда не была такой — открытой, просящей, потерявшей всякий стыд. С Викой не было ничего правильного и предсказуемого. Была только эта обжигающая, первобытная потребность, от которой темнело в глазах.
Николаева заметила её движение. Её зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку.
— Покажи мне, чего ты хочешь, — прошептала Вика, дыхание коснулось кожи Адель в сантиметре от резинки трусов. — Не словами. Слова мы уже сказали. Теперь говори со мной телом.
Адель замерла лишь на мгновение. Затем медленно, сама не веря в собственную смелость, положила ладони поверх рук Вики и мягко, но настойчиво подтолкнула их вверх — под майку, к животу, к рёбрам. Туда, где под тонкой тканью бешено колотилось сердце и где каждая клеточка её кожи изнывала от потребности в прикосновении.
Руки Вики двинулись послушно, но не торопливо. Она позволила Адель вести, позволила задать темп и направление, хотя обе понимали, кто здесь на самом деле контролирует ситуацию. Контроль был иллюзией — сладкой, необходимой иллюзией, которую Вика ей дарила.
Ладони прошлись по животу, по рёбрам, пальцы растопырились, ощупывая, изучая, запоминая каждый изгиб, каждую впадинку, каждое вздрагивание мышц под горячей кожей. Майка задралась, собираясь складками у груди, и Вика, поддавшись безмолвной просьбе Адель, накрыла ладонями её грудь. Сквозь тонкий хлопок чувствовалось всё: твердость сосков, жар, мелкая дрожь.
— Ты даже не представляешь, что со мной делаешь, — выдохнула Вика, и впервые за весь вечер в её голосе прорезалось что-то похожее на уязвимость. Она смотрела на Адель снизу вверх — всё еще стоя на коленях между её разведенных бёдер, всё еще в позиции преклонения, — и в этом взгляде читалась не слабость, а сила.
Сила, которая добровольно, осознанно складывала оружие к ногам той, кого выбрала.
Адель потянулась к ней. Её пальцы запутались в темных, выбившихся из пучка волосах Вики и притянули её ближе. Ближе. Ещё ближе, пока расстояние между их лицами не сократилось до нескольких сантиметров. Она чувствовала дыхание Николаевой на своих губах: горячее, с примесью табака и чего-то сладкого — может быть, дешевой карамели или энергетика, которые та вечно пила вместо нормальной еды.
— Покажи мне, — прошептала Адель, возвращая Вике её собственные слова. — Покажи, что я с тобой делаю.
И Вика поцеловала её.
Это не был их первый поцелуй, но он ощущался тотальнее. В нем было растворение, слияние, исчезновение всех границ. Язык Вики, горячий и требовательный, проник в рот Адель без сопротивления, без борьбы, и Адель приняла его с готовностью, которая её саму удивила. Она отвечала с равной страстью, с равной жадностью, вплетая свой язык в танец, и по телу разливалось тепло — из живота в грудь, из груди в конечности, до самых пальцев ног, которые поджались от остроты ощущений.
Руки Вики тем временем не оставались без движения. Они стянули наконец майку через голову Адель — та послушно подняла руки, помогая, — и отбросили её куда-то в сторону. Туда же, где уже валялись куртка и брюки. Теперь Адель сидела перед ней в одних трусах, полностью обнаженная выше пояса, и холодный воздух гаража — она снова вспомнила о нем, хотя тело продолжало пылать — коснулся её разгоряченной кожи, заставляя соски сжаться ещё сильнее и болезненнее.
Вика прервала поцелуй и отстранилась ровно настолько, чтобы видеть её всю. Потемневший взгляд прошелся по телу Адель, от лица до живота и обратно.
— Ты совершенна, — произнесла она хрипло. — Я хочу попробовать тебя на вкус. Везде. Можно?
