5 минут
«Если я их выпью, гул прекратится», — вяло подумала она. Мысль была простой и страшной, лишенной той патетики, которую обычно приписывают последним мгновениям.
Боль в разбитых ребрах и пылающем лице была невыносимой, пульсирующей в такт ударам сердца, но она была ничем по сравнению с тем, как «горела» душа. Физическая агония хотя бы имела границы, имела предел, за которым наступал шок или беспамятство. Душевная же боль не имела дна. Она была бесконечной воронкой, засасывающей в себя все краски мира, оставляя только черно-белую рябь помех.
Адель смотрела на белые кругляшки, рассыпанные по грязному линолеуму, и чувствовала странное, извращенное притяжение. В тусклом свете уличного фонаря, сочившемся сквозь немытое окно, таблетки казались не фармацевтическим мусором, а жемчужинами иного мира. Ей казалось, что если она проглотит их, горсть за горстью, запивая теплой водой из-под крана с привкусом ржавчины, то сможет уснуть. Не просто потерять сознание, как вчера, а уснуть по-настоящему — глубоко, без сновидений — и проснуться в тот день, когда она еще не знала Макса, не знала о гребаном споре в раздевалке и не знала, как сильно можно любить того, кто тебя презирает.
Она медленно, преодолевая сопротивление собственного онемевшего тела, подтянула одну таблетку к себе. Фаланги сводило судорогой — последствия удара о стену, когда Руслан пытался утихомирить разбушевавшегося Степана, а она случайно попала под горячую руку.
Адель коснулась губами этой холодной меловой поверхности, и язык обожгло первой, самой сладкой каплей химической горечи. Именно в этот миг, когда рецепторы уже послали сигнал в мозг о том, что путь к забвению начат, тишину комнаты вспорол звук.
Тихий, отчетливый скрип двери.
Сквозняка не было. Запаха из подъезда тоже. Только полоса тусклого света из коридора легла на грязные доски пола, выхватывая из мрака каждую соринку, каждую ворсинку пыли.
Адель с трудом сфокусировала взгляд на пороге. Или ей только казалось, что сфокусировала. В глазах все двоилось, изображение плыло, как в разогретом мареве над асфальтом, но этот силуэт она узнала бы из тысячи, даже находясь на грани небытия. Даже будучи мертвой.
Там, в проеме, стоял её личный кошмар. Или, если судьбе было угодно шутить именно так, её единственное, незаслуженное спасение.
Разница между этими двумя определениями была небольшой. Может быть, её и вовсе не было.
— Настолько слабой стала? — раздался голос, который она узнала бы из хора ангелов, падающих в ад.
Сначала Адель увидела тяжелые берцы. Черная кожа была исцарапана, на носках виднелись застарелые белесые заломы. Затем - классический спортивный костюм Adidas. Черные полоски на рукавах в полумраке коридора казались не лампасами, а разрезами на коже — будто кто-то вспорол её предплечья и зашил обратно грубой ниткой. Волосы были стянуты в тугой, безупречный хвост, открывая острые скулы и бледный лоб.
Но страшнее всего был её взгляд.
Вика смотрела на Адель сверху вниз, и в этом взгляде не было ни капли сочувствия, ни тени того тепла, которое Адель так отчаянно пыталась воскресить в памяти. Это был взгляд судьи, выносящего окончательный приговор. В её глазах плескалось холодное, кристально чистое презрение — такое, с каким смотрят на липкое пятно грязи, которое случайно занесли в дом на подошве.
В этом взгляде читалось разочарование, смешанное с брезгливостью. Для Вики, которая превыше всего ценила силу воли и контроль, зрелище валяющейся на полу, одурманенной и сломленной Адель, было актом высшего предательства. Не предательства их «отношений» — их и не было, как выяснилось. А предательства Идеи. Адель была для нее проектом, сложным, капризным, но живым механизмом, который вдруг взял и проржавел насквозь, перестав отвечать заданным параметрам. Вика потратила на нее время, Вика допустила ее в свое личное пространство, Вика почти позволила себе поверить, что нашла равного. И что теперь? Она смотрела на Шайбакову как на бракованную деталь, которую проще выбросить в мусоропровод, чем тратить драгоценные ресурсы на безнадежный ремонт.
Адель попыталась ответить. Губы разлепились с влажным звуком, но из горла вырвался только сиплый хрип. Таблетка, всё ещё лежавшая на языке, мешала говорить, наполняя рот горькой слюной. Адель хотела выплюнуть её, но мышцы челюсти свело судорогой, и она просто лежала, беспомощно глядя на Вику снизу вверх, как побитая собака смотрит на хозяина, который занёс ногу для удара.
— В тебе не осталось сил даже на то, чтобы довести этот фарс до конца.
Вика сделала шаг вперед. Звук её тяжелых подошв отозвался в голове Адели оглушительным ударом колокола. Тень от её высокой, спортивной фигуры сначала накрыла рассыпанные таблетки, а затем полностью поглотила и саму Адель.
Адель смотрела на нее снизу, искаженная перспектива делала фигуру Вики нечеловечески огромной. Потолок комнаты, казалось, давил на ее плечи, но Вика не горбилась.
Вика резко наклонилась, и её пальцы, пахнущие кожей и холодным ветром, стальными тисками впились в волосы Адель на затылке.
Когда голова Адель была заломлена назад, Вика, не колеблясь, втиснула пальцы ей глубоко в глотку. Адель судорожно вцепилась в её запястье обеими руками в запястье Вики. Её пальцы, слабые и дрожащие, скользили по гладкой ткани спортивной куртки, не находя опоры. Она пыталась оттолкнуть, ослабить хватку, но рука Вики была неподвижна. Пальцы давили на корень языка, вызывая мучительные спазмы.
