Кури
Врач нахмурился, его сонный взгляд прояснился от удивления.
— Николаеву? — переспросил он, недоверчиво разглядывая Вику. — Тамару Сергеевну? Нашу заведующую?
— Её, — подтвердила Вика. — Она в отделении. Я видела её машину на стоянке.
Адель похолодела.
— Скажите, что Вика пришла.
Мужчина смотрел на неё секунду, переводя взгляд с помятой кожаной куртки на решительное лицо. Очевидно, он знал Тамару Сергеевну и понимал, что просто так её имя в четыре утра не называют. Потому-то он кивнул и ушёл вглубь коридора, оставив за собой звенящую пустоту.
Адель смотрела на Вику, не мигая. Та сидела неподвижно.
— Это твоя мать? — спросила Адель. Ей хотелось, чтобы это оказалось совпадением, однофамилицей, кем угодно.
— Да.
— Ты же с ней не разговариваешь.
— Знаю.
— Вика...
— Знаю, Адель. — Резко выплюнула Вика, наконец оборачиваясь. — Я всё знаю, но тебя нужно осмотреть, нужно сделать снимок, и другого выхода нет.
Она подорвалась с места, словно сидеть было выше её сил, и отошла к окну в конце коридора. Вика встала спиной к Адель, упершись лбом в холодное стекло.
— Не делай из этого большое дело, — бросила, не оборачиваясь. Её плечи под курткой мелко дрожали от напряжения.
— Ты делаешь большое дело, — сказала Адель тихо. — Из-за меня.
— Замолчи, — Вика ударила ладонью по подоконнику. — Просто замолчи. Сейчас она придёт, и тебе лучше не открывать рот. Я сама всё скажу.
В конце коридора хлопнула дверь. Звук быстрых, уверенных шагов эхом разнесся по кафельному полу. Врач, который уходил за заведующей, шел чуть позади, старался не попадаться под горячую руку.
Тамара Сергеевна вышла в желтоватый свет холла, на ходу застегивая белый халат поверх гражданского платья. Она была удивительно похожа на Вику: те же резкие скулы, тот же прямой, не знающий сомнений взгляд. Только в волосах была густая проседь, а под глазами залегла тень, которую не мог стереть ни один отпуск.
Она замерла в пяти шагах от них. Её взгляд сначала упал на Адель — бледную, растрепанную, с распухшим коленом, а потом медленно, болезненно перетек на Вику, стоявшую у окна.
Вика не повернулась. Она продолжала смотреть в темное стекло, в котором отражалась её мать.
— Виктория? — голос Тамары Сергеевны был сухим и ломким.
Вика медленно обернулась. Она не пыталась спрятать куртку с защитными вставками, не пыталась стряхнуть снег с рукавов.
— Здравствуй, мам.
Голос был спокойным, но Адель видела, как Вика сжала кулаки в карманах.
Мать подошла ближе. Она смотрела на дочь так, словно видела перед собой призрак. Её взгляд скользнул по кожаной экипировке, задержался на шлеме, который Вика держала в руке, и в глазах женщины вспыхнул тот самый ужас, который она носила в себе годами.
— Ты снова... на его байке? — прошептала Тамара Сергеевна.
— Это сейчас не имеет значения, — отрезала Вика, и её голос снова стал стальным. Она кивнула в сторону Адель. — У неё травма. Скорее всего, трещина. Посмотри её, пожалуйста.
Слово «пожалуйста» прозвучало так непривычно в устах Вики, что Тамара Сергеевна вздрогнула. Она перевела взгляд на Адель, и в этом взгляде профессионализм на долю секунды победил личную драму.
— В смотровую, — коротко бросила она врачу, даже не глядя на него. — Подготовьте рентген.
Она снова посмотрела на Вику. Между ними сейчас стояла вся тишина последних месяцев, все те невысказанные слова и ночные звонки, на которые никто не отвечал.
— Мы поговорим об этом, Виктория. Позже.
— Поговорим, — эхом отозвалась Вика.
Мать подошла к Адель и осторожно коснулась её колена. Руки у неё были ледяные, но удивительно точные.
— Вставай, девочка. Опирайся на меня.
Вика порывалась сделать шаг следом, но мать остановила её одним движением руки.
— Ты останешься здесь, — бросила она дочери.
В смотровой пахло озоном и спиртом. Адель усадили на высокую кушетку, застеленную хрустящей одноразовой пеленкой. Белый свет здесь был еще ярче, он выхватывал каждую деталь: запекшуюся кровь, грязь, рванные края штанин.
Тамара Сергеевна подошла к Адель. Не спеша, она надела стерильные перчатки.
— Как тебя зовут? — спросила женщина.
— Адель.
— Хорошо, Адель. Сейчас будет неприятно, потерпи.
Она начала срезать бинт, который наложила Вика. Её движения были до пугающего похожи на Викины — такие же скупые, точные, лишенные суеты. Когда последний слой марли упал на пол, Тамара Сергеевна замерла. Колено выглядело скверно: багрово-синее, раздутое, содранная кожа сочилась сукровицей.
— Как это произошло? — спросила она, осторожно прощупывая края сустава.
— Я... не справилась с управлением на повороте.
— Скорость?
Адель замялась. Ложь казалась бессмысленной под этим рентгеновским взглядом.
— Около ста.
— На трассе? Ночью? В тумане? — Тамара Сергеевна подняла глаза. В них был холодный гнев женщины, которая уже видела, чем заканчиваются такие истории. — Вика была с тобой?