И не дожидаясь ответа — потому что ответ уже был дан, много раз, словами и телом, — она наклонилась и провела языком от ключицы Адель вниз, к ложбинке между грудей, оставляя влажную, быстро остывающую дорожку. Она целовала её грудь — сначала одну, потом другую — с той же смесью жадности и благоговения, обводя языком напряженные соски, слегка прикусывая их, заставляя Адель вскрикивать и выгибаться навстречу. Её пальцы скользнули наконец под резинку трусов — единственного, что еще оставалось на Шайбаковой, — и начали стягивать их вниз, бедра за бедрами, колено за коленом, пока последний клочок ткани не присоединился к растущей куче одежды на полу.
Адель осталась полностью обнаженной. В холодном свете лампы под потолком.
Вика снова опустила взгляд, теперь — ниже. К животу, к бедрам. Она смотрела долго, слишком долго, и Адель уже хотела прикрыться, смутиться, сказать что-то глупое и смущенное, но Вика остановила её одним движением — просто положила ладонь ей на низ живота и чуть нажала, успокаивая, удерживая.
— Не прячься, — сказала она тихо. — Никогда не прячься от меня.
И наклонилась, чтобы поцеловать её туда — в самый центр её жара, в эпицентр того пожара, который они разожгли вместе.
Первый поцелуй прямо в средоточие вырвал у Адель звук, какого она сама от себя не ожидала. Её пальцы, всё ещё запутанные в волосах Вики, сжались сильнее, то ли отталкивая, то ли притягивая ещё ближе — она и сама не знала.
Вика не остановилась. Она целовала её там так же, как целовала в губы — глубоко, влажно, с той же гипнотической смесью требовательности и трепета. Её язык двигался медленно, пробуя, изучая, запоминая каждую реакцию: как Адель вздрагивает, когда она касается особенно чувствительной точки; как её дыхание сбивается на частые, рваные полувсхлипы; как бедра, живущие теперь собственной жизнью, подаются вверх, навстречу, требуя большего.
— Посмотри на меня, — попросила Вика хрипло, оторвавшись. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты будешь на пределе.
Адель с трудом разлепила ресницы. Её зрачки были такими расширенными, что радужка превратилась в тонкий ободок вокруг черной бездны. Она смотрела на Вику сверху вниз — раскрасневшаяся, с припухшими от поцелуев губами, с волосами, разметавшимися по овалу лица.
— Вот так, — выдохнула Вика, не разрывая зрительного контакта. — Ты даже не представляешь, какая ты сейчас красивая.
Она вернулась к своему занятию, теперь уже без той медлительности, что была раньше. Её язык двигался быстрее, увереннее, находя ритм, который заставлял Адель всё громче всхлипывать и выгибаться. Вика добавила пальцы — сначала один, осторожно, проверяя, готова ли она, — и Адель приняла его с той же готовностью, с какой принимала всё сегодня. Потом второй. Они скользили внутрь легко, плавно, потому что тело Адель уже всё решило за неё: оно раскрывалось навстречу, оно жаждало, оно требовало.
— Вика... — простонала Адель, её голос сорвался на высокой ноте. — Я сейчас... я не могу...
— Можешь, — отрезала Вика. — Ты можешь всё. Давай, держу тебя.
И она действительно держала — левой рукой, которая легла на низ живота Адель, фиксируя, не давая ускользнуть, убегая от ощущений. Правая продолжала работать внутри неё, находя тот самый ритм, то самое место, ту самую глубину, которые заставляли звезды взрываться за закрытыми веками.
Адель кончила с громким криком. Её тело выгнулось дугой, пальцы до боли вцепились в волосы Вики, и весь мир на несколько бесконечных секунд сузился до одной ослепительной точки удовольствия. Вика не останавливалась, пока не почувствовала, как последняя волна прошла сквозь тело Адель, оставляя её дрожащей, обессиленной, распластанной на диване.
Только тогда она отстранилась. Вытерла рот тыльной стороной ладони и улыбнулась.
— Ну вот, — прошептала она, поднимаясь с колен. — А говорила «слишком».
Адель не ответила. Она всё ещё пыталась восстановить дыхание, всё ещё плыла в теплом, обволакивающем послевкусии пережитого удовольствия. Её кожа блестела от испарины, грудь вздымалась, а на лице застыло выражение полного, абсолютного, блаженного опустошения.