Адель чувствовала холод кожи её перчаток, чувствовала, как по подбородку стекают слезы вперемешку со слюной, как из горла вырывается постыдный, животный звук. В глазах полыхнули багровые искры. Наконец, желудок сократился в резком толчке, и влажная, скользкая таблетка вылетела изо рта, отскочив в сторону, к ножкам ободранного стола.
Вика еще секунду удерживала её, глядя в расширенные, полные боли и ужаса глаза Адель. Её пальцы всё ещё были во рту Адели, давили на корень языка, не давая сглотнуть, не давая вдохнуть. Адель начала задыхаться. Перед глазами поплыли чёрные круги, в ушах зазвенело. Она попыталась дёрнуться ещё раз, но сил не было. Она просто висела на руке Вики, как тряпичная кукла, насаженная на кол.
В молчании Вики было больше приговора, чем в любых словах. Это было абсолютное, ледяное разочарование. Она смотрела на Адель так, словно та уже была мертва.
Вика резко разжала пальцы, брезгливо вытерев их о штанину спортивных брюк, и голова Адель с глухим, тошнотворным стуком тяжело ударилась затылком о пол. Вспышка боли прострелила позвоночник. Адель уткнулась лицом в холодный, липкий линолеум, хватая ртом воздух, который казался густым и зловонным, как болотная жижа, но таким желанным. Она кашляла, захлебываясь слюной и слезами, ее тело сотрясала крупная дрожь.
Она ждала, что Вика уйдет. Что скрипнет дверь, и наступит еще более страшная тишина одиночества. Или что тяжелый берц врежется ей в ребра, добавляя к гематомам новую боль. Но вместо этого тяжелые ботинки бесшумно опустились на пол рядом с ней. Адель услышала, как шуршит ткань. Вика села. Села прямо в эту грязь, на этот загаженный пол, не заботясь о чистоте своего дорогого костюма. А затем сильные руки рывком, но без грубости, перетянули голову Адели к себе на колени. Тяжесть затылка легла на твердую, спортивную мышцу бедра.
Это было страшнее физической расправы. Вика сидела среди объедков и пустых бутылок, и её пальцы начали медленно, нежно перебирать спутанные, пропитанные табачным дымом волосы Адели.
Это было самым странным, что происходило в этой ночи, полной странных вещей.
— «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу», — негромко произнесла Вика.
Её голос вибрировал прямо над ухом Адели, холодный и ровный, как надгробная плита.
— Знаешь, что там было дальше у Данте, Адель? Там был ад, но ты ведь уже там, верно?
Дальше шел поток слов. Вика говорила о терцинах, о структуре «Божественной комедии», о том, что Данте поместил предателей в самый последний, девятый круг, в ледяное озеро Коцит, где они вмерзли в лед по самую шею. Адель видела, как двигаются её бледные губы, как на мгновение сужаются её зрачки, когда она делает смысловое ударение, но смысл ускользал, проваливался в черную дыру сознания, пока оно снова не выцепило из этого монотонного, гипнотического гула резкий обрывок:
— Третья заповедь, Адель... «Не поминай имени Господа Бога твоего всуе».
Адель не понимала. Мысли путались, сознание плыло в мутной воде шока и остатков алкоголя. Какая заповедь? Какой Бог? В её вселенной не было места для ветхозаветных стариков с бородой. Она не верила в Бога с тех пор, как в десять лет поняла, что никакая высшая сила не придет и не заберет ее от вечно орущей матери. Она верила только в Вику. Вика и была её Богом — единственным, кого она боялась до дрожи в коленях и кого любила с одинаковой, разрушительной силой. Она сама возвела этот алтарь, сама приносила жертвы, и теперь этот Бог требовал последнюю дань — её унижение.
Вика, словно прочитав её мысли, наклонилась ниже. Её лицо оказалось совсем близко, на расстоянии поцелуя или укуса. Адель могла разглядеть каждую пору на её бледной, почти фарфоровой коже, каждую тонкую линию сухих, обветренных губ, каждую ресницу, отбрасывающую крошечную тень. Взгляд Вики вонзился в мутные зрачки Адели и держал их, не отпуская.
— Тебе нужна была высшая цель, чтобы не смотреть на ту грязь, в которой ты живешь. А теперь посмотри, как быстро ты предала свой собственный алтарь.
Вика кивнула на рассыпанные таблетки — белые крошки на грязном линолеуме.
— Это и есть твоя «вера»? Ты оскверняешь всё, во что я почти заставила себя поверить. Истинная вера требует воли, а ты... ты просто жалкая грешница, которая ищет, где потише.
Она выпрямилась, но руку с головы Адель не убрала, продолжая давить затылком на свое бедро. В её движении было столько брезгливого разочарования, что Адель физически почувствовала себя ничтожной.
— Не сотвори себе кумира, чтобы потом не дохнуть под его тяжестью. Ты сама себя распяла, Адель. И этот грязный пол — твоя Голгофа. Твой личный девятый круг, где ты вмерзла в лед собственной трусости.
Адель провалилась в сон, не выбирая момент.
////
Шайбакова открыла глаза от резкого, сухого кашля где-то в углу. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь грязные щели между жалюзи, казался физически ощутимым. Она все еще лежала на холодном ламинате в квартире Руслана.
Тело болело так, будто по ней проехался грузовик. Каждая мышца ныла, а ребра отзывались резкой болью при каждом вдохе — вчерашний «отпор» стоил ей дорого.
Рядом, привалившись спиной к дивану, сидел Руслан. Его лицо было бледным, а под глазами залегли тени. Он медленно вертел в руках пустую бутылку из-под пива, тупо глядя в одну точку.
— Проснулась? — голос Руслана прозвучал на удивление тихо и хрипло.
Адель приподнялась на локтях, шипя от боли в скуле. Весь вчерашний кошмар обрушился на неё разом.
— Нормально себя чувствуешь? — спросил он, наконец переведя на неё взгляд. — Лицо у тебя... хреново выглядит. Степ вчера знатно приложился.