— Нет, — быстро сказала Адель. — Она приехала позже. Я позвонила ей уже из кювета.
Мать Вики на мгновение прикрыла глаза. Адель увидела, как вздрогнули её ресницы. Она понимала, что сейчас в голове у этой женщины: ночь, звонок, её дочь садится на черный байк отца и летит по обледенелой трассе спасать очередную «дуру». Она видела, как Тамара Сергеевна сжимает зубы, пытаясь остаться врачом, а не матерью, которая хочет запереть своего ребенка в подвале, только чтобы тот был жив.
— Она тебя перевязывала? — спросила Николаева, кивнув на брошенный бинт.
— Да. И чай дала. И... заставила саму довезти байк до города.
Тамара Сергеевна вдруг издала странный звук — не то смешок, не то стон.
— В этом вся Вика, — прошептала она. — Жестокое милосердие.
Николаева замерла, глядя в стену мимо Адель. В её глазах промелькнула смесь восхищения этой силой и глубочайшего, парализующего страха перед ней.
— Он тоже так делал, — продолжала она, и её голос стал сухим. — Мог отчитать за царапину на баке так, что хотелось провалиться сквозь землю, а потом всю ночь сидеть у твоей постели, если ты просто чихнула.
Она надавила на определенную точку чуть ниже чашечки, и Адель вскрикнула, не удержавшись.
— Похоже на краевой перелом мыщелка, — констатировала Тамара Сергеевна, отстраняясь. — И сильный разрыв связок. Сейчас сделаем снимки, потом перемотаем. Адель, послушай меня.
Она подошла ближе, так что Адель почувствовала запах её дорогих духов, смешанный с запахом антисептика.
— Вика ради тебя сегодня сделала то, чего поклялась не делать никогда: она пришла ко мне. Она знала, что я увижу её в этой куртке. Она знала, что я увижу её живой — и это будет больнее, чем если бы она не пришла вовсе. Не заставляй её делать это снова.
Дверь смотровой приоткрылась с негромким, осторожным скрипом. Адель повернула голову и увидела Вику — та не зашла целиком, застыв в проеме, плечом подпирая косяк. В этом стерильном белом кабинете, среди никелированных инструментов и кафеля, она в своей промокшей косухе выглядела как инородное тело.
Вика молчала, но её взгляд метался по оголенному колену Адель, по рукам матери, по лотку с инструментами. Она искала подтверждение того, что всё не так страшно, или, наоборот, готовилась к худшему.
Тамара Сергеевна не обернулась. Она продолжала заполнять направление на рентген, но Адель увидела, как напряглась её спина. Врачебная интуиция или просто материнское чутье — она знала, что дочь здесь.
— Я сказала ждать в коридоре, — произнесла Тамара Сергеевна.
— Я просто хотела узнать, что со снимком, — хрипло ответила Вика.
Мать наконец отложила ручку и медленно повернулась. Две пары абсолютно одинаковых глаз встретились.
— Краевая трещина, Виктория. И связки в лохмотья, — Тамара Сергеевна подошла к дочери, сокращая дистанцию. — А еще у неё гипогликемия и истощение. Она едва соображает, что делает. Как и ты, когда садишься на этот проклятый мотоцикл в такой туман.
Вика не отвела взгляда. Она чуть выше подняла подбородок, принимая удар.
— Она жива, мам. Это главное.
— Жива? — Тамара Сергеевна сорвалась на шепот. Она трогалась вперед, протянула руку и сжала пальцами жесткую кожу Викиного рукава. — Ты хоть понимаешь, что я чувствую, когда вижу на тебе эту куртку? Когда от тебя пахнет так же, как от него в тот день? Ты думаешь, я железная?
— Я думаю, что тебе пора перестать хоронить меня раньше времени, — тихо, но отчетливо произнесла Вика.
Адель сидела на кушетке, чувствуя себя лишней в этом семейном театре. Ей хотелось раствориться в воздухе, исчезнуть, лишь бы не видеть, как эти двое медленно уничтожают друг друга.
— Увезите её на рентген, — скомандовала Тамара Сергеевна подошедшему санитару, не разрывая зрительного контакта с дочерью.
Каталка тронулась. Проезжая мимо Вики, Адель на секунду перехватила её взгляд. В нем не было злости на мать. Вика едва заметно кивнула ей, а потом дверь смотровой закрылась, отсекая Адель от их разговора, который, она знала, будет длиться еще очень долго.
Через полтора часа Адель выкатили в холл на инвалидном кресле. Правая нога была закована в гипсовую лангету от лодыжки до середины бедра. Белый бинт казался ослепительным на фоне её грязных штанов.
Вика сидела в том же пластиковом кресле, где они сидели вдвоем. Она не спала. Рядом с ней на стуле стояли два пустых стаканчика из-под кофе, а на коленях лежала её кожаная куртка. Увидев Адель, она поднялась.
Мать Вики, Тамара Сергеевна, шла рядом с креслом, держа в руках карту и несколько рентгеновских снимков в конверте. Она больше не выглядела как разгневанная фурия. Теперь это была просто очень уставшая женщина-врач в помятом халате.
— Кости срастутся, — сказала Тамара Сергеевна, обращаясь скорее к Вике, чем к Адель. — Но связки — это долго. Минимум три недели покоя. Никаких нагрузок. И уж тем более — никаких мотоциклов.
