Считай звезды
На том конце провода по-прежнему было молчание.
Не то молчание, которое бывает, когда человек не знает, что сказать. И не то, которое бывает, когда человек не хочет говорить. Это было другое молчание — взвешенное, такое, которое само по себе является ответом. В этом вакууме Адель чувствовала себя так, будто ее препарируют без анестезии.
Шайбакова окончательно потеряла контроль. Слёзы душили её; она отчаянно пыталась взять себя в руки: до боли кусала губы, делала судорожные вдохи, мысленно приказывала себе прекратить, — но всё было тщетно. Солёные капли катились по лицу, затекали в уши и смешивались с липкой дорожной пылью на висках. Они падали на экран смартфона и, казалось, даже просачивались в трубку — туда, где дышала Вика.
— Я не справилась, — повторила Адель, потому что ничего другого в горле не было. Только эти три слова.
Адель уже решила, что Вика просто бросила трубку, оставив её говорить в пустоту, но потом, сквозь помехи и гул в ушах, пробилось короткое:
— Где именно.
Шайбакова сглотнула.
— На повороте... перед аэродромом... там, где дорога к холму идёт...— её голос срывался на свистящий шепот, переходя в скуление, но она продолжала говорить, цепляясь за этот вопрос как за спасательный трос. — Байк на мне... нога под колесом... я не могу... Вика, я совсем не могу встать...
Несколько секунд тишины.
— Считай звезды.
И гудки. Вика повесила трубку, не оставив после себя ничего, кроме этой странной команды.
Но она едет. Она, чёрт её дери, едет.
Эта мысль пульсировала в висках ритмичнее, чем сердце. Адель уронила голову на траву и смотрела в небо. Она не чувствовала холода — это было плохим знаком, наверное, это что-то означало с медицинской точки зрения, но думать об этом у неё не было сил. Нога под тяжёлой тушей байка горела терпимо, пока Адель сохраняла неподвижность, превратившись в часть дорожного пейзажа. Но стоило хотя бы дёрнуть пальцем, и боль взрывалась сверхновой, выжигая зрение до белых пятен.
Она лежала и ждала.
И думала — ни о чём. Или обо всём сразу, что одно и то же. О том, что мать сейчас, наверное, в панике, или уже заснула с вином, или сидит у двери и ждёт. О том, что байк Кати помят, пластик содран, руль, кажется, ушёл в сторону, и завтра придётся подбирать слова, которых не существует, чтобы это объяснить. О том, что она написала на том листке, который нашла мать, и что мать теперь знает. Об этом «знает» — что с ним делать.
Но больше всего она думала о том, что Вика едет. Это казалось нелепым, сюрреалистичным поворотом событий. Еще в полдень, когда между ними летели искры ненависти, Вика бросила в лицо: «Подохнешь — даже на похороны не приду».
И всё же, стоило Адель прошептать в трубку о своём поражении, признать свою слабость и разгром, как Вика, не задав ни одного лишнего вопроса и не издав ни единого едкого смешка, сорвалась с места. Адель не умела это объяснить.
Казалось, в их отношениях никогда не было золотой середины — только полярные состояния.
Между ними сохранялась эта странная дистанция — от полного, ледяного отрицания друг друга до необъяснимой, животной тяги, которая заставляла одну лететь через ночной город на помощь другой, несмотря на все сказанные проклятия.
/////
Свет фар появился раньше, чем звук мотора.
Сначала тонкая светлая игла на горизонте, едва различимая среди чёрного пространства дороги и чёрного же неба над ней. Потом игла стала шире, ярче — и только потом, секунды через три, Адель услышала звук двигателя.
Адель не шевельнулась. Она лежала ровно так, как легла — на спине, на холодной дороге, чуть съехав на обочину, где заканчивался асфальт и начинался мелкий придорожный гравий, который вминался в лопатки даже сквозь куртку. Нога была вытянута и неподвижна — двигать её Адель перестала ещё минут десять назад, когда выяснилось, что каждое движение производит внутри неё такой звук, который лучше не описывать. Не хруст сухой кости, а что-то другое. Тупое, влажное и неправильное.
Она считала звёзды, как и велела Вика. Насчитала тридцать семь, но не потому что их было именно столько, а потому что после тридцати семи перестала понимать, которые она уже посчитала, а которые нет. Небо здесь, за городом, было другим.
Адель закрыла глаза, пытаясь унять тошноту. Открыла снова.
Свет фар теперь был совсем близко. Мотоцикл замедлился раньше, чем она ожидала — как будто водитель точно знал, где искать. Фары осветили её сбоку — и в этом боковом свете она увидела собственную нелепую тень на асфальте.
Двигатель заглох, тишина после была оглушительной. Звук берцев по асфальту.
Вика остановилась в паре шагов от неё. Адель смотрела на неё снизу вверх — с той же искажённой перспективой, что и тогда, в квартире Руслана. Снова — темная фигура на фоне неба, снова — ослеплявший свет за спиной, снова — это ощущение чего-то огромного, непропорционального и фатального. Только небо здесь было настоящим, а не потолком с бурыми разводами, и фары светили не из коридора, а от мотоцикла, и Вика — Вика смотрела на неё не с тем приговором во взгляде, что раньше.
Адель не сразу это поняла, не сразу разобрала — в боковом свете, в этой темноте, при своём не самом ясном сознании. Но потом, когда зрение сфокусировалось на узкой полоске лица между воротником куртки и растрепанными волосами, всё встало на свои места.
В глазах Вики горела ярость.
Адель не знала, на кого именно эта ярость была направлена. На неё? На дорогу? На что-то, что Вика видела и что Адель пока не понимала? Но именно эта ярость — а не что-то тёплое и утешительное — почему-то сделала Шайбакову чуть менее одинокой. Ведь люди злятся на то, что имеет значение.