Адель коснулась пальцами скулы и тут же отдернула руку — кожа горела.
— Бывало и лучше, — огрызнулась она, пытаясь найти свои кроссовки среди разбросанных оберток и окурков. — Чего не выгнал всех?
Руслан равнодушно пожал плечами.
— Лень было. Да и какая разница.
— Ты нам на такси зажмотил, так и скажи, - усмехнулась Адель, натягивай капюшон на голову.
Она сунула руку в карман худи и замерла. Кончики пальцев наткнулись на гладкий, холодный пластик. Тот самый зип-пакет. Таблетки. Значит, ночной визит и вырванная из глотки доза были сном. Или нет? Может, она просто сгребла их потом, в бреду? Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, гулко отдаваясь в висках.
Шайбакова украдкой глянула на Руслана. Тот всё так же неподвижно сверлил взглядом стену, погруженный в свое тяжелое похмелье. Его лицо было абсолютно пустым, лишенным всякого интереса к ней. В паре метров от неё зашевелился Максим — он что-то невнятно, сквозь зубы пробормотал во сне, что-то матерное, и тяжело перевернулся на другой бок, опасно близко задев босой ногой пустую жестяную банку из-под энергетика. Звук металла о ламинат показался Адель оглушительным, как выстрел.
Она замерла, задержав дыхание, чувствуя, как холодный пот выступает на затылке. Если сейчас Максим откроет свои поросячьи глазки и увидит, что она прячет, начнется новый виток ада. Ей не нужны были их грязные вопросы, их сальные шуточки или, что еще хуже, попытки отобрать «добычу», чтобы продать или употребить самим.
Секунда, вторая... Максим снова захрапел. Опасность миновала.
Адель молниеносно, коротким и резким движением фокусника, запихнула пакетик в самый глубокий, потайной карман своих джинсов. Ткань натянулась, но скрыла острые грани таблеток. Она почувствовала странное, извращенное облегчение, смешанное с острым приступом ненависти к самой себе. Зачем она это сделала? Чтобы оставить себе путь к отступлению? Или это было просто животное желание обладать хоть чем-то, что может изменить реальность?
— Ты чего там возишься, как мышь? — Руслан лениво повернул голову в её сторону, и в его глазах на мгновение промелькнула тень подозрения.
— Кроссовки ищу, — выплюнула Адель, стараясь, чтобы голос не дрожал. Ей это почти удалось — голос звучал привычно грубо и раздраженно. Она резко вскочила на ноги, игнорируя ослепительную вспышку боли в правом боку, прострелившую до самого плеча. — Всё, я сваливаю. Здесь воняет тухлятиной и перегаром. Не провожай.
Она бегом бросилась к выходу, стараясь не смотреть на спящие тела. Ей казалось, что пакетик в кармане жжет кожу даже через слой ткани.
Адель вышла на улицу и зажмурилась, инстинктивно вскинув руку к лицу, чтобы защитить глаза. Солнце сегодня было вызывающе ярким и агрессивным. Не зимним, скупым на тепло, а почти весенним, наглым. Оно заливало серый, обшарпанный город таким теплым, золотистым светом, что вчерашний хмурый, пропитанный отчаянием вечер казался дурным сном. Свет отражался от луж, бил в глаза, слепил, заставляя жмуриться. Адель хоть и знала, что регион у них южный, довольно-таки теплый, но на подобное великолепие в середине декабря никак не рассчитывала. Это было неправильно, это было противоестественно. Этот резкий контраст — между её внутренним ледяным адом, где всё замерзло и умерло, и внезапной, фальшивой весной снаружи — вызывал физическую тошноту. Мир издевался над ней.
Она шла налегке. Без куртки, без рюкзака, в одной тонкой толстовке, которая едва грела, но ей было всё равно. Ей нравилось чувство этой «пустоты» за спиной. Ни учебников, ни тетрадей — только телефон и зип-пакет в кармане, который она периодически сжимала пальцами, проверяя, на месте ли он. Эта проверка стала навязчивым движением, нервным тиком.
У школы было людно, но привычного ажиотажа не возникло. Адель шла через толпу уверенно, привычно держа подбородок выше, и люди расступались перед ней, поглядывая на багровый синяк.
///
Классный час тянулся как патока. Солнце издевательски ярко подсвечивало летающую в воздухе пыль, пока классная руководительница, Марина Сергеевна, распекала у доски Игоря — тихого, сутулого парня с вечно красными ушами, который умудрился попасться на курении за школой. Он стоял, уставившись в пол, и его поза была воплощением вселенской вины и желания провалиться сквозь землю.
— Игорь, я поражена! — она всплеснула руками, картинно прижимая ладонь к груди. — Ты же из приличной семьи! Где твоё достоинство? Где твоё стремление к порядку? Ты же понимаешь, что такие поступки очерняют не только тебя, но и всё наше учебное заведение? Посмотри на себя — это же путь в никуда!
Адель, развалившаяся на задней парте — так, что спинка стула принимала весь её вес, а ноги чуть разъезжались по полу — почувствовала, как во рту становится кисло от этой показной, фальшивой праведности. Она лениво приоткрыла один глаз, наблюдая за тем, как Игорь вжимает голову в плечи, мечтая стать невидимым. У Игоря была эта дурацкая привычка: не отвечать, не огрызаться, не защищаться — просто уменьшаться в размерах. Адель эта привычка всегда бесила до скрежета зубовного. Это было так... жалко.
— Конечно, Марина Сергеевна, — внезапно подала голос Адель.— Курение — это же корень всего мирового зла. Сначала сигарета «Винстон» за гаражами, потом прогул алгебры, а там и до государственного переворота недалеко. Удивительно, как мы ещё все живы в одном помещении с таким опасным рецидивистом.
По классу пробежал нервный смешок. Марина Сергеевна замерла, как гончая, почуявшая дичь, и медленно, с театральной угрозой, повернула голову в сторону последнего ряда.
