Зип-лок
Адель не пошевелилась. Даже дыхание, казалось, остановилось где-то на полпути, застряв колючим комком в трахее. Кончики пальцев мгновенно похолодели, а по позвоночнику пополз липкий, осязаемый холод.
— С самого начала, — продолжила Вика. — Я знала с самого начала.
Тишина была оглушающей.
— Кто тебе сказал, — произнесла Адель одним движением губ.
Вика пренебрежительно отмахнулась, даже не посмотрев в её сторону.
— Неважно. — она пожала плечами, как будто речь шла о чём-то незначительном. — Не в этом дело.
— Вик...
— Я понимаю логику, — продолжала Николаева. — В каком-то смысле выбор был элегантным. Избрать «неприступную Николаеву», которая смотрит на всех как на мусор. Я ведь сама напрашивалась на такой урок своим гонором, верно? Идеальная мишень для того, чтобы сорвать банк и заодно потешить самолюбие. Было бы странно, если бы кто-нибудь не попробовал.
— Вика, остановись.
— Нет, ты слушай, — отрезала она, и в голосе прорезалась опасная нота. — Сама кричала мне в лицо, срывая связки, что я трясусь перед прошлым и прячусь в кокон? Ну так давай, давай поиграем в обратку. Раз уж мы здесь, в этой глуши, где нас никто не слышит.
Вика подошла вплотную, так что Адель почувствовала жар, исходящий от её тела, контрастирующий с ледяным взглядом.
— Ты три месяца отдавалась на аэродроме, до седьмого пота и тошноты, стирала колени в кровь на бетоне, глотала эту чертову пыль и керосиновую гарь... И всё ради чего? Ради того, чтобы ставка в конце концов сыграла? Чтобы в финале этой грёбаной пьесы я вот так стояла перед тобой, заглядывала в рот, как побитая собака, и верила каждому твоему лживому слову?
Николаева горько усмехнулась.
— Скажи мне только одно, Шайбакова: когда ты меня целовала десять минут назад — ты уже мысленно пересчитывала выигрыш или это был приятный бонус к гонорару? Сколько стоил тот выдох мне в губы?
Адель открыла рот, но слова застряли в горле, царапая слизистую. Любое оправдание сейчас звучало бы как дешевая ложь из бульварного романа, потому что в начале всё действительно было именно так.
— Это уже не так, — выдохнула она. — Это так начиналось, но потом...
— Потом ты три месяца тренировалась ради поцелуя, — перебила Вика. Она качнула головой, глядя на Адель с какой-то извращенной жалостью.— Да, романтично. Я оценила этот хороший жест.
— Это было не для жеста.
— Я тебя знаю, — сказала Вика просто. — Не так хорошо, как мне казалось, но достаточно, чтобы понимать механику твоих движений. Ты ведь удивительная, Шайбакова. Ты выглядишь чертовски искренней даже тогда, когда лжёшь самой себе.
Что-то в том, как они были произнесены эти слова попало куда надо.
— Вика, я говорила правду.
— Возможно, — сказала Вика. — Возможно, к этому моменту ты сама в это поверила. Такое бывает. Входишь в роль — и она начинает казаться настоящей.
Она сделала паузу, и в этой паузе было слышно,как за лесом, пронзительно крикнула какая-то птица.
— Ты ведь даже сейчас веришь в свои слезы, верно?
Адель замерла. В голове на мгновение воцарился странный, вакуумный гул, заглушивший стрекот цикад и шум ветра в кронах. Она подняла руку и коснулась пальцами своей щеки.
Кожа была мокрой и горячей.
Адель уставилась на свои пальцы, тускло поблескивающие в свете восходящей луны, словно видела их впервые.
— Это неправда, - выдавила она.
— Какая часть?
— Вся. — Адель сделала шаг вперёд. — Вик, слушай меня. Да, вначале был спор. Да, я согласилась. И я знаю, как это звучит, и я знаю, что у тебя есть все основания быть сейчас злой, но потом всё изменилось. Не сразу, но изменилось.
Она замолчала на секунду, пытаясь подобрать слова, которые не звучали бы как сценарий.
— Ты — ты не такая, какой казалась со стороны. И я...
— И ты влюбилась, — произнесла Вика на выходе.
— Я не говорила слово «влюбилась».