Вика стянула с себя кофту через голову — та отправилась туда же, где уже лежала одежда Адель. Под ней оказалась простая черная майка. Она не стала снимать её — вместо этого присела на край дивана, рядом с Адель, и осторожно, невесомо провела пальцами по её щеке, убирая прилипшую прядку волос.
— Как ты? — спросила она. Ей двигало только желание убедиться, что всё хорошо. Что она не сделала ничего, о чём Адель могла бы пожалеть.
Адель повернула голову и встретилась с ней взглядом. Протянула руку и коснулась её лица — грубоватого, с острыми скулами, с едва заметным шрамом над правой бровью. Провела большим пальцем по этому шраму, потом по скуле, потом по нижней губе — влажной, чуть припухшей.
— Я... — начала она и замолчала, не находя слов. Потому что слов для того, что она чувствовала сейчас, в языке предусмотрено не было.
— Не говори ничего, — покачала головой Вика. — Я знаю.
Она наклонилась и поцеловала её в лоб — этот поцелуй был совершенно иным, чем все предыдущие. В нем была только щемящая, болезненная нежность, которую Вика редко кому показывала и которую почти никто никогда не заслуживал.
— Отдыхай, — сказала она, укрывая Адель одеялом. — Завтра в школу.
Она поднялась и подошла к верстаку, где стояла старая электрическая плитка. Достала из-под стола помятую алюминиевую кружку, банку растворимого кофе и початую бутылку воды. Её движения были спокойными — как будто она не провела последние полчаса, стоя на коленях между ног единственной девушки, которую когда-либо по-настоящему хотела. Как будто всё это было в порядке вещей.
И, может быть, так оно и было. Может быть, именно это и было то самое «правильно», которое они обе искали и не находили — до этого вечера.
— Очень смешно, Николаева.
— А я не шучу, — Вика сыпанула гранулы в кружку, не оборачиваясь. Спина у неё была прямая, лопатки острые под тонкой футболкой. — На инвалидной коляске тебя повезу.
Адель, закутанная в плед закрыла глаза. Уголки её губ тронула слабая, едва заметная улыбка.
— Если завтра ты снова решишь «поискать себя» на ночной трассе... — Вика сделала паузу, поставила чайник на раскалившуюся плитку. А потом обернулась, и её взгляд стал ледяным.— Я сама тебя сломаю. Чтобы ты точно знала: боль от асфальта — это ничто по сравнению с тем, что сделаю я, когда ты меня снова так напугаешь.
Адель рассмеялась — хрипло, дерзко, глядя прямо в эти потемневшие. Гипс на ноге неприятно стукнулся о край дивана, но она даже не поморщилась.
— Ну так ломай, Вик. Чего ты ждешь? Мы в гараже, инструменты под рукой. Вон, молоток лежит. Или тебе всё-таки больше нравится меня чинить?
Вика ничего не ответила.
Она просто развернулась от плитки, где вода уже начинала сердито шипеть, и пересекла разделявшие их два шага. Николаева с силой прижала Адель к себе, пряча лицо в изгибе её шеи. Шайбакова почувствовала, как её всё еще бьет мелкая, едва заметная дрожь.
— Только попробуй ещё раз так рискнуть, — прошептала Вика ей в ключицу, и голос сел, сломался на середине фразы. — Я тебя из-под земли достану и убью сама. Своими руками.
Адель молчала. Не смеялась больше. Только приподняла руку, нашла затылок Вики и запустила пальцы в её жёсткие волосы на затылке .
— Хорошо, — сказала она тихо. — Хорошо. Не буду.
Вика села рядом, а потом Вика просто взяла и устроила голову Адель у себя на коленях.
Её пальцы осторожно перебирали волосы Адель. Мягкие, кучерявые, они струились между пальцев, как что-то, к чему Вика, с её вечно испачканными руками, не должна была прикасаться.
— Я хочу... — начала Адель и замолчала.