—Шайбакова... — голос учительницы стал тихим. — Раз уж ты решила подать голос, давай поговорим о тебе.
Она медленно пошла по проходу между рядами, чеканя шаг, и её каблуки-рюмочки звонко цокали по линолеуму.
— Ты пришла сегодня в школу без единого учебника. Без сумки, без тетради, без ручки. Ты вообще осознаешь, где находишься? Или ты решила, что 11-й класс — это база отдыха, где можно валяться и показывать свой скверный характер? — Она остановилась у парты Адель и брезгливо поджала губы. — И что у тебя с лицом? Опять «упала» с лестницы? Или, может, «ударилась о дверь»? Это выглядит просто отвратительно, Адель. Твоя вседозволенность начинает пугать. Ты превращаешься в тень человека. Никакой дисциплины, никакого уважения к окружающим и к себе самой. Только этот твой вечный ехидный оскал и синяки.
Адель не отвела взгляда. Она смотрела прямо на учительницу, на эту тщательно уложенную химическую завивку, на этот кричащий макияж, на эту брезгливую гримасу, и чувствовала, как в кармане джинсов предательски шелестит пластик зип-пакета, когда она чуть меняет позу. Этот звук придавал ей странной, темной уверенности.
— Уважение нужно заслужить, Марина Сергеевна, — ровно ответила она. — А дисциплина — это для тех, кому нечего больше предложить миру, кроме как вовремя открытой тетрадки.
— Вон. Вон из класса! — сорвалась на крик учительница, брызгая слюной. Её лицо пошло красными пятнами. — Вон! И не возвращайся, пока не приведешь себя в божеский вид и не найдешь хотя бы одну ручку! А лучше — совесть!
Адель встала, даже не задвинув стул. Она вышла, чувствуя на спине десятки взглядов, и направилась к туалету. Ей нужно было смыть этот шум, спрятаться там, где солнце не слепит глаза.
////
Спортзал в этот день напоминал раскаленную духовку.
Адель сидела на самой верхней трибуне, подальше от всех. Ей было плевать, что она нарушает правила, не переодеваясь. Она просто сидела, обхватив колени руками, и смотрела вниз, где класс «А» разминался перед игрой в волейбол.
Вика была там. Она двигалась по площадке легко, принимая мяч с той ледяной точностью, которая всегда восхищала и одновременно бесила Адель.
Аня крутилась рядом, как назойливая болонка. Она то и дело подбегала к Вике, что-то весело щебетала, активно жестикулируя, размахивая руками с ярким маникюром. Было странно видеть их вместе. Аня, которая еще месяц назад называла Вику «заносчивой ледяной сучкой» и «безэмоциональным роботом», теперь буквально из кожи вон лезла, чтобы привлечь её внимание.
— Эй, Шайбакова! — крикнул физрук снизу. — Ты играть собираешься или так и будешь там плесенью зарастать? У тебя освобождение есть?
— Голова болит, — сухо отрезала Адель, даже не взглянув на него, продолжая гипнотизировать взглядом фигуру в черном спортивном костюме.
Физрук только махнул рукой — связываться с ней сегодня никто не хотел.
Во время игры Адель не сводила глаз с Вики. Она сверлила её взглядом, пытаясь пробить эту невидимую броню. Она пыталась поймать хотя бы один её взгляд, хоть мимолетное движение глаз в сторону трибун. Хоть какой-то знак, что вчерашняя ночь ей не приснилась. Но Вика выстроила вокруг себя стену, толще крепостной. Она видела мяч, видела сетку, видела партнеров по команде, но Адель для неё больше не существовало. Она была пустым местом, воздухом.
В какой-то момент, когда мяч улетел в аут, Аня подбежала к трибунам, чтобы попить воды. Она подняла голову и встретилась взглядом с Адель.
— Дель, ты чего там сидишь ? — крикнула она, помахивая бутылкой. — Спускайся, хоть подышишь! У тебя скула совсем посинела, жесть. Может, льда принести из медпункта? Или зеленкой намазать?
— Обойдусь, Ань, без твоей заботы, — Адель сощурилась, и её голос прозвучал резче, чем она хотела. — Ты сегодня какая-то слишком бодрая. Мигрень-то, смотрю, прошла?
Аня замерла с бутылкой у губ, и улыбка на секунду сползла с её лица, обнажив что-то напряженное и неприятное.
— Слушай, я вчера реально не могла... ну, ты же знаешь, эти приступы, я как овощ лежу...
— Я спросила про головную боль, Ань. Прошла? — Адель в упор посмотрела на подругу, и в этом взгляде читался неприкрытый допрос. Она видела, как Аня нервно сглотнула.
— Да... свежий воздух помог.
— Конечно, — бросила Адель, провожая её взглядом.
Внутри у Адель всё сжималось от нехорошего, липкого предчувствия. Что-то в этой внезапной «дружбе» Ани с Викой на площадке не сходилось. Это было как уравнение, в котором не хватало одной переменной. Почему Вика, которая обычно никого к себе не подпускала ближе, чем на пушечный выстрел, сейчас терпела рядом с собой эту назойливую, искусственную Аню? И почему Аня так старательно избегала вчерашней темы, отводя глаза?
Адель надеялась, что этот урок закончится так же, как и начался — в тени верхних рядов трибун. Но у судьбы на этот день были другие планы.
В разгар второго сета Ира из её класса, неудачно приняв мощную подачу, вскрикнула и схватилась за запястье. Игра остановилась. Физрук, кряхтя, подбежал к ней, осмотрел быстро опухающую руку и недовольно поморщился:
— Растяжение связок. В медпункт, живо. Кто ж так мяч принимает, ладошкой?
Он обернулся к трибунам, щурясь от яркого солнца. Его взгляд безошибочно нашел черное пятно — Адель.
— Адель, хорош штаны протирать. Спускайся. Заменишь Иру.
— Я не в форме, — бросила она сверху, не меняя позы. — И у меня голова раскалывается.