— Нет, но ты думаешь о нём. Ты примеряешь его на себя, как ворованное платье, и надеешься, что я не замечу бирок с ценой.
Адель молчала. Тишина за городом была абсолютной, нарушаемой лишь далеким шелестом шин по шоссе. Ей хотелось кричать, что это не «платье», что это содранная кожа, но слова казались слишком мелкими для того огромного, черного пространства, которое теперь разделяло их. Она смотрела на Вику и видела, как та закрывается, слой за слоем, превращаясь обратно в ту самую «неприступную Николаеву», которую Адель так старательно — и, как выяснилось, так жестоко — пыталась отогреть.
— Вот в чём проблема, — сказала Вика. Она стояла спокойно, без напряжения в плечах, без той закрытости, которую Адель привыкла в ней читать. Наоборот — казалась расслабленной. Это было странно. — Ты ведь всерьез думаешь, что я сейчас злюсь. Что я смертельно обижена, уязвлена в самое сердце. Что мне невыносимо больно от твоего предательства. И эти мысли в твоей голове вполне естественны, они льстят твоему эго, но они лишь демонстрируют твою полную слепоту к происходящему.
— А какая сторона настоящая? — спросила Адель.
— Настоящая? — Вика посмотрела на неё удивленно. — Настоящая в том, что я знала с самого начала. И я... играла.
— Играла.
— Да, — Вика кивнула, и на её губах промелькнула тень вежливой, светской улыбки. — Мне было чертовски интересно, насколько тебя хватит. Как далеко ты готова зайти в этой своей «искренности», сколько еще недель ты продержишься в компании лесбиянки, изображая пылкую страсть. Это ведь, наверное, было невероятно утомительно для тебя — каждый день переступать через себя, выдавливать эти нежные взгляды, придумывать общие темы.
Последнее слово она выплюнула с отвращением.
— Я ждала,когда брезгливость или скука перевесят азарт от выигрыша. Я давала тебе все шансы уйти красиво, но ты оказалась на редкость упорной. Должна признать, твоя выдержка на аэродроме меня почти впечатлила. Ты так старательно имитировала «химию», что я порой сама засматривалась на это шоу.
— Перестань.
Вика скрыла былую усмешку с лица. Она сделала резкий шаг вперёд, вторгаясь в личное пространство Адель так бесцеремонно, что та невольно отшатнулась, но Николаева перехватила её взгляд.
— Ты ничем не лучше остальных, — сказала она на ухо.
Адель вздрогнула, как от удара.
— Нацепила на себя этот сияющий нимб «искренности» и решила, что ты особенная. Что ты — та самая, которая сможет меня «разгадать», «отогреть» или что ты там себе напридумывала в своих розовых мечтах? Но в этой длинной очереди из подонков, Адель, ты — последняя.
Вика отстранилась всего на сантиметр, чтобы заглянуть Адель в глаза, в которых сейчас плескался настоящий ужас.
— Ты стоишь в одном ряду с Максом, который от скуки и избытка тестостерона предложил этот спор. В одном ряду с теми придурками в карьере, которые делают ставки на мою жизнь, пока цедят свое дешевое пиво из пластиковых стаканов и ждут, когда я ошибусь на вираже.
Она сделала паузу.
—Ты даже в одном ряду с Ариной, которая играла мной несколько лет назад, а потом выбросила, как ненужную вещь. Ты — такая же. Вы все одинаковые.
Вика окончательно отступила, поправляя волосы.
— Разница лишь в том, что Арина хотя бы не пыталась убедить меня, что делает это из любви. А ты... ты врешь даже тогда, когда тебя поймали за хвост.
Адель стояла, не в силах пошевелиться.
— Нет, — Адель сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, которую Вика так старательно пыталась восстановить. — Не смей. Ты можешь ненавидеть меня, можешь презирать, но не смей делать меня частью этой твоей массовки.
Вика уже развернулась к своему байку. Металл мотоцикла тускло блеснул в лунном свете. Она положила ладонь на руль, давая понять, что разговор окончен.
— Ты говоришь, что я такая же? — выкрикнула Адель ей в спину, и её голос сорвался, превратившись в хриплый, надрывный звук. — Макс предложил спор, чтобы просто поржать над тобой за кружкой виски. Те придурки на карьере делают ставки, чтобы купить себе еще одну бутылку паршивого пива и почувствовать себя хозяевами жизни. Арина... она просто пользовалась тобой, как удобным аксессуаром, пока ей было не скучно. А теперь посмотри на меня, Вик! Посмотри на меня по-настоящему!