Вика ждала. Терпение было её суперсилой — тем, что отличало хорошего механика от посредственного. Умение слушать двигатель, выжидать, когда он сам расскажет о своей неисправности. Вот и сейчас она слушала Адель — не только слова, но и дыхание, и ритм сердца, и мелкую дрожь, пробегавшую по телу.
— Что ты хочешь? — спросила она наконец, когда пауза затянулась.
Адель перевернулась на спину, не поднимая головы с колен Вики. Теперь они смотрели друг на друга снизу вверх — но иначе, чем несколько минут назад. Тогда снизу смотрела Вика, и в этом была своя динамика, своя расстановка сил. Теперь снизу смотрела Адель, и динамика снова неуловимо сдвинулась.
— Я хочу сделать то же самое для тебя, — произнесла она. — То, что ты сделала для меня. Я хочу... тебя.
У Вики перехватило дыхание. Она ожидала многого. Она надеялась на многое, но услышать это — вот так прямо, без экивоков, из уст той, кого она считала недосягаемой, — оказалось ударом под дых. В хорошем смысле. В самом лучшем.
Её первым порывом было отказаться. Не потому, что она не хотела — боже, она хотела так, что зубы сводило, — а потому, что привыкла быть дающей, а не принимающей. Так было всегда. С Ариной — быстро, грубо, без лишних нежностей, потому что та не умела иначе, да и не хотела учиться. С другими — с теми немногими женщинами, что случались в её жизни до и после, — всё было так же: она давала, она контролировала, она доводила до пика и отстранялась, оставляя себе лишь тлеющие угли собственного неудовлетворённого желания. Она не привыкла, чтобы кто-то заботился о ней, не привыкла, чтобы кто-то хотел её — именно её, Вику, с её грубыми руками и колючим характером, а не то, что она могла дать.
— Тебе не обязательно, — сказала она, и голос предательски дрогнул. — Я в порядке. В смысле... я уже...
— Заткнись, — мягко перебила Адель. Она села прямо — теперь их лица были на одном уровне, глаза в глаза, дыхание в дыхание. — Просто заткнись, ладно? Ты полчаса назад спросила меня, позволю ли я. Спросила разрешения. Теперь я спрашиваю тебя: ты позволишь мне?
Вика молчала. В висках стучало, внутри боролись два голоса: один твердил, что это плохая идея, что нельзя показывать уязвимость, что стоит только позволить кому-то приблизиться — и этот кто-то обязательно ударит. Второй голос просил, умолял, требовал: «Дай ей. Позволь ей. Ты заслужила. Ты имеешь право. Просто почувствуй».
— Да, — сказала она наконец, и слово это прозвучало как прыжок в неизвестность. Как последний выдох перед погружением. Как сдача крепости, которую она строила всю свою сознательную жизнь. — Да, я позволяю.
Адель улыбнулась улыбкой, от которой у Вики всегда подкашивались колени.
Она поднялась с дивана. Движения её, ещё минуту назад вялые и обессиленные, обрели новую энергию. Она встала перед Викой — босая, на одной ноге, — и протянула руку.
— Встань, — сказала она.
Вика подчинилась. Что-то в голосе Адель изменилось — он остался мягким, но в нём прорезался металл, которого Николаева раньше не слышала. Или, может быть, не хотела слышать. Или, может быть, Адель сама до этого момента не знала, что способна на такой тон.
Они стояли друг напротив друга. Лампочка под потолком мерцала, бросая на их лица неровный, дрожащий свет.
Адель положила ладони на плечи Вики. Та вздрогнула от прикосновения. Её плечи были напряжены, мышцы закаменели под многолетней броней, и Адель почувствовала это напряжение кончиками пальцев.
— Расслабься, — сказала она тихо, шёпотом, и её дыхание коснулось шеи Вики горячей волной. — Я не сделаю тебе больно. Если ты сама этого не захочешь.
Вика издала короткий, нервный смешок. Адель вернула ей её же слова — те самые, что Николаева произнесла четверть часа назад, когда сама стояла за спиной Шайбаковой и разминала её затёкшие плечи. Тогда это было частью игры. Сейчас это было зеркалом. И Вика не знала, что она видит в этом зеркале — себя ли, отражённую в чужой храбрости, или что-то совершенно новое, ещё не названное.