Вика присела рядом, полностью опустившись на корточки, на уровень её лица, и несколько секунд молча смотрела. Не на ногу. На лицо.
Адель понимала, как выглядит её лицо. Можно было и не смотреть на него в отражении — она чувствовала: опухшие веки, дорожки от слёз, которые уже высохли и оставили на коже то характерное ощущение стянутости, следы земли и гравия на щеке от того момента, когда она упала и несколько секунд лежала лицом вниз, прежде чем перевернуться.
— Голова, — сказала она. — Ударилась?
— Нет.
— Точно? - Вика прищурилась, всматриваясь в её зрачки, ища признаки сотрясения или той самой лжи, которую она теперь чуяла за версту.
— Шлем уберег. — Адель попыталась приподняться на локтях, чтобы хоть немного сократить эту унизительную дистанцию «снизу вверх», и тут же шипнула, резко втянув воздух сквозь зубы. В рёбрах будто провернули каленый штырь. — Я на ногу упала. Руль занесло на повороте.
Вика перевела взгляд на ногу. Адель инстинктивно вжалась затылком в холодный асфальт, мышцы бедра задеревенели, заранее готовясь к вспышке боли, которую обычно производит даже самое осторожное прикосновение к поврежденному месту. Но Вика не трогала. Она просто смотрела: на угол, на положение стопы, на то, как штанина топорщилась в одном месте чуть сильнее, чем должна.
— Ты можешь согнуть? — спросила она.
— Нет.
— Пробовала?
— Да. Не надо ещё раз.
Короткая пауза.
— Ладно, — сказала Вика.
Она поднялась и пошла к мотоциклу — Адель слышала, как открывается кофр, как что-то перекладывается, звук застёжки. Вернулась Вика
с узким налобным фонариком в одной руке и чем-то тёмным в другой.
Фонарик она тут же надела и направила луч точно на ногу Адель. Тёмное — оказалось свёрнутым термоодеялом.
— Приподними плечи, — приказала Николаева.
Адель, стиснув зубы, приподнялась на локтях. Каждый сантиметр движения отзывался в рёбрах вспышками боли, но она не смела медлить. Вика подсунула серебристое полотно под неё одним быстрым движением. Адель опустилась обратно. Холод от земли немедленно стал менее острым.
— Спасибо, — выдохнула Шайбакова.
Вика не удостоила её ответом. Она уже была у заднего колеса, там, где центр тяжести «белого призрака» вжимал ногу Адель в обочину. Девушка нагнулась, широко расставив ноги для упора, и мертвой хваткой вцепилась в раму. Ткань её куртки натянулась на широких плечах, а луч фонаря на её лбу теперь бил прямо в лицо Адель, заставляя ту зажмуриться.
— Поднимать буду на три, — бросила она. — Ты тянешь ногу сразу, как только почувствуешь просвет. Пока я держу. Не вздумай медлить, Шайбакова, второй раз я его не вытяну.
— Это тяжело, — выдохнула Адель. Страх перед тем, что металлическая махина сорвется и раздробит кость окончательно, сковывал сильнее, чем сама травма.
— Я знаю, что тяжело, — сказала Вика без интонации. — Ты будешь делать, что я говорю, или мы так до утра простоим? В твоем случае - пролежим.
— Буду.
— Тогда слушай. Одна рука — на раму спереди, другая — на руль. Упрись как следует. Я захожу снизу, беру под бак. Раз, два, три — подъём, и ты сразу тянешь ногу на себя. Поняла?
— Поняла, — Адель вцепилась пальцами в холодный металл. Ладони скользили по краске, смешанной с дорожной пылью, но она сжала руль до белизны в костяшках.
— Если больно — орёшь, ничего страшного. Лес стерпит. Но не смей дёргаться резко, иначе байк уйдет в сторону и переломает тебе вторую ногу.
— Хорошо.
Вика поправила налобный фонарь, луч которого теперь бил в асфальт. Она широко расставила ноги, упираясь берцами в гравий, и глубоко выдохнула, настраивая легкие на запредельное усилие.
— Готова?
— Нет, — честно призналась Адель, чувствуя, как холодный пот течет по позвоночнику.
— Я всё равно считаю.
Воздух в лесу будто замер. Вика ухватилась за бак, её плечи развернулись, мышцы под плотной курткой натянулись до предела.
— Раз.
Адель прижала локти к телу, концентрируя все силы в здоровой ноге и руках.
— Два.
Она увидела, как побелело лицо Вики в свете фонаря, как вздулись жилы на её шее.
— Три!
С глухим вдохом Вика рванула железо вверх. Металл жалобно лязгнул, пружины подвески распрямились, и Адель на долю секунды ощутила божественную легкость — давление на голень исчезло.
— Тяни! — выкрикнула Вика сквозь стиснутые зубы,
её голос сорвался на хрип от нечеловеческого напряжения.
Адель рванулась назад, сдирая кожу об асфальт, не чувствуя ничего, кроме дикого, первобытного желания выбраться из этого капкана. Она тянула ногу, игнорируя вспышки боли, которые ярче фонаря ослепляли мозг, пока не услышала, как байк с тяжелым, окончательным грохотом рухнул обратно на землю, подняв облако пыли.
Нога была свободна.
Несколько секунд Адель просто лежала неподвижно, не в силах даже закрыть рот, жадно хватая холодный воздух. В голове гудело, как после прямого удара, а перед глазами плыли белые пятна. Нога ниже колена не просто болела — она горела яростным, невыносимым жаром, который, казалось, шёл из самой сердцевины кости. Пульсация была такой сильной, что Адель чувствовала её каждым нервным окончанием.