Вика молча взяла из рук матери пакет с рецептами. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Адель заметила, как Тамара Сергеевна на секунду задержала руку дочери в своей.
— Я вызову им такси, Тамара Сергеевна, — подал голос молодой врач из регистратуры.
— Не нужно, — Вика посмотрела на мать. — У меня есть деньги.
Она не хотела принимать от этой больницы, а значит и от матери, больше, чем уже пришлось взять этой ночью.
— Езжайте, — сказала Тамара Сергеевна. — И Адель... если я узнаю, что ты снова села на байк раньше, чем я разрешу — я лично позабочусь о том, чтобы твой гипс стал вечным.
Шайбакова от такого напора не смогла сдержать улыбки.
— Я поняла вас, Тамара Сергеевна, — тихо ответила Адель, чувствуя, как Вика осторожно, но крепко перехватывает её под локоть, помогая удержать равновесие. — Обещаю... я буду очень послушным пациентом.
Вика только хмыкнула на это «послушным», но спорить не стала. Она кивнула матери — коротко, почти официально, — и они медленно двинулись к выходу. Скрип хромых шагов Адель по линолеуму был единственным звуком в замершем коридоре.
Когда они выбрались на крыльцо, город уже окончательно проснулся. Снег перестал идти, оставив после себя тонкую белую глазурь на крышах машин и деревьях. Воздух был морозным и чистым.
Вика остановилась у края тротуара, не выпуская локоть Адель. Она стояла прямо, вглядываясь в серую ленту дороги, по которой уже потянулись первые редкие машины.
— Так, план такой, — чеканя слова, произнесла Николаева. — Сейчас я вызываю тебе такси до дома. Сдаю тебя матери с рук на руки, и чтобы я тебя три недели не видела. Ты сидишь дома, пьешь свои таблетки от боли и не шевелишься, пока колено не перестанет напоминать баклажан. Катин байк я отгоню к себе в гараж — его надо подшаманить, выправить руль и крыло, пока она не заметила. Свой оставлю здесь на стоянке под камерами, заберу завтра.
Адель молчала, глядя на свои разбитые ботинки, носки которых были испачканы серой придорожной жижей. Мысль о том, чтобы сейчас вернуться в пустую квартиру, где в воздухе висел застоявшийся запах кислых винных паров, а в спальне спала мать, ушедшая в очередное забытье, казалась не просто невыносимой — она была физически тошнотворной. Четыре стены, тиканье часов и липкое чувство вины, которое обязательно накроет в одиночестве, пугали её сильнее, чем вылет с трассы.
— Я не хочу домой, — тихо, но твердо сказала она.
Вика замерла с пальцем над экраном. Она подняла взгляд, и в её глазах снова начало закипать то самое «бешенство», которое Адель видела на трассе.
— Адель, у тебя в колене дыра, а в голове — каша. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы торговаться. Едешь домой. Спать.
— Нет, — Адель упрямо вскинула подбородок. — Дома я свихнусь. Я не смогу. Мама нашла письмо с моим сообщением.
Вика смотрела на неё несколько секунд, тяжело дыша. Она видела, что Адель не просто капризничает — её трясло, и это была не дрожь от холода. Это был страх остаться один на один с тем, от чего она бежала ночью.
— Черт с тобой, — Вика сбросила вызов. Она убрала телефон в карман и на мгновение прикрыла глаза, словно подсчитывая, сколько ещё её планов на сегодня полетят в кювет вслед за Катиным байком. — Поедешь на такси до моего гаража. Посидишь там, пока я буду ковыряться с этой грудой железа. Там есть старый диван и обогреватель, но если ты хоть раз пикнешь, что тебе скучно — выкину на мороз лично.
Адель слабо улыбнулась. Эта угроза прозвучала для неё как самая нежная колыбельная. Это было именно то, что ей нужно — запах масла, глухой звук инструментов и Вика рядом, пусть даже злая и ворчащая.
Такси подъехало через пять минут. Вика усадила Адель на заднее сиденье, аккуратно пристроив её ногу.
— Адрес знаете, — бросила она водителю и захлопнула дверь.
Через зеркало заднего вида Адель смотрела, как Вика запрыгивает на Катин байк. Рева мотора почти не было слышно из-за закрытого окна, но она видела, как Вика уверенно вывела мотоцикл со стоянки.
//////
Когда такси затормозило у тяжёлых металлических ворот, Адель осторожно выбралась из машины. Снег здесь, в проездах между гаражами, лежал нетронутым полотном, и ей пришлось прыгать на одной ноге, опираясь на плечо водителя, пока Вика с грохотом не откинула засов своего бокса.
Внутри пахло именно так, как Адель себе и представляла: старым железом, отработанным маслом, бензином. Вика быстро затолкнула Катин байк внутрь, щёлкнула выключателем, и пространство залил мягкий свет нескольких ламп.
Это было настоящее святилище. Вдоль стен — идеальные ряды инструментов, подписанные ящики, старые постеры с гоночными треками.
— Садись, — Вика кивнула на старый, продавленный диван в углу, накрытый колючим шерстяным пледом.
Она включила обогреватель, который тут же начал уютно потрескивать. Адель вытянула загипсованную ногу и откинулась на спинку, чувствуя, как гараж обволакивает её своим спокойствием. Здесь не было ни матери с её вином, ни панических атак, ни школьных коридоров. Только они и техника.
Вика не села рядом. Она сбросила куртку, оставшись в чёрной кофте, и тут же вооружилась набором ключей. Девушка подошла к Катиному мотоциклу и принялась методично разбирать помятый пластик. Тихий лязг металла о металл в этой тишине действовал лучше любого успокоительного.