Адель рывком, едва не треща тканью, закатала рукав куртки и кофты, обнажая предплечье. В неверном свете сумерек кожа выглядела болезненно белой, покрытой багровыми, еще не зажившими ссадинами и желтовато-зелеными пятнами старых синяков.
— Покажи мне, где у Макса такие следы? — голос Адель вибрировал от сдерживаемых рыданий и ярости. Она тряхнула обнаженной рукой перед лицом Вики. — Где Арина стирала кожу об асфальт, чтобы ты сегодня не стояла перед Марьям с опущенной головой? Чтобы ты не проиграла это чертово достоинство, которое для тебя важнее жизни? Если бы мне были нужны только деньги или победа в споре, Вик, я бы нашла способ полегче. Я бы не выезжала на ту трассу. Я бы не подставляла свой байк под удар, зная, что могу не встать.
Она подошла вплотную, заставляя девушку вновь посмотреть на нее.
— Ты можешь ненавидеть меня за то, как всё началось. Имеешь полное право проклинать тот день, когда я согласилась на этот спор. Но не ври самой себе, Николаева! Не ври, что тебе всё равно. Тот поцелуй десять минут назад... в нем не было ни копейки из тех денег, что обещал Макс. В нем была я, настоящая. И ты это почувствовала. Ты ответила мне так, как не отвечают на «роль».
Вика молчала. В темноте её лицо казалось высеченным из холодного обсидиана. Лунный свет подчеркивал резкую линию её челюсти. Она медленно перевела взгляд с разбитых рук Адель на её губы, а затем — в самые глаза, в которых сейчас горело отчаяние.
— Адель, — сказала она. — Я поцеловала тебя потому, что ты этого ждала. Три месяца усердно работала на это. Было бы жестоко — не дать.
Тишина.
— Из жалости, — серо проговорила Адель.
— Не из жалости. Из... вежливости , — поправила Вика, и это уточнение полоснуло.
— Из вежливости, — повторила Адель. Её голос не изменился. Она замерла, превратившись в изваяние самой себя. Ни одна мышца не дрогнула, ни один нерв не выдал той катастрофы, что происходила внутри. Только где-то в глубине зрачков, за самой радужкой, что-то окончательно погасло, сменившись мертвенным, холодным светом. — Ты поцеловала меня... просто чтобы соблюсти этикет?
— Ты очень старалась. Правда. — Вика поправила перчатку, затягивая ремешок на запястье с отчетливым хрустом липучки.
Адель стояла, не в силах пошевелиться. Она смотрела на Вику и не узнавала её. Где та девушка, которая вытирала краску с её лица у костра? Где та девушка, которая плакала на её плече, рассказывая об отце? Неужели и те слезы были частью «встречной игры»?
— Ты врёшь, — прошептала Адель, чувствуя, как новые слёзы текут по щекам. — Ты не можешь быть такой жестокой.
— Могу, — Вика усмехнулась. — Я научилась. У тебя.
Вика перекинула ногу через сиденье байка. Металл звякнул, принимая её вес. Она больше не смотрела на Адель — её взгляд теперь был устремлен в темноту трассы, туда, где за горизонтом скрывался город.
Адель осталась стоять, чувствуя, как ноги подкашиваются, а сердце разрывается на части.
— Вика! — крикнула она, но Вика не обернулась.
Адель обессиленно опустилась на «белый призрак», который теперь казался ей просто куском мертвого железа. Она вцепилась пальцами в кожаную сидушку, чувствуя, как ногти впиваются в обивку. Ссадины на руках, о которых она кричала всего пару минут назад, начали гореть нестерпимым огнем .
Адель не знала, сколько времени прошло в этом оцепенении. Минута, десять или целый час? Время растянулось. Она не слышала шума другого мотора, не видела света фар, приближающихся со стороны трассы.
— Адель? — голос Лены раздался совсем рядом. — Ты здесь? Что случилось?
Когда Адель всё же заставила себя посмотреть на подругу, та стояла всего в паре шагов. Экран телефона в руке Лены светился ядовито-синим, подсвечивая её лицо, на котором застыла смесь тревоги и нарастающего подозрения.