Вика опустилась рядом на корточки, тяжело и хрипло дыша. Налобный фонарик метнулся по обочине и замер, зафиксировав луч на поврежденной конечности. Зрелище было скверным: штанина превратилась в грязные лохмотья, на голени сквозь пыль проступала густая, темная кровь, а правое колено на глазах превращалось в бесформенную, раздутую опухоль.
— Двигай стопой, — приказала Вика. Голос её всё ещё вибрировал от напряжения.
— Больно... — прошептала Адель, боясь даже подумать о движении.
— Двигай, Шайбакова. Мне нужно знать, целы ли нервы.
Адель стиснула зубы до скрежета, зажмурилась и попыталась пошевелить стопой. Медленно, преодолевая вязкое сопротивление боли, носок кроссовка отклонился на несколько градусов. Острая, электрическая вспышка прошила ногу до самого бедра, заставив Адель снова всхлипнуть.
Не осознавая, что делает, ведомая лишь инстинктивным поиском хоть какой-то опоры, Адель качнулась вперед. Она буквально рухнула в Вику, притиснувшись лицом к её плечу, вцепившись пальцами в плотную ткань её куртки. От Вики пахло тем самым яблочным гелем. Адель мелко дрожала, уткнувшись лбом в жесткий воротник, и прерывисто, со свистом выдыхала, пытаясь не закричать снова.
Вика замерла. Её тело под руками Адель было напряженным, как натянутая струна, и казалось, что она вот-вот оттолкнет её, оборвав эту неуместную, запретную близость. Но Вика не пошевелилась.
Прошло несколько долгих, тягучих секунд. Затем Адель почувствовала, как тяжелая ладонь Вики легла ей на затылок. Девушка как-то неловко, растрепано потрепала её по голове, запуская пальцы в сбившиеся, пыльные волосы и едва заметно прижимая её голову к себе. Это был странный, ломаный жест, в котором сквозило одновременно и раздражение, и какая-то глухая, злая жалость.
— Жить будешь, — сказала она наконец. — Но танцевать в этом сезоне точно не придется.
Вика мягко отстранила Адель от своего плеча, возвращая их обеих в холодную реальность обочины. Шайбакова почувствовала, как вместе с этим движением уходит мимолетное чувство безопасности.
— Буду трогать, - предупредила Николаева. —Скажи, если станет хуже.
— Определение «хуже» сейчас немного широкое.
— Значительно хуже, — уточнила Вика без малейшей иронии.
Её пальцы легли на ткань очень осторожно, с давлением, которого почти не было. Скользнули в сторону. Адель закусила губу.
— Здесь? — Вика чуть усилила нажим в районе лодыжки.
— Да, — выдохнула Адель. Боль была тупой, давящей, но терпимой.
— А здесь? — пальцы медленно поползли вверх, к самому колену, которое раздулось и стало горячим.
Как только кончики коснулись края сустава, Адель выгнулась дугой. Острая, ослепляющая вспышка прошила всё тело, выбивая искры из глаз. Она не просто почувствовала боль — она её увидела. Белый шум заполнил голову, и Адель на секунду забыла, как дышать.
— Твою мать... — прошипела она, когда зрение начало возвращаться рваными пятнами.
Вика убрала руки.
— Где ты взяла байк? — спросила она.
Голос у неё стал другим.
— Катин. В гараже стоял. Ключи были у меня.
— Катин.
— Да.
— Ты взяла чужой байк ночью в состоянии нервоза, — сказала Вика. — На дороге, которую не знаешь.
— Я знаю эту дорогу.
— Ты не знаешь этот поворот.
— Очевидно, — сквозь зубы ответила Адель.
Ветер трепал её волосы, и в этой тишине девушке вдруг стало невыносимо стыдно — не за падение, а за то, что Вика видит её такой: беспомощной, раздавленной собственной глупостью и чужим мотоциклом.
— Ты вообще головой соображаешь? — голос Вики сорвался на высокой ноте, превратившись в хриплый, опаляющий вскрик. — В тебе хоть грамм инстинкта самосохранения остался? Ты же не думаешь, Адель! Ни одной, блять, секунды не думаешь!
Вика резко подорвалась на ноги, словно асфальт под ней внезапно раскалился. Она начала метаться по узкой обочине, пока луч налобного фонаря исступленно резал темноту.
— Взять чужой байк без спроса — ладно, черт с ним. Но вылететь на трассу после всего, что произошло? Когда тебя колотит так, что зубы стучат? Заложить сотню в слепой поворот на мокром асфальте?
Она резко осеклась, захлебнувшись словами, и прижала ладони к лицу, с силой надавливая на веки.
— Черт... Как же мне с тобой трудно. — Она замерла, вцепившись пальцами в собственные волосы и с силой потянув их назад, до боли, чтобы хоть как-то заземлиться.—Ты понимаешь, что это не я? Почему ты заставляешь меня орать на тебя при каждой нашей встрече? Почему я превращаюсь в какую-то истеричную хабалку, вместо того чтобы здраво мыслить, как я это делала всю свою жизнь?
Она обернулась к Адель, и в свете фонаря её лицо выглядело измученным, неузнаваемым от гнева и бессилия.
— Я уже ничего не соображаю. У меня всё внутри перегорело к чертям собачьим.Я должна была сбросить вызов, должна была оставить тебя здесь, раз ты так стремишься превратиться в кусок фарша на асфальте. Но я здесь... я, как последняя идиотка, гнала сюда, не разбирая дороги, потому что... потому что я...
Вика запнулась, её губа мелко задрожала от невыплаканного бешенства. Она резко опустилась обратно на корточки, едва не ударившись коленями о камни, и уставилась на Адель взглядом, в котором ярость мешалась с чем-то пугающе похожим на отчаяние.
Замолчала.
Адель смотрела на неё и видела, как Вика делает то, что умела делать лучше всего: берёт что-то живое, горячее, настоящее — и убирает его внутрь. Запирает. Её лицо разгладилось, превратившись в сосредоточенную маску, а дыхание выровнялось.