— Знаешь, — подала голос Адель, глядя на широкую спину Вики. — Мне кажется, это самое безопасное место на земле.
Вика замерла с ключом в руке, но не обернулась.
— Это просто коробка из кирпича и железа, Адель, — негромко ответила она. — Безопасным его делаешь ты сама, когда перестаёшь бежать.
Вика выпрямилась, отбрасывая в сторону испачканную мазутом ветошь.
— Руль чуть повело, — сказала она просто вслух. — Крыло мнём. Передняя вилка — посмотреть надо. Зеркало — всё, это новое.
— Я заплачу за зеркало, — сказала Адель.
— Пирожок себе в столовке купишь, — буркнула Вика, даже не удостоив её взглядом. — У меня в закромах есть зеркало. И не одно. Накопила за годы таких вот «удачных» приземлений.
Она нашла в ящике с инструментами нужный ключ. Встала под байк, начала смотреть снизу.
— Говори, — сказала, не поднимая головы.
— Что говорить?
— Про сегодня. Про всё.
Адель смотрела на её спину, на то, как ходят лопатки под тонкой кофтой, на сосредоточенные, ритмичные движения рук.
— С чего начать?
— С момента, как ты глаза утром открыла и решила, что жизнь — это лишнее, до того, как я тебя из кустов выковыривала. Выкладывай. Иначе я этот руль сейчас выправлю, а тебе голову — нет.
— Это долго.
— Мне некуда торопиться, — Вика со звоном отложила один ключ и взяла другой. — У нас впереди вся жизнь. Или то, что от неё осталось к утру.
Адель помолчала, собирая осколки мыслей. Потом начала. Не с самого начала — на него не хватило бы сил, — а с того, что сейчас жгло сильнее всего. С матери. С того, как та, пошатываясь и пахнущая вином, нашла листок с её записями. С того, как комната вдруг стала сжиматься, а стены — дышать, забирая последний кислород.
Она рассказывала про паническую атаку, про этот липкий, животный ужас, когда собственное тело становится клеткой. Про то, как выбежала из квартиры в одной куртке, не чувствуя холода, потому что внутри всё горело от нехватки воздуха.
Вика слушала. Иногда слышался сухой стук ключа о металл, иногда наступала полная тишина, пока она медленно обходила байк с другой стороны, внимательно изучая механику.
— Ты писала то сообщение для кого? — спросила Вика наконец, не прерывая работы. Её голос звучал глухо из-под рамы мотоцикла.
— Для тебя.
— Я так и поняла. Что в нём было?
— Я не помню дословно.
Это была неправда, и обе это знали. Каждое слово того сообщения было выжжено у Адель на подкорке, как предсмертная записка, которую так и не решились отправить. Вика не стала уточнять, она просто выпрямилась, вытирая руки о ветошь, и серьезно посмотрела на Шайбакову.
— Что-то про то, что я не справляюсь, — тихо продолжила Адель, глядя в пол. — Что мне очень плохо. Что я не понимаю, как это всё продолжается... и зачем. Что мне просто нужно, чтобы кто-то... не знаю. Был.
— И ты его не отправила.
— Нет.
— Почему?
Адель смотрела на свои руки. Ссадины на костяшках подсохли, покрывшись тёмной коркой; она пыталась вспомнить, ударилась ли она о руль или зацепила асфальт, когда байк завалился, но память выдавала лишь смазанные кадры.
— Потому что ты не обязана это получать, — сказала она.
Вика остановилась, подняла голову от байка и осмотрела на собеседницу через весь небольшой гараж.
— Это неправильная причина, — отчеканила она.
— Какая правильная?
— Правильная — «потому что я справлюсь сама». Или «потому что у меня есть другие люди». — Николаева сделала паузу. — «Потому что ты не обязана» — это не причина не просить о помощи. Это просто вежливость, которая тебя убивает.
— Красивая формулировка.
— Не издевайся, — сказала Вика устало. — Я пытаюсь сказать что-то важное.
— Я слушаю.
— Ты не должна была нести это одна. А несла, потому что решила, что никому нельзя доверить. Что все уйдут, если узнают, насколько плохо. — Девушка вернулась к байку, но голос не изменился. — Я ушла тогда, это правда. Но я сделала это не потому, что тебе было плохо. Твоя боль меня не пугала, Адель. Я ушла, потому что между нами было другое.
— Знаю.
— Это разные вещи.
— Я знаю, Вика.
Наступила тишина, прерываемая лишь сухим звяканьем металла о металл.
— Тот пакет, — сказала Адель вдруг, и её голос дрогнул, нарушая ритм Викиной работы. — Ты его забрала.
Вика замерла. Её руки, испачканные в масле, застыли на рычаге, но она не обернулась.
— Да.
— Ты думала, что я — больная? Что я сорвусь?
— Не знала, что думать, — сказала Вика, наконец выпрямляясь и глядя на Адель через плечо. — Но лучше было забрать, на всякий случай. Я видела слишком многих, кто решал свои проблемы через этот пластик, и ни один из них не закончил хорошо.
— Это было жёстко. То, как ты это сделала.
— Знаю, — сказала Вика. — Я умею быть жёсткой.
Она произнесла это без извинения, но и без гордости.
— Но я забрала. И я бы сделала это снова.