— Ничего, — Адель вытерла лицо рукавом и встала. — Всё нормально.
— У тебя глаза красные, — заметила Лена. — Ты плакала?
— Ветром надуло, — соврала Адель, отворачиваясь к лесу. Ложь прозвучала жалко, как и всё, что она говорила в последние часы.
Лена посмотрела на неё с нескрываемым сомнением.
— Вика уехала, — добавила Лена, наблюдая за реакцией. — Пронеслась мимо нас на карьере, едва не зацепив Макса. Даже не притормозила. Позже прислала сообщение в общий чат, что ей нужно побыть одной и чтобы её не искали. Мы понятия не имеем, что произошло. Она никогда не срывается просто так.
— Я знаю, — тихо сказала Адель. — Я знаю, что случилось.
— Что?
— Это я, — Адель покачала головой. — Это всё из-за меня.
////////
Первый день после карьера Адель проспала до двух.
Не потому что была уставшей — хотя была, конечно, и физически, и как-то иначе, тем состоянием, которое не лечится сном. Просто не было причины вставать. Она лежала, смотрела в потолок своей комнаты и слушала, как за стеной мать разговаривает по телефону. Слова не доносились, только спокойная интонация. Мать не знала, что происходит. Она думала, что Адель просто отдыхает после очередной гулянки. Это было удобно и одновременно немного обидно — та степень незаметности, при которой тебя не замечают, когда тебе плохо.
Плохо — это было даже не совсем точное слово. Плохо бывает от боли, от обиды, от злости. Здесь было что-то вроде отсутствия — как будто кто-то вынул изнутри что-то важное и унёс, а она ещё не поняла, что именно, только чувствовала дыру.
И за окном был декабрьский серый день без снега, и всё было примерно нормально — в смысле, ничего не горело, никто не плакал, физического ущерба не было, — но вот это отсутствие никуда не девалось.
Телефон она взяла только в три. Ни одного сообщения от Вики.
Она не знала, чего ожидала. Наверное, ничего. И всё равно посмотрела три раза за пять минут, как будто между просмотрами что-то могло изменится. Это была та разновидность поведения, которую она у себя не уважала — проверять снова и снова, как будто реальность можно переписать достаточным количеством попыток.
Ничего не менялось. Вика не писала, в блок не кинула, хотя по неформально принятым правилам подрастающего поколения должна была.
Она убрала телефон под подушку.
Потом встала, потому что лежать стало физически невыносимо, и пошла на кухню за водой. Мать уже ушла куда-то, в квартире было тихо. Адель налила себе стакан, стояла у окна и смотрела во двор — там гуляла собака с хозяином, большая, рыжая, она тащила поводок влево, хозяин тащил её прямо, и это был такой маленький бессмысленный конфликт, который не мог никто ни выиграть, ни проиграть. Адель смотрела на них, пила воду и ни о чём не думала. Это длилось ровно столько, сколько стакан воды — потом закончилось, и мысли вернулись.
Она возвратилась в комнату, легла обратно и уставилась в потолок.
Хорошо, давай разберёмся.
Адель три месяца тренировалась ездить на мотоцикле. Причина — спор. Условие спора — войти в доверие к Николаевой, сблизиться, а потом устроить что-то унизительное при людях. Детская, в общем-то, история, если смотреть со стороны. Адель смотрела со стороны — так, как умела — и видела это в полной мере.
За три месяца что-то сдвинулось, — это тоже надо было признать. Что-то сдвинулось в том, как она думала о Вике; как она воспринимала эти встречи, уроки, разговоры в гараже.
В начале было задание, потом происходящее как-то перестало быть заданием. Не резко, не в один момент, а постепенно, по сантиметру, пока в какой-то день она не поняла, что едет на аэродром не потому что надо, а потому что хочет.
Вот это был факт, который требовал честности.
Она хотела туда ехать, она хотела видеть Вику, она три месяца тренировалась — не ради спора, спор давно превратился во что-то другое — а потому что хотела сделать что-то, к чему Вике было бы сложно придраться.
Думать об этом Адель было некомфортно, потому что это было непонятно.
Шайбакова провела что-то вроде инвентаризации фактов («Я и мои достижения»).
Факт первый: она влюбилась в девушку.