—Перелом я исключить не могу, но судя по тому, что стопа хоть как-то шевелится, скорее всего — трещина или ушиб, — сказала Вика. — Двигаться можешь, но ногу надо зафиксировать намертво.
— У тебя есть чем?
— Нашлось бы, — бросила Вика. Она снова резко поднялась, Адель услышала, как её шаги удаляются в сторону байка.
Через минуту она вернулась с двумя отрезками эластичного бинта и тонкой пластиковой шиной.
Адель посмотрела на это с удивлением, которое на мгновение перебило даже боль.
— Ты возишь с собой шину? — севшим голосом спросила она.
— Я много чего вожу с собой.
— Почему?
— Потому что мир не очень предсказуем, — сказала Вика и снова опустилась на колени прямо в дорожную пыль. — А я привыкла рассчитывать на худший сценарий.
Она развернула шину. Пластик негромко щелкнул, принимая форму.
— Зафиксирую стопу, чтобы не болталась. Потом в больницу.
— Я не хочу в больницу, — упрямо выдохнула Адель, вжимаясь затылком в жесткое полотно термоодеяла.
— А я не спрашивала, чего ты хочешь. — Её пальцы уверенно обхватили лодыжку, и Адель невольно дернулась от резкого укола боли. — Мои желания здесь тоже не учитываются. Если бы учитывались, я бы сейчас спала в своей постели, а не ползала по трассе.
— Вика...
— Адель, — перебила та, не поднимая взгляда от шины. — Если ты сейчас скажешь мне, что всё нормально и ты сама разберётся, я скажу тебе, что я об этом думаю. Без цензуры.
— Скажи же.
— Без цензуры — значит, тебе не понравится.
— Мне уже не нравится. Вообще всё, что происходит.
Вика замерла. Она медленно выпрямила спину, оставаясь на корточках, и луч её фонаря на секунду мазнул по небу, прежде чем снова упереться в лицо Адель. В этом резком свете Вика выглядела измотанной.
— Тебе не нравится? — переспросила она, и в её голосе послышался дрожащий смешок. — А мне не нравится стоять посреди ночи в лесу и бинтовать ногу человеку, который три месяца лгал мне в лицо. Мне не нравится, что я сорвалась и прилетела сюда, нарушая все свои принципы. И больше всего мне не нравится, Шайбакова, что я не могу просто встать и уйти, оставив тебя в этой канаве. Потому что я, в отличие от тебя, не умею выключать голову, когда страшно.
Она резко дернула край бинта, закрепляя фиксацию, и в упор посмотрела на Адель.
— Больница — это не просьба. Это условие, при котором я не оставляю тебя здесь одну.
Николаева продолжила накладывать шину медленно и молча.
Адель смотрела на неё, не отрываясь. В свете налобного фонарика лицо Вики было освещено снизу и сбоку, и в этом свете оно выглядело иначе, чем обычно. Обычно — днём, в школе, в том общем пространстве, где было много людей и много поводов держать лицо закрытым — оно было именно закрытым.
Сейчас лицо было другим. Не открытым. Вика Николаева с открытым лицом была бы какой-то другой Викой, которой Адель не знала и, честно говоря, немного боялась бы увидеть. Но — другим.
Адель завороженно следила за вертикальной складкой между бровями Вики. Эта морщинка появлялась только тогда, когда Николаева полностью уходила в решение конкретной, практической задачи. В этой складке была какая-то надежность, вызывавшая у Адель странный трепет. Ей безумно нравилась эта черта — этот признак работающего на полную мощность интеллекта и воли, но она никогда, даже под пытками, не призналась бы в этом вслух.
— Больно? — спросила Вика, затягивая второй оборот.
— Терпимо.
— Это не ответ. Больно или нет?
— Да, больно, но не сильнее, чем было.
Вика кивнула и зафиксировала.
— Готово. — Она отступила, осмотрела результат, слегка откорректировала один виток у края шины. — Не идеально, но на ближайший час хватит.
— Куда мы едем?
— Сначала посмотрим на ногу нормально. Здесь темно.
Подняться с земли оказалось отдельным видом пытки. Вика держала её под руку, стальными пальцами впившись в предплечье, а Адель висела на ней, стараясь не переносить вес на правую ногу. Каждый сантиметр пути из кустов на асфальт давался с боем. Гравий шуршал под левым кроссовком, а правая конечность казалась тяжелым, чужеродным придатком, который пульсировал в такт бешеному сердцебиению.
Они двигались кое-как, с короткими остановками, во время которых Адель закидывала голову назад, пытаясь сглотнуть тошноту. Негромкие, хриплые ругательства вырывались у неё сами собой. Нога работала, стоять на ней было можно, но это «можно» было очень условным понятием, за которым скрывался холодный пот, текущий по позвоночнику, и звон в ушах.
Наконец они замерли на кромке дороги, освещенные лишь бледным, призрачным светом луны. В какой-то момент Вика, не говоря ни слова и не меняя своего непроницаемого выражения лица, подняла свободную руку. Без предупреждения она медленно, с какой-то странной, пугающей серьезностью провела большим пальцем по щеке Адель. Именно там, где подсохшая соленая дорожка слез стянула кожу.
Жест был сухим и коротким, но от него по телу Адель прошла волна, заглушившая даже боль в колене.
Вика не смотрела ей в глаза в этот момент — смотрела чуть в сторону, на дорогу, туда, откуда приехала. Как будто это движение произошло само по себе, без её сознательного участия, и она предпочла его не заметить.
— Больше не реви, — негромко произнесла девушка.
Она убрала руку так же внезапно, как и коснулась. Пальцы скрылись в глубоком кармане куртки, а дистанция между ними снова стала приличной.