— Мне плевать, в чем ты. У нас совместная игра, нормативы горят, — рявкнул физрук, теряя терпение. — Или спускаешься сейчас, или я пишу докладную за систематические прогулы и неаттестацию. Живо!
Адель процедила сквозь зубы ругательство, но встала. Спускаться по ступеням было больно — ребра напоминали о себе при каждом резком движении. Она вышла на площадку под перешептывания одноклассников. Тяжелые ботинки гулко стучали по лакированному дереву, дико контрастируя с легкими кроссовками остальных.
Она встала на позицию у сетки, напротив Вики.
Николаева не отвела взгляд, но и не проявила ни капли эмоций. Её лицо было безупречной маской равнодушия. Она смотрела на Адель как на неодушевленное препятствие, как на часть спортивного инвентаря, но Адель, знавшая каждую черточку этого лица, каждую микроэмоцию, видела, как в этой стерильной чистоте Викиного взгляда на долю секунды промелькнуло раздражение. Зрачки чуть сузились. Уголок рта едва заметно дернулся вниз. Вике не нравилось, что её вынуждают дышать одним воздухом с Шайбаковой.
— Начинаем! — свисток.
Мяч взлетел. Игра пошла на износ. Адель двигалась тяжело, её толстовка быстро пропиталась потом, а капюшон постоянно мешал обзору. Она играла грубо, зло, вкладывая в каждый удар всю ту ярость, которую не могла выплеснуть словами.
Аня, игравшая на задней линии в команде Вики, постоянно подбадривала свою сторону:
— Давай, Вик! Хороший пас! Отлично!
Каждый раз, когда Аня выкрикивала имя Вики — так фамильярно, так по-свойски, — Адель чувствовала, как внутри всё закипает, поднимаясь к горлу кислотой. Вика принимала мячи безупречно, её движения были скупыми и смертоносно эффективными, как у машины. Но стоило Адель оказаться в прыжке прямо перед ней, как воздух между ними начинал искрить.
В один момент мяч завис прямо над тросом сетки. Идеальная ситуация для атаки. Адель и Вика прыгнули одновременно.
В прыжке их пальцы встретились. Адель намеренно не просто ударила по мячу, а жестко «задавила» его вместе с руками Вики на ту сторону.
Это было нарушение правил, слишком агрессивный блок. Вика не успела сгруппироваться, и мяч со свистом врезался ей в плечо, отлетев в аут.
— Адель, полегче! Убьешь! — крикнул физрук.
Вика пошатнулась, сделала шаг назад, и её лицо, обычно бесстрастное, исказилось от вспышки чистой злости. Она медленно подняла взгляд на Адель, потирая ушибленное плечо.
— Хватит исполнять, Шайбакова, — тихо, так, чтобы слышала только она, процедила Вика сквозь зубы.
Звонок прозвенел через минуту. Адель стояла посреди зала, тяжело дыша, и смотрела, как Вика, не говоря ни слова, разворачивается и уходит к боковому выходу.
/////
Посещение ненавистного урока алгебры в планы Адель не входило. Она ненавидела этот предмет лютой ненавистью, как ненавидят что-то, что подсвечивает твою собственную ущербность. Сидеть и делать вид, что слушаешь про логарифмы, когда внутри тебя рушится вселенная, было выше её сил.
В этой школе было одно место, о котором знали немногие: пожарный выход в конце западного крыла. Старая железная лестница, пролет которой вечно был завален каким-то строительным мусором и сломанными партами. Сюда почти никто не заходил — технический персонал проверял двери раз в месяц, а школьникам было лень тащиться в тупиковое крыло.
Адель сидела прямо на бетонном полу, прислонившись затылком к холодной стене. Здесь, в полумраке, её разбитое лицо не так бросалось в глаза. Она закрыла глаза, слушая тихий гул школы где-то далеко за толстыми дверями. Голова раскалывалась.
Скрип двери заставил её вздрогнуть.
Адель не шелохнулась, надеясь, что это какой-нибудь завхоз, который уйдет через секунду, но шаги были знакомыми.
Вика зашла на лестничную клетку, не глядя по сторонам. Верхняя пуговица её белой рубашки была расстегнута, открывая ямочку между ключицами, а в движениях сквозила какая-то несвойственная ей нервная резкость. Она достала из кармана брюк тонкую пачку сигарет Парламент и, ловко выбив одну, зажала её в губах. Чиркнула дорогой бензиновой зажигалкой. Крохотный, но яркий оранжевый огонек на мгновение осветил её бледное, застывшее лицо, выхватив из темноты острые скулы и тени под глазами, которых Адель раньше не замечала.
Вика уже поднесла огонь к сигарете, когда её взгляд упал на тень в углу.
Она замерла. Огонек зажигалки погас с тихим металлическим щелчком. Секунду они просто смотрели друг на друга в сером, пыльном полумраке лестничного пролета. Адель видела, как расширились зрачки Вики, поглощая радужку, как на её лице промелькнула мимолетная тень замешательства, замешательства, которая тут же, за долю секунды, сменилась привычной, непробиваемой маской льда.
Вика не произнесла ни слова, медленно вытащила сигарету изо рта, спрятала её обратно в пачку и, не сводя глаз с Адель, начала разворачиваться к двери.
— Стой, — хрипло бросила Адель, поднимаясь с пола. Колени дрожали, но она упрямо сделала шаг вперед. — Ты можешь мне сказать, кто это был? Кто тебе рассказал?
Вика медленно покачала головой.
— Ты действительно думаешь, что я сейчас буду играть в твои игры? — голос её был ровным и сухим. — Я не из тех людей, кто бегает по школе и сливает имена. Мне плевать на вашу внутреннюю грызню. Если твои «друзья» продают тебя за бесценок — это твоя проблема, а не моя. Разбирайся со своим окружением сама.