Это слово она произнесла внутри черепной коробки просто чтобы посмотреть, как оно будет звучать. Влюбилась в девушку. В Викторию Николаеву.
Как это вообще случилось?
Нет, она понимала как — встречи, разговоры, гаражи, обучение. Это была логистика, но вот механика — то, как именно один человек начинает занимать столько места в голове другого человека — это Адель не понимала. Она не понимала, когда именно это произошло. Не было момента, который можно было бы назвать поворотным. Было что-то накопительное.
Шайбакова подумала о том, что, наверное, должна чувствовать что-то по поводу того, что это — девушка. Что Вика — это девушка, а она сама тоже девушка, и это какая-то позиция, какое-то место на карте, которое требует определения.
Честно говоря — не чувствовала. В смысле, не в этом была проблема.
Проблема была в том, что сказала сама Вика.
Про то, что знала, что сама играла. Про поцелуй из вежливости. Адель проговаривала каждое из этих утверждений отдельно, взвешивала, смотрела под разными углами — это было либо правдой, либо защитой .
Понятно было, что под злостью и цинизмом у Вики есть что-то совсем другое. Она видела это другое несколько раз, урывками.
Но она не могла знать наверняка, что из сказанного было защитой, а что правдой.
Факт второй: она согласилась на спор, который был, если называть вещи своими именами, довольно мерзким. Войти в доверие к человеку с целью потом публично его унизить. Адель смотрела на этот факт без украшений. Это было гадко. Она знала это с самого начала — знала и согласилась, потому что тогда Вика была именем с определённой репутацией.
Факт третий: Вика знала и ничего не сказала на протяжении трех месяцев. Продолжала учить её входить в вираж, объяснять угол наклона, радовалась, когда она делала успехи. Три месяца вкладывалась — если это была игра, это была очень дорогостоящая игра, и Адель не могла понять, зачем.
Факт четвёртый: поцелуй был настоящим. Это Адель знала так же точно, как знала что-то, что нельзя придумать или переоценить. Он был настоящим с обеих сторон — это она видела и чувствовала. И то, что Вика сказала потом про вежливость — несусветная ложь.
Итого: она влюбилась в человека, которого пыталась использовать, и этот человек, узнав об этом, сказал ей жёсткие вещи и замолчал. Это был результат инвентаризации.
Адель думала об этом до четырёх. Потом до пяти.
Потом, где-то к шести вечера первого дня, она пришла к следующему.
Она влюбилась. Это случилось. Это было, в общем-то, нейтральное событие, ведь жизнь продолжается. Люди влюбляются в самых неподходящих людей в самые неподходящие моменты — это не катастрофа,а просто вещество существования. Вика сказала то, что сказала. Можно в это верить или нет. Можно тратить ещё двадцать часов на разбор, а можно принять как данность — и ничего не изменится. Вика не напишет от того, что Адель лежит и думает. Прошлое не перепишется, факты останутся фактами. Единственное, что менялось от этого кругового думания — это то, что ей становилось всё хуже, всё тяжелее, всё яснее, что она сделала что-то неправильное и что неправильное это имеет последствия.
Однако зацикливаться на этом незачем. Разобрались.
Встала, умылась, съела что-то из холодильника, не глядя, и взяла телефон.
Открыла общий чат. Там было новое сообщение от Макса : «сегодня хата у Руслана, кто в теме пишите». Под ним несколько ответов — Лёха, Серый, Ксюха с Дэном. Аня не отвечала.
Адель смотрела на это несколько секунд, потом написала: «буду».
////
Руслана она не знала — знала, что он как-то связан с Лёхой, что живёт в Северном, что у него есть квартира, в которой не бывает родителей. Это было исчерпывающей характеристикой для подобных случаев. Адрес Макс скинул без комментариев.
Она доехала на автобусе, шла от остановки минут десять по улице, которую видела впервые, мимо магазинов с ещё горящими витринами, мимо детской площадки, где на качелях сидел кто-то взрослый и курил, болтая ногами.
Декабрьский вечер был холодным и сырым.
Нашла нужный дом — девятиэтажка, облупившийся бежевый, с тёмным подъездом и выломанным домофоном. На площадке третьего этажа курили двое незнакомых, которые молча проводили ее фигуру взглядом. Позвонила в нужную дверь.