— Я не собиралась их использовать, — вклинилась Адель. Слова прозвучали оправданием, в которое она сама не до конца верила. Она замолчала, глядя на свои пальцы, а потом поправила себя честно: — Я не знаю, собиралась или нет. В тот момент — не думала об этом чётко. Просто... мне нужно было знать, что у меня есть выход. Любой.
— Тем лучше, что их не было, — проговорила Николаева.
— Да.
Вика работала дальше: откручивала что-то, потом прикручивала, потом вставала и смотрела с другой стороны. Движения её были привычными, знающими. Она явно делала это раньше много раз.
Николаева нарушила тишину.
— Мама говорила мне то же самое после его аварии. Что надо звонить, когда плохо. Что она всегда ответит. — Вика замерла, глядя на старое, чуть выцветшее фото на стене, где её отец, молодой и смеющийся, обнимал бензобак того самого чёрного байка. — Я не звонила. Ни разу. Держала всё в себе, заталкивала поглубже, под самый кадык. Думала — справлюсь сама. Что я сильнее её, сильнее этой тишины в квартире.
— Ты справилась?
— Не знаю, — сказала Вика. — Наверное, нет. — Она снова посмотрела на Адель. — Это и есть то, что я пытаюсь тебе сказать. Я не справилась, держа всё в себе. Это не метод.
— Ты мне говоришь это — когда сама такая? — Адель криво усмехнулась, чувствуя, как слова Вики бьют под дых своей прямотой. — Сама запертая на все замки, сама жёсткая, сама «я всё решу».
— Именно поэтому и говорю, — отрезала Вика.
Они смотрели друг на друга долгие секунды.
Потом Вика выругалась — тихо, в сторону, одно короткое слово. Она со звоном убрала ключи в металлический ящик, закрыв его с такой силой, что эхо ещё долго гуляло под потолком.
Вика подошла к дивану, на котором сидела Адель, и опустилась рядом — не на сиденье, а прямо на бетонный пол, спиной к стене. Она вытянула длинные ноги, обутые в тяжелые ботинки, и устало откинула голову назад, упираясь затылком в кирпичную кладку. Посмотрела в потолок, где в свете одинокой лампочки кружились редкие пылинки.
— Я не умею с тобой злиться, — сказала она. — Пытаюсь — не получается.
Адель посмотрела на неё сверху вниз: Вика сейчас казалась маленькой, лишенной своего обычного стального блеска. Мазут на скуле, растрепанные волосы, содранные костяшки — всё это было ценой, которую она платила за чужую жизнь.
— Я честно хотела тебя возненавидеть, — продолжала Вика, не открывая глаз. — Хотела развернуться и уехать, будучи в считанных метрах. Думала: «Пусть сама разгребает». Но потом я вижу твоё лицо, и вся эта ярость превращается в какую-то вату.
Она криво усмехнулась, всё еще разглядывая потолок.
— Тот пакет... я забрала его не потому, что ты слабая. А потому, что я была слишком слабой, чтобы позволить тебе это сделать. Так что, если хочешь винить кого-то в том, что ты всё еще здесь и тебе больно — вини мой эгоизм. Я просто не готова была остаться одна.
Вика не шелохнулась, продолжая смотреть в потолок.
— Я сегодня, пока тебя ждала у входа в травму, всё думала: вот сейчас выйду, посажу её в такси и заблокирую номер. Хватит с меня. Я не спасатель, не мать и не святая. У меня своих дыр в башке хватает, чтобы еще и твои латать, — Вика замолчала, и в тишине было слышно, как остывает металл байка. — А потом ты вышла. Хромая, в этом дурацком гипсе, с глазами, в которых написано «ударь меня, только не бросай». И я поняла, что ни черта я не заблокирую.
Она наконец опустила взгляд и посмотрела на Адель. В её глазах была такая глухая, честная усталость, что Адель стало стыдно за каждое своё «не хочу домой».
— Ты мой самый хреновый расклад, Адель.
— Я знаю, — тихо отозвалась Адель, глядя на её профиль сверху вниз.
— Это раздражает.
— Знаю.
Вика закрыла глаза. Глубокие тени под её веками казались почти черными в этом мертвом свете.
— Замолчи, пожалуйста, — выдохнула она.
— Хорошо.
Они сидели рядом в тишине, пока Вика не подняла голову.
— Что сказала мама, когда нашла листок? — спросила она.
— Много чего. — Адель не отводила взгляда от стены, где висела старая замасленная схема двигателя. — Про то, что я изменилась. Что стала совсем другой, чужой. Что она не знает, кто я теперь такая. Спросила свое любимое: где та девочка, которая мечтала быть художницей.
— Ты хотела быть художницей?
— В другой жизни, — Адель наконец посмотрела на неё. — Лет в двенадцать. Рисовала море, какие-то домики с черепичными крышами... Мама тогда еще не пила так много, она хранила мои рисунки в папке под кроватью. Теперь она вспоминает об этом каждый раз, когда хочет сделать мне побольнее. Для неё это — доказательство того, что я «испортилась». Как будто можно просто взять и вернуться в то время, когда самым сложным выбором был цвет акварели.
— Почему перестала рисовать?
Адель шевельнула здоровой ногой, слушая, как шуршит плед.
— Поняла, что рисую для себя, а не потому что это что-то значит для других. Это показалось мне — недостаточным.
— Рисовать для себя недостаточно?
— Мне так казалось.
— Рисовать для себя — это, наверное, единственное, ради чего стоит рисовать. Остальное — коммерция.