— Но ты же знала... — начала Адель, чувствуя, как внутри всё рушится.
— Я знала достаточно, чтобы больше не хотеть тебя видеть, — отрезала Вика. Она снова потянулась к ручке двери. — Не ищи виноватых вовне, Адель. Тот, кто пришел ко мне, просто открыл мне глаза. Но само дерьмо придумала ты.
Она уже открыла дверь, собираясь выйти в шумный коридор, когда Адель в каком-то лихорадочном жесте попыталась преградить ей путь. Она сама не знала, чего хочет — ударить Вику или упасть перед ней на колени. От этого резкого, нескоординированного движения её широкая толстовка зацепилась за острый край железного перил.
Тихий шелест пластика о бетон в наступившей тишине прозвучал как выстрел.
Зип-пакет с таблетками, который Адель всё утро крутила в руках, вылетел и, совершив короткую дугу, упал прямо к ногам Вики.
Она медленно опустила взгляд на пакет. Несколько секунд тишину нарушало только тяжелое, свистящее дыхание Адель. Вика не вскрикнула, не начала возмущаться. Она просто стояла и смотрела на это «доказательство» падения Адель.
— Ты даже ниже, чем я думала, — тихо произнесла Вика. Её голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций, и от этой интонации у Адель по спине прошел озноб.
Вика присела, изящным движением двух пальцев подняла пакет, словно это было что-то мерзкое. Она поднялась и, наконец, посмотрела Адель в глаза.
— Я... — Адель попыталась разомкнуть сухие губы, но слова застряли в горле.
— Ты решила выпилиться, чтобы я виноватой себя чувствовала? — Вика произнесла это так спокойно, что у Адель по спине пробежал настоящий мороз. — Не надейся. Подохнешь — я даже на похороны не приду.
И все же прозрачный пакетик она не отдала.
— Это я забираю, — отрезала Вика.
Она не стала читать нотаций о вреде наркотиков или угрожать полицией. В её жесте не было ни капли заботы — только брезгливое желание убрать из поля зрения то, что делало Адель в её глазах еще более ничтожной. Она спрятала пакет в карман своих идеально отглаженных брюк, и этот звук полоснул Адель по нервам сильнее, чем если бы Вика её ударила.
Николаева снова взялась за ручку двери, на этот раз та поддалась. Она вышла в светлый коридор, не оборачиваясь, оставив Адель в душном полумраке лестничной клетки. Тяжелая дверь захлопнулась с глухим стуком, который эхом отозвался в пустой голове Адель.
«На похороны не приду».
Эти слова выжгли внутри всё, что там еще оставалось от надежды. У неё забрали всё: её гордость, её любовь и даже ту маленькую белую иллюзию спасения, которую она случайно подобрала.
Адель вышла из школы, почти не видя дороги. Она побрела домой пешком, чувствуя, как каждый шаг отдается тупым ударом в отбитых ребрах.
Дома было подозрительно тихо. Адель проскользнула в ванную, сорвала с себя пропахшую чужим домом одежду и встала под душ. Она выкрутила кран так, что вода обжигала кожу, заставляя её пунцоветь. Она стояла под этим кипятком, закрыв глаза, и пыталась смыть с себя этот день, запах пота и тот ледяной, брезгливый взгляд Вики. Капли стекали по синякам на её боку, обжигая ссадины, но физическая боль была приятной.
Выйдя из душа, Адель переоделась и, оставляя мокрые следы на полу, толкнула дверь в свою комнату. И замерла.
Мать сидела на её кровати. В одной руке она держала бокал с красным вином — уже полупустой, с маслянистыми разводами на стекле, — а другой рылась в выдвинутом ящике её прикроватной тумбочки. На полу, у её ног, уже валялась куча выпотрошенных вещей: старые тетради, блокноты с рисунками, какие-то чеки, фантики, заколки, сломанный плеер, пачка сигарет, зажигалка. Мать методично, как следователь на обыске, вынимала предмет за предметом, разглядывала и отбрасывала в сторону.
— Что ты делаешь? — голос Адель прозвучал глухо, севше. Она всё ещё стояла в дверях, вцепившись пальцами в дверной косяк, словно он мог защитить её от того, что сейчас произойдёт.
Мать подняла голову. Её лицо было бледным, но на щеках горели два красных пятна — то ли от выпитого вина, то ли от сдерживаемой ярости. Глаза, подведённые размазанной тушью, смотрели на Адель с таким выражением, какого она ещё никогда не видела.
— Что я делаю? — мать усмехнулась, и её голос дрожал, срываясь на высокие, визгливые ноты. — Я пытаюсь понять, что происходит с моей дочерью. Потому что ты мне не рассказываешь. Ты приходишь домой под утро, от тебя разит перегаром и чужой вонью, у тебя всё лицо разбито, ты не отвечаешь на звонки, ты шляешься неизвестно где и с кем. А когда я пытаюсь с тобой поговорить, ты захлопываешь дверь перед моим носом и включаешь воду.
Она сделала глоток из бокала, не сводя с дочери тяжёлого, обвиняющего взгляда. Вино плескалось в стекле, окрашивая его в тёмно-рубиновый. Мать снова опустила руку в ящик и вытащила оттуда сложенный вчетверо лист бумаги. Развернула. Пробежала глазами. Её лицо исказилось.
— Что это? — она потрясла листом в воздухе. — Это ты кому писала?! Кому, Адель?!
Адель почувствовала, как кровь отливает от лица. Этот лист. Она совсем забыла о нём. Это был черновик того самого сообщения, которое она так и не отправила. Того, что писала ночью, сидя на подоконнике и глядя на спящий город, чувствуя, как слёзы капают на экран телефона. Она не помнила, как этот черновик оказался в тумбочке. Наверное, машинально сунула, когда услышала шаги матери в коридоре.
— Это не твоё дело, — прошептала Адель, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Положи на место.