Открыл Лёха уже с банкой, уже в том состоянии лёгкой расслабленности, когда движения немного медленнее, чем надо, но ещё не настолько, чтобы это мешало.
— О, явилась, — сказал он с той же интонацией, с которой всегда приветствовал опоздавших. — Заходи.
Адель зашла.
Квартира была незнакомой, но узнаваемой. Такие квартиры отличаются не обстановкой, а атмосферой — что-то в пропорции между светом и теменью, между порядком и его отсутствием, что-то в том, как люди занимают пространство. Здесь всё было чуть наискось: диван сдвинут не туда, стол маловат для количества людей, которые вокруг него сидели, на полу у стены — картонные коробки, которые, судя по виду, стояли здесь давно и уже стали частью интерьера. Одна лампочка в коридоре не работала. В комнате был торшер — настоящий, с жёлтым абажуром, совершенно не вписывающийся, как будто его принесли из более культурного заведения.
Людей было человек восемь или девять. Несколько незнакомых лиц — Адель отметила их автоматически и убрала в фоновый слой. Макс — на подлокотнике кресла, с видом хозяина, хотя квартира явно была не его. Серый у окна с телефоном, Ксюха и Дэн — единая конструкция, как обычно.
Аня не пришла. Это Адель отметила отдельно. Она не успела решить, что об этом думать, потому что Макс уже смотрел на неё и приветственно кивал. Кто-то из незнакомых подвинулся на диване, освобождая место, и Адель села, и ей сунули что-то холодное в руку, и начался вечер.
Руслан оказался тем самым типом, которого она иногда встречала по краям этих компаний — его, в общем, не замечаешь и не запоминаешь, но он всегда где-то есть. Среднего роста, среднего вида, с этой странной привычкой смеяться чуть позже других — на полсекунды, как будто ему нужно время, чтобы до него дошло, хотя, кажется, дело было просто в том, что он сначала смотрел, как реагируют остальные, и ориентировался на них.
На столе стояло разное: банки, бутылки алкоголя, тарелка с чипсами, которые никто не ел, ещё одна тарелка с тем, что раньше было нарезкой, а теперь подсохло по краям.
Разговор шёл сам собой, хаотично, без начала и без конца, перескакивая с темы на тему так, что невозможно было восстановить, как именно добрались от одного до другого. Лёха что-то рассказывал про вчерашний день — про какой-то конфликт на рынке, в котором он то ли участвовал, то ли наблюдал. Серый прокомментировал из угла — одним словом. Ксюха смеялась в нужных местах. Незнакомые включались эпизодически.
Адель пила и слушала. Ей не нужно было говорить — это тоже было одним из достоинств таких вечеров. Можно было просто находиться, просто существовать рядом, и от тебя не требовалось ничего конкретного. Никто не спрашивал, как дела. Никто не смотрел с тем выражением, которое означает «я вижу, что что-то не так». Здесь всем было примерно никак до состояния друг друга.
Через час Шайбакова почти расслабилась. Не так, чтобы это отсутствие внутри исчезло. Просто оно немного уменьшилось в размере.
Разговор в какой-то момент поменялся. Лёха закончил свою историю, Руслан ввернул что-то про одного общего знакомого, это потянуло за собой другое имя, то — третье, и через несколько ходов оказалось, что говорят про карьер.
— Слышали, там в прошлую пятницу шухер был, — сказал Руслан, крутя в руках телефон. — Кто-то в главном заезде результаты опротестовал. Марьям чуть не подралась с судьями.
— Да нормально, — сказал Лёха, — Марьям вечно так. Она как проигрывает — сразу «техническая ошибка».
— Она не проиграла, там какой-то байк вообще непонятно откуда вылез. Незарегистрированный.
— Интересно.
— Я слышал, это кто-то из Викиных, — вставил один из незнакомых — тот, что сидел дальше всего, молчавший до этого. Адель не знала его имени. — Ну, из компании Николаевой.
Никто не посмотрел на Адель, но что-то внутри у неё дёрнулось.
— Николаева сама там была? — спросил Руслан.
— Не знаю. Говорят, она сейчас не катается. Что-то там у неё.
— Понятно.
— Ну и правильно, — сказал Лёха между глотками пива. — Не её уже карьер. Выперли — значит выперли. Нечего ныть.