— Ты в этом разбираешься? — Адель чуть прищурилась, пытаясь поймать в голосе Вики хоть каплю иронии, но та была серьезна как никогда.
— Нет, — отрезала Вика, даже не повернув головы. — Но логика верная. В механике так же: если ты тюнингуешь движок под чьи-то запросы — это работа. А если перебираешь его до винтика в три ночи, потому что тебе просто нужно услышать, как он поёт — это уже жизнь.
Адель изучала говорящую сбоку, в профиль. Острый нос, упрямая линия подбородка. Ресницы — неожиданно длинные и густые, Адель всегда это замечала, даже когда они собачились до хрипоты.
Вика поднялась на ноги, подошла к стеллажу, порылась в верхнем ящике и достала помятую пачку «Парламента». Ту самую, что днём пыталась закурить на пожарной лестнице, но так и не получилось. Она выбила одну сигарету, покрутила в пальцах и, не оборачиваясь, спросила:
— Курить будешь?
Адель вздрогнула от звука её голоса, словно очнулась от забытья. Она перевела взгляд на Вику, на сигарету в её руке, и медленно кивнулась:
— Буду.
Вика зажала сигарету в губах, чиркнула бензиновой зажигалкой. Крохотный оранжевый огонёк на мгновение осветил её бледное лицо, острые скулы и тени под глазами. Она глубоко затянулась, чувствуя, как дым обжигает горло, и медленно выдохнула струйку к потолку. Затем, не говоря ни слова, подошла к дивану и села рядом с Адель — так близко, что их плечи соприкоснулись.
Адель протянула руку, чтобы взять сигарету. Горький, терпкий дым с отчетливым химическим привкусом фильтра ударил по рецепторам. Она поморщилась и закашлялась — не столько от непривычки, сколько от неожиданно мерзкого, бумажного вкуса, который послевкусием осел на языке.
— Господи, Вик, — просипела она, откашливаясь. — «Парламент»? Серьёзно? Это же вообще хуйня, а не сигареты. Как ты это куришь? Ссанина полная.
Вика замерла с сигаретой в руке. Её бровь медленно поползла вверх. Она перевела взгляд с Адель на дымящуюся сигарету, потом обратно. В её глазах промелькнуло что-то среднее между возмущением и весельем.
— Ты сейчас серьёзно? — спросила она ледяным тоном, но уголок её губ предательски дрогнул. — Я с тобой делюсь последней сигаретой в четыре часа утра, после того как вытащила твою задницу из кювета, а ты критикуешь мой выбор? Может, тебе еще сигару с кубинских плантаций подать на подносе прямо сюда, к дивану?
— Да хоть бы и сигару, — Адель фыркнула, возвращая ей окурок. — У Лены в заначке «Винстон» синий лежит — и то вкуснее. А это... это будто фильтр в каком-то растворителе вымочили. У меня от одного запаха рецепторы сворачиваются.
Вика несколько секунд смотрела на неё с выражением крайнего скепсиса, в котором читалось явное желание просто выставить эту привередливую девицу за дверь. Затем она демонстративно поднесла сигарету к своим губам и сделала глубокую, вызывающую затяжку, от которой кончик сигареты ярко вспыхнул.
Выдохнула дым тонкой струйкой прямо в сторону Адель, не сводя с неё пристального, слегка прищуренного взгляда.
— Это, Шайбакова, единственные сигареты, которые продаются в круглосуточном ларьке у моего дома. В этом неоспоримое преимущество: они у меня есть. Здесь и сейчас. В четыре утра, когда приличные люди спят, а неприличные — валяются в кюветах.
Вика стряхнула пепел на бетонный пол коротким движением.
— Так что будь добра — или кури мою «ссанину» молча, или наслаждайся свежим воздухом через щель в воротах.
Адель усмехнулась, чувствуя, как колючее, изматывающее напряжение последних часов понемногу отпускает, стекая вниз по позвоночнику. В этом обмене колкостями, в этой привычной пикировке было что-то до боли знакомое, родное, уютное. Так они общались раньше — до всей этой мутной истории с Максом, до идиотского пари и до того, как между ними выросла стена из недомолвок. Когда Вика ещё могла смотреть на неё без ледяного презрения.
— Химия же чистая, — упрямо повторила Адель, разглядывая белую палочку сигареты. — Бумага со вкусом картона и мела. Ты убиваешь свои рецепторы, Вик. Через пару лет будешь чувствовать вкус только мазута и этой дряни.
Вика усмехнулась, выпустив густую струю дыма под потолок, где он начал медленно кружиться в свете лампы.
— Скажи еще, что это вредно для здоровья, — иронично бросила она. — После того, как ты едва не размазалась по асфальту, это звучит особенно убедительно.
— При чем тут здоровье? — Адель фыркнула и откинулась на спинку дивана, поудобнее пристраивая ногу в повязке. — Это вопрос эстетики. Самокрутки же лучше. Там табак настоящий, живой. Ты сама выбираешь крепость, сама крутишь... В этом есть ритуал. А это? Это просто суррогат для тех, кому лень шевелить пальцами.
Вика посмотрела на свою тлеющую сигарету, на тонкое кольцо пепла, готовое сорваться вниз, а потом перевела взгляд на Адель.
— Ритуал, значит? — она снова затянулась. — У меня нет времени на ритуалы, Адель. Мне нужно, чтобы работало быстро и предсказуемо. Как в моторе. Залил топливо, нажал кнопку, поехал. Твои самокрутки — это как старый карбюраторный движок: пока настроишь, пока прогреешь... А мне просто нужно, чтобы перестало трясти.