— Не мое дело! — мать вскочила с кровати, расплескав вино на покрывало. Красное пятно расползлось по светлой ткани, как кровь. — Всё, что с тобой происходит — моё дело! Ты — моя дочь! Я тащила и продолжаю тащить тебя на себе, я не спала ночами, когда у тебя резались зубы, я работала на двух работах, чтобы у тебя были нормальные вещи и еда! Я отказывала себе во всём ради тебя! А ты... ты... — она задохнулась, не в силах подобрать слова. — Ты даже не можешь посмотреть мне в глаза и сказать, что с тобой происходит!
Она швырнула листок на пол и сделала шаг к Адель. И в этот момент её взгляд упал на плечо дочери, где край полотенца сполз, открывая уродливый, багрово-синий синяк — след чьей-то хватки. Мать замерла. Её глаза расширились, рот приоткрылся. Она медленно, словно не веря своим глазам, протянула руку и коснулась края кофты, отодвигая ее дальше.
Взгляду открылась вся картина.
— Кто. Это. Сделал. — Голос матери стал тихим, страшным. Она больше не кричала. Она шипела, как змея перед броском. — Кто тебя избил? Кто посмел поднять на тебя руку? Я убью его. Я найду его и убью своими руками. Это тот Максим, который писал тебе гадости? Или тот Леха, чьё имя я видела в твоём телефоне? Кто?!
— Мам, успокойся... — Адель попятилась, выставляя перед собой руки, словно защищаясь.
— Я спокойна! — взвизгнула мать, и её голос сорвался на фальцет. — Я абсолютно спокойна! Я просто хочу знать, кто изуродовал мою дочь! Ты скажешь мне, или я сейчас пойду в полицию и напишу заявление! Пусть разбираются! Пусть этих ублюдков посадят!
— Никто меня не бил! — выкрикнула Адель, и её голос дрожал. — Я упала! Я сама! Просто упала!
—Упала?! — мать истерически рассмеялась. — Ты упала так, что у тебя синяки на рёбрах, на бёдрах, на плечах, на лице?! Ты упала так, что на тебе нет живого места?! Ты за кого меня держишь, Адель?! За идиотку?!
Она схватила дочь за плечи и развернула к свету, чтобы лучше рассмотреть повреждения. Адель дёрнулась, пытаясь вырваться, но мать держала крепко.
— Посмотри на себя, — прошептала мать, и в её голосе вдруг прорезались слёзы. — Посмотри, во что ты превратилась. Ты похожа на жертву из сводки криминальных новостей. Ты худая, как скелет. Ты не ешь, не спишь, не учишься. Ты шляешься по каким-то притонам, пьёшь, куришь. Ты влюбилась в какую-то девку, которая тебя презирает, судя по сообщениям. Ты пишешь ей, что не можешь без неё жить. Ты... ты... что с тобой стало, Адель? Где та девочка, которая мечтала стать художницей? Где та девочка, которая смеялась, когда мы ходили в парк кормить уток? Где она?!
Адель почувствовала, как земля уходит из-под ног. В висках застучало. Перед глазами всё поплыло. Слова матери доносились словно сквозь толстый слой ваты — искажённые, неразборчивые. Она видела её лицо, её шевелящиеся губы, её слёзы, катящиеся по щекам, но не могла ничего ответить, потому что ответа не было. Она сама не знала, где та девочка. Та девочка умерла. Давно. Может быть, ещё до Вики. Может быть, в тот день, когда она поняла, что никому в этом мире не нужна по-настоящему.
Паническая атака накрыла её, как цунами. Сначала — нехватка воздуха. Лёгкие сжались, отказываясь вдыхать. Потом — сердце. Оно забилось где-то в горле, быстро-быстро, как у загнанного кролика. Руки задрожали, ноги стали ватными. Комната поплыла перед глазами, теряя очертания.
— Адель? Адель, что с тобой?! — голос матери доносился откуда-то издалека. — Ты побледнела! Сядь! Сядь немедленно!
Но Адель не могла сидеть. Она не могла здесь находиться. Ей нужно было бежать. Бежать из этой квартиры, из этого разговора, от этих вопросов, от этого взгляда, полного боли и разочарования. Она рванулась к двери, выдираясь из рук матери.
— Стой! Куда ты?! Ты даже не одета! Адель!
Но она уже не слышала. Она схватила с вешалки первую попавшуюся куртку и быстро накинула первые попавшиеся ботинки. Рванула входную дверь и вылетела на лестничную клетку. Где-то наверху хлопнула дверь, и мать закричала что-то в пролёт, но слов было уже не разобрать. Только эхо, мечущееся между этажами.
Она бежала вниз, перепрыгивая через две ступеньки, чувствуя, как ветер из разбитого окна на площадке хлещет по мокрым волосам. На ходу она натянула куртку, застегнула молнию до самого горла.
Она выскочила из подъезда в серую ночь.
На улице было холодно по сравнению с утром. Ветер пробирал до костей, заставляя дрожать всем телом, но Адель не замечала холода. Она шла, сама не зная куда. Ноги сами несли её по тёмным, пустым улицам спального района. Мимо гаражей, мимо детской площадки с покосившимися качелями, мимо ржавых машин, припаркованных на газонах. Она не думала о направлении. Она просто шла, чтобы идти. Чтобы не стоять на месте. Потому что, если она остановится, паника накроет снова.
Она не заметила, как оказалась у старого гаражного кооператива на окраине района. Ряд железных коробок, покрашенных в разные цвета, с облупившейся краской и ржавыми замками. Она остановилась у одного из них — серого, с номером «17», написанным белой краской поверх старого слоя. Гараж Кати.
Она нащупала в кармане куртки ключи. Каким-то чудом они оказались там — наверное, она сунула их туда ещё позавчера и забыла. Или сама судьба позаботилась. Адель открыла замок, с трудом провернув ключ в заржавевшей скважине, и потянула тяжёлую створку вверх. Металл заскрежетал, и этот звук разнёсся по пустому кооперативу, вспугивая стаю ворон с соседней крыши.