Адель замерла, оглушенная тем, как легко Вика умела переключать тумблеры внутри себя: от обжигающей ярости к нежности, а от неё — к арктическому холоду.
На асфальте Вика поставила её у своего байка, придержав за локоть ровно настолько, чтобы Адель обрела равновесие, и тут же отошла. Снова вернулась к Катиному мотоциклу, который сиротливо завалился на бок у края кювета. В свете налобного фонаря она методично осмотрела его. Присела, коснулась рамы, проверяя её целостность, крутанула колесо, прислушиваясь к звуку подшипников.
— Он поедет? — спросила Адель.
— Поедет. — Вика выпрямилась, вытирая руки о тряпку, взявшуюся откуда-то из недр багажника.— Руль чуть повёлся и крыло помято, краску содрала. Но механика цела, едет.
— Хорошо. — Адель выдохнула, чувствуя мимолетное облегчение: хотя бы одной проблемой меньше.
— Ты едешь домой на нём.
Адель вскинула голову, не веря своим ушам.
— Что?
— Байк некому перегонять, — сказала Вика. Голос был ровным, как будто это было совершенно очевидно. — Я на своём, ты на Катином. Другого варианта нет. Эвакуатор сюда будет ехать три часа, а оставлять его на обочине — значит подарить первым же мародёрам.
— Вика, у меня нога...
— Правая?
— Да.
— Левая нога управляет передачами. Правая — задним тормозом. Переднего тебе хватит за глаза, если ты, конечно, не решишь снова поиграть в камикадзе.— Она смотрела на Адель без тени сомнения. — Ты ехала сюда, значит, уедешь отсюда. Сама.
— Это безрассудно.
— Безрассудно было брать чужой мотоцикл в три часа ночи и лететь на нём в пропасть, — Вика чеканила слова, каждое из которых било больнее предыдущего. — А довезти его до гаража и ответить за свои действия — это единственное взрослое решение, которое у тебя осталось.
Далеко, очень далеко залаяла собака.
— Ты жестокая, — сказала Адель.
— Ты знаешь мою реплику на перед, — ответила Вика.
Николаева перехватила руль Катиного байка, напряглась и медленно подняла тяжелую машину из пыли. Мотоцикл неохотно, со скрипом выпрямился, после девушка с щелчком не оперла его на подножку.
Затем Николаева повернулась к Адель. Без лишних сантиментов, Вика обхватила её под локоть и за талию, помогая подняться и дойти до седла.
Сесть оказалось сложнее, чем казалось.
Проблема была не в боли — боль была ожидаемой и понятной. Проблема была в том, что тело после нескольких часов на холодном асфальте стало немного чужим. Мышцы реагировали с задержкой, а суставы двигались неохотно.
Когда Адель, шипя от боли в колене, наконец перекинула ногу через сиденье, Вика не отпустила её сразу. Она стояла рядом, придерживая байк за рулевую колонку, пока Адель не нащупала подножку и не выровняла спину.
В таком положении они замолчали. Над ними было то самое небо — с теми же тридцатью семью звёздами, плюс ещё некоторые, которые она не досчитала. Вдали, в сторону аэродрома, мигал красный огонь на вышке.
— Ты зачем вообще туда поехала? — спросила Вика.
Адель замерла, глядя на то, как свет фонаря дрожит на поцарапанной приборной панели. Она подумала о той пустоте, что гнала её из дома, о зудящем желании почувствовать хоть что-то, кроме тупого оцепенения.
— Не знаю, — сказала она, а постом добавила: — Знаю, просто не хочу объяснять.
— Не объясняй.
Это «не объясняй» тоже можно было читать по-разному: как «мне не нужны объяснения», как «я и так знаю». Или как что-то третье, что не имело точного определения, но ощущалось в этом небольшом пространстве между её плечом и плечом Вики.
Из груди вырвался короткий, рваный смешок, больше похожий на кашель. Адель запрокинула голову, глядя в это чертово небо с его тридцатью семью звездами, и зажмурилась так сильно, что под веками поплыли цветные пятна.
— Ну и дура же я, — выдохнула Адель, и этот смех, едва зародившись, застрял комом в горле.
Именно в этот момент, вразрез с её дерзким тоном, из уголка глаза всё-таки выкатилась одна-единственная слеза. Она предательски прочертила дорожку по щеке, блеснув в холодном свете налобного фонаря.
Вика стояла так близко, что не заметить этого было невозможно. Девушка просто отвела взгляд в сторону аэродрома, на тот самый мигающий красный огонь, давая Адель право на капитуляцию. Она оставила ей её гордость.
— Да, — негромко отозвалась Вика через несколько секунд. — Редкая дура.
Они сидели молча ещё минуты три. Адель не считала — просто потом, вспоминая, она оценила это примерно в три минуты. Может, четыре. Достаточно долго для того, чтобы тишина перестала быть неловкой.
Вика не шевелилась, продолжая смотреть на красный огонек вышки. Потом она что-то спросила, вырывая Адель из транса:
— .... есть?
— Что «есть»?
— Ела что-нибудь сегодня?
Адель подумала.
— Нет.
— Вчера?
Она снова подумала.
— Утром что-то было.
Вика коротко выдохнула, качнув головой, и снова пошла к своему мотоциклу. Вернулась она с небольшим металлическим термосом и тем же пластиковым пакетом, из которого недавно доставала бинт.
— Держи.
Термос оказался тёплым, и когда Адель с тихим шипением открутила крышку, в нос сразу ударил терпкий, травянистый запах зеленого чая.
Она предпочитала черный.
Первый глоток прошёл по горлу, обжигая пищевод, отчего Адель физически почувствовала, как тепло густой волной расходится внутрь .