— Я постараюсь, — выдохнула она, и это было, наверное, самое честное обещание за всю её жизнь.
Пальцы Адель начали двигаться. Медленно, словно пробуя воду, словно спрашивая разрешения у каждой клеточки чужой кожи. Они прошлись от основания шеи к плечевым суставам, нажимая ровно настолько, чтобы размять, но не причинить дискомфорта. Вика чувствовала, как под этими лёгкими, невесомыми прикосновениями броня начинает трескаться. Это было страшно. Это было прекрасно. Это было то, чего она никогда не позволяла себе ни с кем — быть ведомой, быть уязвимой, быть той, о ком заботятся.
— У тебя руки тяжёлые, — заметила Адель, продолжая свою работу. — Ты вообще когда-нибудь расслабляешься?
— Нет, — честно ответила Вика. — Некогда.
— А сейчас?
— А сейчас... — она запнулась, подбирая слова. — Сейчас я пытаюсь.
Адель хмыкнула и её ладони скользнули ниже. По лопаткам, по позвоночнику, прощупывая каждый позвонок сквозь тонкую ткань чёрной футболки. Вика закрыла глаза. Мир сузился до этих прикосновений — нежных, но настойчивых, осторожных, но уверенных. Так её не касался никто и никогда. Она и не знала, что бывает по-другому.
— Сними футболку, — попросила Адель.
Вика открыла глаза. Встретилась взглядом с Адель — та смотрела на неё серьёзно, без тени насмешки или неловкости, — и поняла, что не может отказать. Не хочет. Она стянула футболку через голову одним привычным движением и отбросила в сторону. Холодный воздух гаража немедленно коснулся обнажённой кожи, но Вика не почувствовала его. Жар, идущий изнутри, был сильнее.
Адель сделала шаг назад. Тело Вики было поджарым, жилистым, с рельефными мышцами, заработанными годами физической работы. Ключицы проступали остро, как лезвия. На левом предплечье темнела старая, самодельная татуировка — расплывчатый контур чего-то, что, вероятно, должно было изображать пламя или крыло, но теперь уже не разобрать. Шрам над правой бровью — короткий, белёсый, почти незаметный, если не знать, куда смотреть. Шрам вдоль рёбер слева — длинный, неровный, следствие давней аварии. И ещё один — маленький, круглый, в зоне сгиба логтя, похожий на след от ожога.
Адель протянула руку и кончиками пальцев коснулась этого последнего шрама.
— Откуда? — спросила она тихо.
— Сигарета, — коротко ответила Вика. — Давно. Не спрашивай.
Адель не спросила. Вместо этого она наклонилась и прижалась губами к шраму — невесомо, как бабочка. Поцелуй длился не дольше секунды, но Вике показалось, что вечность. Её сердце пропустило удар, потом другой, а потом забилось с такой силой, что, казалось, его стук отражается от бетонных стен.
— Что ты делаешь? — выдохнула она.
— Целую твои шрамы, — просто ответила Адель. — Все до одного. Ты целовала мою душу, а я хочу поцеловать твоё тело.
Она продолжила. Её губы двигались по телу Вики — от шрама под ключицей вверх, к основанию шеи, где бился частый, неровный пульс; затем к плечу, к предплечью, к старой татуировке, которую она тоже поцеловала. Вика стояла, боясь пошевелиться. Её руки висели вдоль тела, пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались. Она не знала, куда их девать. Она не знала, как принимать такую ласку — бескорыстную, нежную, ни на что не напрашивающуюся.
— Ты можешь трогать меня, — сказала Адель, заметив её замешательство. — Я не стеклянная.
И Вика, получив это разрешение, наконец подняла руки и положила их на талию Адель. Осторожно, робко. Её ладони, привыкшие держать гаечные ключи и кувалды, сейчас казались ей самой слишком грубыми, слишком большими, слишком неотёсанными, но Адель не отстранилась. Напротив — она подалась вперёд, углубляя контакт, позволяя Вике почувствовать тепло своего тела.