— Ленивая ты, — беззлобно отозвалась Адель. — Вся твоя жизнь — это «быстро и предсказуемо». А иногда надо просто почувствовать вкус табака, а не конвейерной ленты.
Вика усмехнулась, но спорить не стала.
Вместо этого она поднялась, подошла к верстаку и начала копаться в глубоком ящике, заваленном какими-то чеками и мелкими деталями. Через минуту она вернулась к дивану и бросила на колени Адель небольшую кожаную сумку, пачку тонкой рисовой бумаги и запечатанный кисет с хорошим темным табаком.
— На, эстетка херова. Крути, — Вика снова села на свой табурет, зажав «Парламент» в углу рта. — У меня на эти нежности времени нет. Пока я буду выправлять руль, руки должны быть заняты железом, а не бумажками.
Адель удивленно приподняла бровь, коснувшись пальцами мягкой кожи кисета.
— Откуда это у тебя?
— Лежало на случай, если всё станет совсем паршиво и захочется посидеть и подумать о вечном, — Вика неопределенно повела плечом. — Сегодня, кажется, именно такой случай. Давай, работай пальцами. Ты же сама сказала — ритуал.
Адель усмехнулась, послушно разворачивая бумагу. Боль в колене всё ещё пульсировала, но привычные, точные движения — распушить табак, уложить его ровной дорожкой, аккуратно свернуть — действительно успокаивали. Гараж наполнился новым ароматом: густым, пряным, пахнущим черносливом и настоящим листом, который мгновенно перебил химический запах «Парламента».
Вика наблюдала за ней пару секунд, а потом молча взяла в руки молоток и проставку, возвращаясь к искореженному крылу Катиного байка.
— Одну мне, — бросила она через плечо, прежде чем первый точный удар по металлу разорвал тишину.
— Сделаю.
Когда первая самокрутка была готова, Адель протянула её Вике. Вика молча приняла её, зажала между губ и щелкнула зажигалкой. Она затянулась, прикрыв глаза, и медленно выпустила облако в потолок.
Адель не сводила с неё глаз. Она видела, как расслабились веки Вики, как чуть дрогнули её ноздри.
— Ну? — тихо спросила она. — Как оно?
Вика не ответила сразу. Она распробовала вкус, ощущая непривычную крепость и терпкость на языке. Посмотрев на Адель сверху вниз, она поймала её жадный взгляд.
— Хочешь? — негромко спросила Вика.
Адель медленно кивнула, не разрывая зрительного контакта.
Вика же не стала просто протягивать ей сигарету. Она сделала шаг вперёд, но не остановилась перед Адель, а медленно зашла ей за спину. Адель замерла, чувствуя, как кожаный диван едва заметно прогнулся под тяжестью Викиного тела, когда та оперлась на спинку прямо над её головой.
Вика действовала неспешно, с той пугающей уверенностью, которая всегда выбивала из Адель почву. Её левая рука, пахнущая кожей и металлом, скользнула вперед и мягко, но властно легла Адель на горло. Она не давила — просто накрыла ладонью, чувствуя, как под кожей судорожно бьется пульс, фиксируя её голову, заставляя чуть запрокинуть её назад.
Адель прерывисто выдохнула, чувствуя, как горячая, чуть шершавая ладонь Вики обжигает ледяную шею. Она послушно откинула голову на спинку дивана, открывая горло, подставляясь под эту хватку. В этот момент она остро, до спазма в животе, осознала, что её только что лишили права на сопротивление. И самое страшное, самое пьянящее заключалось в том, что она сама, добровольно, отдала ей это право.
Вика наклонилась ниже, так низко, что прядь её волос, выбившаяся из небрежного пучка, скользнула по лбу Адель. Их дыхание смешалось в одном лихорадочном, общем пространстве, создавая микроклимат, в котором не выжил бы никто, кроме них двоих. Правой рукой она медленно поднесла самокрутку к лицу Адель, не вставляя в губы, а лишь поднеся.
— Кури, — выдохнула Вика прямо ей в губы.
Адель послушно обхватила губами фильтр, еще влажный от слюны Вики, и затянулась крепким, горьким, обдирающим горло дымом прямо из её рук. Глаза её были широко открыты, прикованы к лицу Вики, нависающему над ней, как небо. Это было невыносимо — чувствовать чужую ладонь на своем горле, пальцы, считающие ритм её сердца, и принимать этот дым, как причастие.
Вика не убирала руку. Она продолжала держать её за шею, но теперь большой палец начал двигаться — медленное, чувственное скольжение вдоль линии челюсти. Он прошелся по кости, от мочки уха до подбородка, исследуя контур с дотошностью скульптора, ощупывающего свое лучшее творение.
— Не так уж и плохо, — негромко произнесла Вика, и её голос в этой тишине прозвучал низко, с едва заметной хрипотцой. — Твой «ритуал».
Она чуть наклонила голову, и прядь темных волос скользнула по лбу Адель. Та сидела, боясь шелохнуться; под чужими пальцами лихорадочно, на самом пределе, колотился её пульс — рваный ритм выдавал её с головой.
Вика наклонилась ещё ниже. Теперь их разделяли считанные сантиметры. Адель видела каждую искру в её темных, почти черных зрачках, видела тонкую полоску сажи на её щеке.
— Трясёшься, — беззвучно произнесла Николаева.