Вика же облокотилась на байк рядом, скрестив ноги в тяжелых ботинках, и смотрела на дорогу, уходящую в никуда. Начинало светать. Из пакета она достала что-то небольшое, плотно завёрнутое в фольгу, и положила рядом с Адель на сиденье, прямо у её бедра.
— Что это?
— Бутерброд.
— У тебя с собой еще и бутерброд?
— У меня с собой много чего. Ешь.
Адель послушно развернула фольгу. Внутри оказался простой, по-домашнему свернутый бутерброд: ломоть темного зернового хлеба и толстый кусок сыра, который уже успел немного заветриться по краям. Он был холодным, но сейчас казался Адель самой правильной едой на свете. Она откусила кусок. Хлеб был жестковат, сыр — солоноват, но как только еда упала в пустой желудок, по телу разлилась вторая волна тепла, закрепляя эффект от чая.
Она прожевала, чувствуя, как возвращается способность связно мыслить. Откусила ещё раз, глядя на то, как Вика неподвижно замерла на фоне светлеющего неба.
— Ты всегда ездишь с термосом и едой? — спросила она.
— Я с утра собиралась ехать за запчастью в соседний город, подготовила всё заранее, — не оборачиваясь, ответила Вика. — Сумки были уже на байке, когда ты позвонила. Мне некогда было разгружаться.
Девушка сделала паузу, в этой тишине было слышно, как в лесу проснулась первая, самая ранняя птица.
— Повезло тебе, — добавила Вика тише. — Если бы не эта поездка, я бы вылетела к тебе пустая.
Адель проглотила последний кусок и аккуратно свернула пустую фольгу в маленький шарик.
— Значит, запчасть подождет? — спросила она.
— Подождет, — отрезала Вика. — Сначала я доставлю одну поломанную деталь к врачу.
Адель опустила взгляд на свои руки — они почти не дрожали.
— Я не хотела звонить тебе, — сказала она.
— Знаю.
— Но больше некому было.
В лесу зашуршал ветер, и серая дымка рассвета стала еще прозрачнее.
— Знаю, — повторила Вика.
— Я думала, ты не возьмёшь трубку, — призналась Адель, вспоминая те долгие гудки и свой лихорадочный шепот в пустоту.
— Я взяла.
— Ты злилась. На меня.
— Да.
— Сейчас тоже злишься?
Вика медленно повернула голову. Она не спешила с ответом, позволяя Адель почувствовать всю тяжесть этого момента.
— Да, — сказала она. — Злюсь.
Адель ждала продолжения. Продолжения не было.
— На что? — спросила она осторожно.
— На то, что ты одна поехала ночью по дороге, которую не знаешь, — сказала Николаева ровно. — На то, что ты не ела нормально сутки. На то, что когда тебе стало плохо, у тебя не нашлось никого, кроме меня. Это злит.
Вика вдруг хмыкнула, опуская голову к ногам.
—И злюсь я не потому, что мне пришлось приехать. А потому, что ты довела себя до состояния, когда твоё выживание зависит от того, возьму я трубку в три часа ночи или нет.
— Ты могла не приезжать.
— Могла.
Адель смотрела на неё, пытаясь найти в чертах хоть каплю привычного за последние дни раздражения. Вика смотрела обратно — ровно, не отводя взгляда, не моргая. В её глазах не было нежности — по крайней мере, той карамельной сладости, которую обычно вкладывают в это слово, но было что-то монолитное и незыблемое.
— Почему? — спросила Адель тихо.
Вика разорвала контакт.
— Потому что ты позвонила.
Это был ответ, и одновременно — не ответ. Или — ответ, который был и тем, и другим одновременно. Адель не стала переспрашивать. Она сделала последний глоток чая и закрутила крышку термоса.
— Спасибо.
— Не за что.
— Нет. За всё. За термос, за бинт, за то, что приехала.
Вика не ответила. Встала, отряхнула брюки от придорожной пыли и посмотрела на ногу Шайбаковой.
— Осторожно с правым коленом, — сказала она. — Не сгибай больше, чем нужно. Едем медленно. Я впереди.
Вика подошла ближе, чтобы проверить, плотно ли сидит шлем на голове Адель. Её пальцы коснулись застёжки, а затем она случайным, неосознанным жестом поправила край куртки подруги, разгладив складку на плече, и уже собралась отступить к своему собственному мотоциклу.
— Вика.
— Что?
— Спасибо, что приехала.
Долгая пауза.
— Заведи байк, — сказала Вика.
//////
Первые километры в темноте давались тяжело. Они ползли медленно, сохраняя дистанцию в десять метров — ровно столько, чтобы свет Викиной фары не слепил, но создавал надежный коридор. Вика мастерски держала темп, на который Адель могла отвечать, не впадая в панику на поворотах.
Правая нога ныла при малейшей нагрузке. Тупая, пульсирующая боль прошивала колено на каждой кочке, заставляя стискивать зубы до хруста. Она старалась держать ногу неподвижно, перенося весь вес на левое бедро и чуть наклоняя корпус вперед, чтобы разгрузить сустав.
Девушка ехала. И это само по себе казалось маленьким чудом.
Ветер был холодным — холоднее, чем когда она выезжала из гаража. Что-то изменилось в воздухе за эти часы, как изменяется запах перед грозой, только не гроза. Что-то другое. Адель не могла сформулировать точнее.
Шайбакова не сводила глаз со шлема Вики и прокручивала в голове этот странный факт: она позвонила. И Вика сорвалась с места. Они двигались в унисон по мертвой трассе, и это казалось чем-то запредельным после всего, что произошло. Мысли путались, наслаиваясь друг на друга: скука классного часа, шум в спортзале, холод лестничной клетки и шуршание таблеток в кармане. Перед глазами всплывало лицо матери с бокалом вина, удушье панической атаки и спасительная тишина гаража. Потом была дорога, а за ней — тот проклятый поворот.