Так они и стояли несколько долгих, наполненных дыханием мгновений.
— Я хочу, чтоб ты села, — сказала Адель, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть Вике в глаза.
Вика послушно опустилась на диван. Старая кожа скрипнула под её весом. Адель осталась стоять — теперь уже она смотрела на Вику сверху вниз, и в этом была новая, будоражащая кровь симметрия. Ровно четверть часа назад всё было наоборот. Теперь они поменялись местами, и от этого осознания у Николаевой сладко заныло внизу живота.
Адель хотела опуститься на колени. Вика увидела это движение — лёгкий импульс, пробежавший по телу Шайбаковой, напряжение мышц, — и всё внутри неё сжалось.
— Стой, — выдохнула Вика и подалась вперёд, перехватывая её за талию прежде, чем Адель успела совершить это глупое, невозможное, такое типичное для неё движение — попытаться сделать то, чего нельзя, просто потому что очень хочется.
— Но я ... — начала Адель, и в её голосе прорезалась та упрямая интонация, которую Вика так хорошо знала.
— Я знаю, что ты хочешь, — перебила она мягко, но твёрдо. — И ты сделаешь, просто не так. Не на коленях. Не сегодня. Не с гипсом. Я не позволю тебе угробить ногу ради красивого жеста. Даже если этот жест — самый сексуальный из всего, что я могу себе представить.
Она говорила, и её пальцы в это время гладили бока Адель. Она пыталась вложить в эти прикосновения всё, что не могла выразить словами: заботу, тревогу, нежность.
— Тогда как? — спросила Адель, и в её глазах мелькнула растерянность. Она действительно не знала. Она представляла всё иначе — этот момент, эту симметрию, это зеркальное отражение того, что Вика сделала для неё. А теперь выходило, что гипс, чтоб его, всё ломает. В прямом и переносном смысле.
— Думаешь, есть только один способ? — усмехнулась Вика, и её усмешка на этот раз была не саркастичной, а заговорщицкой. — Серьёзно, Шайбакова? Я думала, у тебя фантазия побогаче.
Адель моргнула, потом ещё раз, а потом уголки её губ дрогнули и поползли вверх — медленно, неуверенно, но уже с проблеском понимания.
— Покажи, — сказала она. — Научи меня.
— Диван, — сказала Николаева наконец. — Он достаточно широкий. Ты ляжешь, я сяду сверху. Так тебе не придётся стоять на коленях. И я смогу... — она запнулась, подбирая слова, — ...быть там, где ты хочешь меня видеть.
Адель смотрела на неё несколько долгих секунд. В её глазах читалась сложная смесь эмоций: благодарность за то, что Вика думает о её удобстве; удивление от того, как быстро та нашла решение; и что-то более тёмное и горячее, разгорающееся в глубине зрачков.
— Ты сядешь на меня? — переспросила она.
— Если ты позволишь, — ответила Вика.
Адель опустилась по право плечо на диван. Устроившись, она вытянула здоровую ногу вдоль дивана, а гипсовую оставила чуть в стороне - так, чтобы Вика могла сесть, не задевая.
Ладони Адель легли на бедра Николаевой поверх джинсов. Даже сквозь плотную ткань чувствовался жар, исходящий от разгоряченного тела. Пальцы двинулись вверх с той самой гипнотической неспешностью, которую Вика сама использовала получасом ранее. От коленей к бёдрам, от бёдер к паху, замирая в миллиметре от того места, где давление джинсовой ткани было особенно интимным.
Вика закусила губу. Её дыхание сбилось. Она хотела сказать что-то , но слова застряли в горле. Вместо них наружу рвался стон. Она задавила его усилием воли.
— Не сдерживайся, — сказала Адель, глядя на неё снизу вверх теми самыми бездонными карими глазами.
И Вика сдалась. Не сразу, но сдалась.
срочно продолжение, пожалуйста 🙏