— Её никто не выгонял, — выпалила Адель.
Это вышло раньше, чем она обдумала. Лёха посмотрел на неё удивлённо.
— Чего?
— Я говорю — её никто не выгонял, — повторила Адель тем же тоном. — Она ушла из-за семейных обстоятельств. Это разные вещи.
— Ну, ушла, выперли — один хрен, — пожал плечами Лёха. — Место освободилось.
— Это не один хрен. Это принципиально разные вещи.
Теперь на неё смотрело больше людей.Макс с того места, где сидел, посмотрел с тем выражением, которое Адель умела читать и которое означало: «это что сейчас было?»
Адель сама почувствовала — что-то неуместное происходило. Она защищала Вику, которая не писала два дня, которая сказала про вежливость и которую Адель только вчера решила оставить в прошлом и идти дальше.
Вот это было нелогично. Вот это требовало объяснений.
Но объяснений не было — было только то дёрганье внутри, которое никуда не девалось. Это раздражало.
— Слушай, ты что, с ней скорешилась, что ли? — спросил Руслан без издёвки, просто уточняя. — С Николаевой?
— Просто говорю, что неправильно, — сказала Адель.
— А тебе не всё равно?
— Нет.
— Почему?
— Потому что правда имеет значение, — произнесла она, и сжала зубы.
Макс, который до этого молчал, теперь не выдержал. Он вздохнул и наклонился вперёд.
— Слышь, Адель. — Он говорил тихо, дружески, и от этого было хуже. — Мы уже этот разговор имели. Я тебя не грузил потом больше, да? Не лез. Ты сказала «проехали», я принял. Но вот сейчас ты сама эту тему поднимаешь, понимаешь? Сама. Ты сидишь здесь и защищаешь Николаеву, как будто она тебе сестра. Это странно.
— Можно находить что-то несправедливым, не будучи чьей-то сестрой.
— Можно, — согласился он. — Только ты это делаешь с таким видом, — он сделал паузу, — будто тебе больно.
Адель вскинула голову так резко, что алкоголь, выпитый ранее, дал о себе знать - лицо друга плыло.
— Мне не больно, — сказала она ровно.
— Ладно.
— Мне не больно, Макс.
— Я слышу. — Он откинулся обратно. — Просто спрашиваю, как друг. Потому что смотрю на тебя и вижу человека, которому больно, и при этом ты сидишь здесь и делаешь вид, что нет. Это не наезд, наблюдение.
— Ты не психолог.
— Не спорю.
— Тогда не анализируй мое состояние.
— Ладно, — сказал он снова. И снова это прозвучало как временное перемирие, а не как конец.
Разговор смялся, потёк дальше. Кто-то переключился на другую тему — что-то про машину Руслана, которую надо было чинить. Адель сделала глоток, смотрела в стену. В грудной клетке было то самое дёрганье, которое никуда не делось — наоборот, стало больше, заняло больше места.
Она его слышала и ощущала.
Это было неправильно. Она пришла сюда, чтобы этого не слышать.
— Слышь, Адель, — сказал тот незнакомый. Тот, что дальше всего. Он смотрел на неё с лёгкой улыбкой. — А что там по спору-то? Ты же собиралась Николаеву эту... ну, развести, что ли. Как получилось?
Несколько секунд тишины.
Адель посмотрела на него, потом на Макса. Макс смотрел куда-то в сторону с видом человека, который не участвует, но слышит.
— Никак, — сказала она.
— В смысле?
— В смысле никак. Спора нет. Это закрытая тема.
— Ну как закрытая? — Он немного развернулся к ней. — Мы же слышали всю историю. Ты должна была там — влюбить её в себя, да? А потом при людях. Это была такая идея классная. Что, не вышло?
— Я же сказала — закрытая тема.
— Да я понял, понял. Просто интересно, где что-то пошло не так. Ты же нормально зашла к ней в доверие — это же было слышно. Ты там месяцами с ней зависала. Что случилось?
— Ничего не случилось. Просто закончила.
— Почему? — Он говорил легко и добродушно, и именно это было хуже всего. — Она тебя раскусила? Или..
— Стёп, — сказал вдруг Лёха неожиданно твёрдо для себя. — Хватит.
Стёп — значит, незнакомого звали Стёпа.
— Я просто спрашиваю, — пожал тот плечами.