И в конце этой цепочки, как единственный верный ответ, всегда была Вика. «Подохнешь — не приду на похороны». И: «Считай звезды».
Адель не могла примирить эти два факта. Они не укладывались в одну картину, как детали от разных механизмов. Жестокость и нежность в Вике не сменяли друг друга, они существовали одновременно, переплетаясь в тугой узел, который Адель то ли не могла, то ли боялась распутать. Как можно так сильно ненавидеть чью-то слабость и так отчаянно за неё цепляться?
Мотик Вики вдруг замедлился. Потом она полностью остановилась.
Адель притормозила рядом, едва удерживая равновесие на одной здоровой ноге. Двигатели продолжали работать. Вика не слезла с байка, не обернулась. Она сидела, откинув визор шлема, и смотрела куда-то вверх, в ту самую серую бездну, где только что гасли последние звезды.
Адель тоже подняла взгляд. Снег.
Первая невесомая снежинка ударила её в щёку, оставляя крошечную холодную точку. Потом вторая. Третья.
Декабрь в их краях редко баловал подобным. В этом южном городе зима обычно была лишь затянувшейся, промокшей насквозь осенью, а настоящий снег считался почти аномалией. Он выпадал раз в пятилетку и исчезал через сорок минут, превращаясь в грязные лужи, но за эти сорок минут дети успевали обезуметь от восторга.
— Вик.
— Вижу, — тихо.
Вика всё ещё смотрела вверх, не опуская головы. Снег шёл слабенько, но уверенно.
— Мне шесть лет было, — сказала Вика вдруг.— Когда первый раз увидела снег. Мать разбудила меня в пять утра и сказала смотреть. Я тогда не понимала, зачем она меня подняла в такую рань, ворчала, злилась, хотела обратно в кровать. А потом выглянула в окно.
Она замолчала. Адель не торопила.
— Он растаял к обеду, — добавила Вика. — Но утром — был. Мать сварила какао. Мы сидели у окна. Кажется, это был единственный раз, когда мы не ругались.
Вика наконец опустила голову и посмотрела на Адель. В её глазах, отражавших белизну летящего снега, на мгновение мелькнуло что-то беззащитное.
— Какао было невкусным, — Николаева криво усмехнулась, возвращая себе привычный вид. — Подгорело, но я до сих пор помню этот запах.
Девушка опустила визор.
— Едем.
Снова зарычал двигатель. Снег глушил звуки — или это только казалось, но казалось убедительно. Фонари вдоль дороги освещали падающие снежинки, и в этих конусах света они кружились очень завораживающе.
Адель ехала и думала. Она думала о Вике — о той маленькой девочке, которая сидела у окна в шесть лет. О Вике, которая злилась на прерванный сон, а потом замирала перед белым чудом за стеклом, сжимая в ладонях чашку с подгоревшим какао.
Это мимолетное откровение вскрыло в Вике целый пласт, о котором Адель раньше только догадывалась. Вика почти никогда не говорила о матери — только сухими, короткими фрагментами, словно отгораживаясь от темы забором из колючей проволоки. «Мать работает», «мать не разрешает», «мать и я — абсолютно разные люди».
Почему-то Адель стала представлять лицо матери Вики. А смотрела ли она в порыве презрения так же, как Вика на лестничной площадке сегодня днем? Быть может, Вика просто научилась этому взгляду дома? Отражала его, как зеркало, годами смотрясь в глаза женщины, которая так и не простила дочери её страсть к скорости, отобравшей у них отца.
Шайбакова не вспоминала об этом весь день, заглушая стыд гулом мотора, не вспоминала даже в тот миг, когда лежала под байком в темноте, задыхаясь от боли и запаха бензина. Но сейчас, в этой странной, ватной тишине снегопада, мысли о таблетках жгли сильнее, чем разбитое колено.
Вика знала всё. Она видела Адель на самом дне, видела её слабость, её готовность сдаться и просто «выключить свет» с помощью химии. И всё равно, когда в три часа ночи ожил телефон, она не оставила её там. Она приехала.
Это что-то значило. Это значило, что Вика не ставит на ней крест даже тогда, когда Адель сама на себе его высекла.
////
Травмпункт городской больницы работал круглосуточно. Это был отдельный вход с торца главного здания, освещённый жёлтым светом, с облупившейся синей краской на металлической двери. У входа стоял один человек — мужчина средних лет с замотанной рукой — и курил, глядя на снег.
Вика завела оба байка на стоянку.
— Идти можешь?
— Медленно.
— Давай руку.
Они двинулись к дверям. Адель крепко вцепилась в плечо Вики; через плотную кожу куртки она чувствовала твердость её мышц. Каждый шаг отдавался в колене вспышкой белого шума, но Вика подстраивалась под её рваный ритм, притормаживая там, где Адель оступалась.
В холле пахло хлоркой и чем-то кисловатым — специфический больничный запах, который Адель знала и не любила.
Регистратура представляла собой тесное пластиковое окошко. За ним сидела немолодая женщина в очках на цепочке. Она даже не подняла головы, когда они подошли, продолжая заполнять журнал.
— Травма нижней конечности, — сказала Вика у окошка. — Ушиб или возможный перелом. Нужен рентген.
Женщина за стеклом медленно подняла взгляд, смерив их обеих — в косухах, пахнущих бензином, промокших и растрепанных — подозрительным взглядом. Она поправила очки и придвинула к себе стопку бланков.
— Документы?Паспорт или полис.
Адель замерла. Она вспомнила пустую тумбочку в прихожей и свой поспешный побег в ночь.
— Нет ни того, ни другого.
— Без документов приём только экстренный, через скорую... — начала было женщина, привычно потянувшись к стопке отказов.