Внутри гаража пахло бензином, маслом и старой резиной. В тусклом свете одинокой лампочки под потолком стоял он — белый призрак.
Она застегнула молнию плотнее, надела шлем. Дрожащими пальцами повернула ключ в замке зажигания. Мотор ожил с низкого, рокочущего рыка, который эхом заметался по тесному гаражу, проникая в самую грудную клетку и вытесняя оттуда остатки паники.
Выехала на пустую ночную дорогу и выкрутила ручку газа. Байк рванул вперёд, вжимая её в сиденье. Ветер ударил в грудь, пытаясь сорвать шлем. Спидометр пополз вверх: сорок, шестьдесят, восемьдесят. Фонари вдоль дороги слились в сплошную жёлтую полосу. Адель не смотрела на дорогу. Она смотрела в темноту впереди, и ей казалось, что она летит в чёрную, бездонную пропасть.
Именно в этот момент, когда скорость перевалила за сто, вторая волна панической атаки накрыла её. Не та, что была дома — истеричная, заставляющая бежать. Эта была другой. Она пришла изнутри, из самой глубины, где жили все её страхи и вся её боль. Сердце забилось с перебоями, дыхание перехватило, пальцы на руле свело судорогой. Перед глазами замелькали образы — лицо Вики, полное презрения; лицо матери, залитое слезами; белые таблетки на грязном полу; её собственное отражение в зеркале — избитое, жалкое, чужое.
Она не заметила поворота.
Старая дорога на заброшенный аэродром делала резкий изгиб влево, огибая холм. Адель вошла в него слишком быстро. Заднее колесо потеряло сцепление с асфальтом, и байк пошёл юзом, высекая снопы искр. Адель попыталась выровнять, дёрнула руль, но было поздно. Мотоцикл завалился на бок и поехал по асфальту, увлекая её за собой.
Удар. Скрежет металла об асфальт. Ещё удар. Мир перевернулся и встал на место, но как-то неправильно — небо оказалось внизу, а земля вверху. Адель пролетела несколько метров по инерции, кувыркаясь через голову, и врезалась в придорожные кусты.
Тишина. Звенящая, ватная, страшная тишина, нарушаемая только тихим шипением пара из пробитого радиатора и её собственным дыханием.
Адель лежала на спине, глядя в чёрное небо. Шлем слетел при падении и валялся где-то в стороне. Ветки кустов царапали лицо. Она попыталась пошевелиться и застонала от боли. Всё тело горело, словно его опустили в кипяток. Но самое страшное было в другом — она не могла пошевелить правой ногой, не потому что не чувствовала её. Наоборот — чувствовала слишком хорошо. Острую, рвущую боль в колене, которая усиливалась при малейшей попытке двинуться, но нога не слушалась. Она была придавлена — байк лежал поперёк голени, прижимая её к земле всей своей двухсоткилограммовой тушей.
Паника, которая и так уже хозяйничала в её сознании, теперь взорвалась фейерверком ужаса. Адель забилась, пытаясь вытащить ногу, но каждое движение причиняло такую боль, что перед глазами вспыхивали белые искры, а из горла вырывался животный, хриплый крик. Она была в ловушке. Одна. На пустой ночной дороге. С придавленной ногой. Без телефона.
«Я умру здесь. Я, блядь, умру здесь».
Слёзы текли по вискам, смешиваясь с грязью и кровью из рассечённой брови. Адель лежала под тяжестью байка и рыдала — громко, взахлёб, как ребёнок. Она не могла остановиться. Вся боль, весь страх, всё отчаяние, которые копились в ней месяцами, прорвали плотину и выливались наружу вместе с этими слезами и воем.
И в этот момент, когда казалось, что хуже быть уже не может, она вспомнила за телефон в «бардачке». Катя всегда держала там старую «Нокиа» — на случай, если её основной сядет, а нужно будет позвонить. «Паранойя старого байкера», — смеялась она. Адель видела этот телефон, когда в прошлый раз открывала бардачок, чтобы достать перчатки. Он лежал там, в целлофановом пакете, вместе с зарядкой и какими-то бумажками.
Бардачок. Он в хвосте байка, под сиденьем. С той стороны, которая не придавлена. До него можно дотянуться, если очень постараться. Если превозмочь боль.
Адель закусила губу до крови, чтобы не закричать, и медленно, сантиметр за сантиметром, начала подтягиваться на руках. Нога, придавленная байком, взорвалась болью, и перед глазами потемнело. Она остановилась, переводя дыхание. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Руки дрожали, мышцы ныли, но она ползла. Она доползла. Её пальцы нащупали край сиденья, поддели его. Бардачок открылся. Внутри, в пакете, действительно лежал старенький кнопочный телефон «Нокиа».
Адель схватила его дрожащими, перепачканными кровью и грязью пальцами. Нажала кнопку включения. Экран загорелся. Зарядка — три деления.
Она набрала номер. Семь цифр, которые были выжжены в памяти калёным железом. Палец завис над кнопкой вызова. Она знала, что Вика, скорее всего, не возьмёт. Что она увидит незнакомый номер и сбросит. Что даже если возьмёт и услышит её голос, то просто бросит трубку. Или скажет что-нибудь такое, от чего станет ещё больнее. Вика умела делать больно словами.
Но выбора не было. Она нажала вызов.
Гудки. Длинные, тягучие, бесконечные. Один. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. «Не возьмёт. Она не возьмёт. Даже не узнает, что я звонила. Я...»
Щелчок. Тишина, а потом — дыхание. Ровное, спокойное, такое знакомое до дрожи. Вика просто взяла трубку и молчала, ожидая, кто заговорит первым.
И Адель заговорила. Вернее, зарыдала в трубку, захлёбываясь словами и слезами:
— Я не справилась... Я не справилась, Вика...
тгк - @siatlante