Она снова поднесла самокрутку к губам Адель, но на этот раз не вставила её, а лишь коснулась краем, едва ощутимо.
— Ещё, — скомандовала она шепотом.
Послушно приоткрыв рот и не сводя глаз с лица напротив, Шайбакова снова затянулась. На этот раз рука, державшая сигарету, не отстранилась. Она продолжала настойчиво направлять дым, заставляя вдыхать его до самого дна лёгких. Адель закашлялась бы, если бы не была так заворожена.
В гараже стало невыносимо жарко, несмотря на сквозняки и бетонный пол. Время растянулось, превратилось в вязкий мед. Снег за воротами мог засыпать этот город целиком, мир мог перестать существовать — сейчас это не имело значения. Значение имел только этот хриплый выдох Вики, её тяжелая ладонь и звенящее, электрическое напряжение, которое, казалось, вот-вот выбьет пробки в старом боксе.
Николаева медленно отвела самокрутку в сторону, но дистанцию не разорвала. Её большой палец мазнул по нижней губе Адель, стирая крохотную табачную крошку — движение затянулось на секунду дольше, чем того требовала случайность. Шершавая кожа подушечки пальца, пахнущая бензином, обожгла чувствительную кожу, заставляя ту судорожно выдохнуть.
Адель не ответила. Вместо слов она лишь сильнее отклонила голову назад, послушно открывая линию шеи и подставляясь под хватку этих жёстких, уверенных пальцев. Николаева приняла этот жест как молчаливое приглашение.
Ладонь, лежавшая на горле, скользнула вверх, дальше, зарываясь пятерней в волосы на затылке Адель. Пальцы сжались в кулак, не сильно, но достаточно, чтобы зафиксировать голову намертво, лишая малейшей возможности отстраниться, передумать или просто спрятать глаза. Вика смотрела на её приоткрытый, влажный рот с такой темной, нескрываемой жаждой , что Адель показалось — ее сейчас сожрут. И это будет самый счастливый момент в её жизни.
— Знала бы, как я хочу тебя, дрянь, придушить, — прошептала Вика, и в этом оскорблении было столько надрывной нежности, что Адель зажмурилась.
Она подалась вперёд ещё на миллиметр, окончательно стирая границы дозволенного. Теперь её дыхание обжигало губы Адель, а кончик носа почти невесомо мазнул по её щеке.
Адель чувствовала, как от Вики исходит жар. Это было похоже на то, как стоять рядом с работающим на пределе двигателем.
— Прости меня, — вдруг выдохнула Адель. Голос её был тихим и каким-то надтреснутым. — За тот спор... за всё, что я наговорила. И за то, что молчала потом. Я просто не знала, как...
Она запнулась, глядя перед собой на свои дрожащие пальцы. Ей казалось, что её молчание было стеной, которую она строила специально, чтобы Вика не увидела, как сильно ей страшно.
— Я боялась тебя потерять.
Вика не перебивала. Она слушала это признание, и внутри неё начало таять. Вся ярость, всё это ночное бешенство и желание контролировать просто испарились, оставив после себя такую оглушительную, щемящую нежность, от которой перехватывало дыхание. Ей хотелось не кричать, не доказывать свою правоту, а просто спрятать эту девчонку от всего мира.
Вика не дала ей закончить. Она скользнула ладонями вниз, мягко обнимая Адель за плечи со спины, и прижалась щекой к её макушке. А затем, не выдержав этого порыва, она коснулась губами её виска, медленно спускаясь к скуле.
— Тебя заводит делать мне нервы, да? — выдохнула Николаева прямо в ухо, и в этом вопросе, вопреки смыслу слов, не осталось и капли прежней злости. Голос вибрировал от какой-то новой, густой теплоты.
Она развернула лицо Адель к себе, вынуждая её запрокинуть голову. Адель подчинилась, и когда их взгляды встретились, в глазах Вики она увидела человека, который боится потерять её больше всего на свете.
Николаева коснулась её губ — на этот раз совсем иначе. Поцелуй был долгим, тягучим и таким пронзительно-нежным, что у Адель перехватило горло спазмом, а из-под закрытых век выкатились две дорожки соли. В нем было всё: и её прощение, и обещание Вики всегда возвращаться за ней в любую темноту.
Руки Вики теперь не сжимали горло, а ласково обрамляли лицо Адель, большие пальцы осторожно вытирали новые, уже тихие слезы. В этом жесте было столько тихой силы, что Адель наконец-то позволила себе полностью расслабиться, откидываясь назад, в надежные руки той, кто никогда её не отпустит.
Вика нехотя отстранилась от её губ, прервав этот тягучий, пахнущий табаком поцелуй, но рук не убрала — лишь позволила ладоням скользнуть ниже. Они плавно спустились к замку куртки. Кончики пальцев пробежались по ключицам и остановились на тяжелом язычке замка куртки. Девушка действовала неторопливо, глядя Шайбаковой прямо в глаза, давая ей возможность прочувствовать каждое движение и в любой момент сказать «нет». Металл молнии тихо, интимно звякнул, и тяжелая кожа поползла с плеч, словно вторая кожа, сбрасываемая змеей. Вика бережно, с несвойственной ей аккуратностью, помогла Адель освободиться от рукавов, оставляя её в одной тонкой, белой майке.
— Ты не замерзла? — прошептала Вика бархатным голосом.
Тгк siatlante
Это было хорошо..
очень жду продолжения🙏