— Ей семнадцать лет, — перебила её Вика. — Она несовершеннолетняя. Вы обязаны принять её без очереди и без бумаг, если есть угроза здоровью. А она есть.
Женщина за окошком наконец оторвалась от журнала и посмотрела на Вику поверх очков. Потом перевела взгляд на Адель. Она увидела разорванные, перепачканные в масле и дорожной пыли брюки, запекшуюся корку крови на голени и правое колено, которое даже сквозь повязку выглядело пугающе огромным по сравнению с левым.
— Ладно, — выдохнула она, снимая очки. — Садитесь вон там. Сейчас позову дежурного врача.
Девушки дохромали до ряда жестких пластиковых кресел у стены. Сели рядом, плечо к плечу. Вика не планировала этой близости — она вообще старалась лишний раз не касаться Адель после того, как помогла ей дойти, — но кресла были узкими, а пространство коридора — тесным, и сесть по-другому было просто невозможно.
Адель смотрела в пол, на облупившийся линолеум, пытаясь сосчитать квадратики. Вика замерла, уставившись в стену напротив, на плакат о вреде курения.
— Тебя сюда вызовут, — подал голос мужчина с замотанной рукой, возвращаясь с улицы. Он кивнул на закрытую дверь кабинета. — Только готовьтесь, долго ждать.
— Знаем, — коротко бросила Вика, даже не повернув головы.
— Там всё занято. Трое перед вами, — добавил он с какой-то мрачной гордостью старожила этого места. — Одного с драки привезли, двое с производства. Ночь сегодня... урожайная.
Он прошел дальше по коридору, шаркая тапками.
Снова наступило молчание. Тягучее, заполненное гулом люминесцентных ламп и далекими приглушенными стонами из глубины здания.
— Вика, — сказала Адель вполголоса.
— Что?
— Почему ты приехала?
Адель задала этот вопрос снова, потому что на трассе он казался частью бреда, а здесь, под безжалостным светом ламп, он требовал окончательной, трезвой правды.
Пауза. Длинная. Такая, что Адель уже решила, что ответа не будет.
— Потому что ты позвонила, — сказала Вика наконец.
— Это не ответ, — Адель упрямо качнула головой, и прядь волос упала ей на лицо, испачканное дорожной пылью. — Половина твоего списка контактов может тебе позвонить среди ночи, но ты не сорвешься к каждому на трассу.
— Это ответ, — отрезала Вика.— Единственный, который тебе полагается.
— Ты сказала на лестнице, что не придёшь на мои похороны. — Адель зажмурилась, вспоминая ту утреннюю ярость и брезгливый взгляд на пакет в руках Вики.
— Ты не умерла, — Вика наконец пошевелилась, и её кожаная куртка сухо скрипнула.
— Но я могла бы. Если бы поворот был круче. Если бы встречка.
— Да, — сказала Вика без лишнего трагизма. — Могла бы.
Она замолчала, в этой паузе Адель почувствовала, как между ними снова натягивается та самая невидимая струна.
— Именно поэтому я приехала, — добавила Вика тише. — Потому что я знала, что ты можешь. И я не собиралась давать тебе этот шанс. Это был другой вопрос.
— Другой?
— Отдельный. От злости отдельный.
Адель смотрела на неё, пока внутри клокотало.
— Значит, ты злишься, но при этом...
— При этом я здесь, — сказала Вика. — И я не могу уйти.
Адель смотрела на неё, затаив дыхание.
— Даже после всего, что между нами было?
— Особенно после всего, что между нами было.
Жесткий профиль, плотно сжатые в тонкую линию губы, Вика держит руки на коленях. Пальцы в перчатках были сцеплены в замок.
— Ты ненавидишь меня за это? — спросила Адель, глядя на её застывшие руки. — Знаешь же, почему мне было так плохо.
— Знаю.
— И ты всё равно злишься.
— Да.
— Это нечестно.
— Нечестно? — в голосе у Вики что-то проскользнуло. Она наконец разжала замок своих пальцев и резко развернулась к Адель.— Шайбакова. Я сидела дома, пила чай и читала книгу, пытаясь выкинуть из головы твой утренний выкидон, когда позвонил незнакомый номер и оттуда зарыдали. Я приехала на пустую ночную дорогу и подняла двухсоткилограммовый байк. За весь путь ты три раза сказала «мне очень жаль» и один раз «ты не обязана».
Вика подалась вперед, вторгаясь в пространство Адель.
— Я знаю, что не обязана, но я здесь. Не говори мне, что честно, а что нет.
Адель не успела ничего ответить: дверь кабинета скрипнула, и в коридор вышел врач — молодой мужчина с серым лицом человека, чья ночная смена длится вечность. Он поправил очки, мельком глянул на Адель, задержавшись на её распухшем колене, и перевел взгляд на Вику.
— Родители? — бросил он, щелкая ручкой.
— Нет, — отрезала Вика.
— Вы кто ей?
— Привезла, — коротко ответила та, не вдаваясь в подробности.
Врач вздохнул, его плечи опустились еще ниже.
— Нужен взрослый сопровождающий, если пациент несовершеннолетний. По закону я не могу проводить манипуляции без согласия опекунов.
— Мне три месяца до совершеннолетия, — вклинилась Адель, стараясь придать голосу твердости. — Это считается?
— Нет, — сухо отрезал врач. — Нужен взрослый. Мать, отец, кто-то из родственников. Звоните.
— У нас нет возможности... — начала Адель, чувствуя, как внутри всё сжимается. Представить мать здесь, в этом коридоре, пьяную или просто раздраженную тем, что её вырвали из забытья, было невыносимо.
— Есть, — вдруг сказала Вика.
Врач и Адель одновременно посмотрели на неё. Вика не двигалась, смотря в пол. В её лице в этот момент что-то менялось.
— Позовите Николаеву, — сказала она.