— Ну, спросил, получил ответ — всё. Хватит.
— Чего ты за неё заступаешься-то?
— Я не за неё, я говорю заткнись, потому что уже скучно.
Стёп посмотрел на Лёху, потом на Адель. А следом отпустил смешок.
— Ладно, ладно. Просто мне интересно, вдруг она там реально что-то почувствовала к этой Николаевой. — Он сказал это как будто в пространство, рассуждая. — Потому что иначе зачем защищать-то. Спор не вышел — ну, бывает. Зачем так реагировать. Только если реально что-то почувствовала.
Адель встала.
Она не планировала делать ничего из того, что сделала следующим — это было то самое, когда тело делает что-то раньше, чем голова успевает сказать нет. Встала, шагнула в его сторону — он не успел отодвинуться, потому что не ожидал, — и сказала ему в лицо, очень тихо и ровно:
— Ещё раз её имя скажешь — пожалеешь.
Стёпа посмотрел на неё снизу вверх. В его взгляде мелькнуло пьяное веселье.
— Да ты что, — сказал он ехидно. — Серьёзно, что ли?
— Серьёзно.
— Ладно-ладно, — он поднял руки ладонями вперёд. — Ладно. Успокойся.
— Я спокойна.
— Ну и хорошо. Сядь тогда.
— Ты не говоришь мне, что делать.
Макс поднялся на ноги с подлокотника кресла и вышел между ними.
— Адель, всё. Он заткнулся.
— Он сказал...
— Я слышал. Он заткнулся. Сядь.
Адель смотрела на Макса пару секунд. Потом — через него — на Стёпу, который сидел с тем же лёгким видом.
— Ты же реально за неё переживаешь, — сказал Стёпа уже тише, будто сам себе. — Это же видно. Слушай, я не осуждаю, правда. Просто — ты ведь знаешь, что она лесб, да? Просто чтоб ты понимала, куда ты вообще...
Адель ударила его по лицу раньше, чем он закончил фразу.
Не с размаху и не так, как бьют в кино. Просто кулаком в сторону его рта, потому что рот говорил вещи, которые его не касались.
Стёп отшатнулся в сторону, потом он поднял голову, и в его взгляде уже не было ничего лёгкого.
— Ты...
— Адель! — Это Макс. Он схватил её за плечо, удерживая. — Всё. Стоп.
— Пусти.
— Нет. Стоп. Адель — стоп.
Стёпа поднялся. Он был ниже её — на сантиметров пять, примерно — но заметно шире. Он поднялся, и Лёха, который вскочил почти одновременно с ним, встал между ними.
— Остынь, — сказал Лёха ему. — Она баба.
— Мне похер, что она баба.
— Стёп.
— Нет, серьёзно — она меня ударила.
— Я вижу. Остынь.
В комнате стояла напряженная тишина. Ксюха, которая до этого дремала на диване, теперь сидела прямо и смотрела. Дэн не изменился в выражении лица. Руслан стоял у дверного проёма с видом человека, который не очень понимает, что происходит в его квартире и хочет понять, стоит ли вмешиваться.
Макс всё ещё держал Адель за плечо.
— Отпусти, — сказала она.
— Ты успокоилась?
— Да.
— Точно?
— Да, Макс.
Он отпустил.
— Всё, — сказал он. — Всё, тема закрыта. Стёп, ты нарвался, ты знаешь. Адель, ты погнала, ты тоже знаешь. Оба знаете. Закончили.
Стёпа, не мигая, смотрел на Адель. Нижняя губа у него была рассечена . Он коснулся её пальцем, посмотрел на палец. Потом поднял взгляд.
— Ладно, — сказал он спокойно. — Хорошо.
Это тоже было временным перемирием. Адель это чувствовала.
Она села обратно. Взяла свою банку. Сделала глоток. Смотрела в стену.
Разговор вернулся. Стёпа говорил с кем-то из незнакомых, пока Лёха рассказывал Руслану что-то про машины. Ксюха убралась обратно под плечо к Дэну.
Адель сидела.
Рука немного ныла — к завтрашнему, наверное, будет видно. Этот тип, Стёпа, не ответил — это было или благородство, или он затаился, или просто Лёха и Макс достаточно весомо стояли между ними. Неважно. Было и было.
Минут через сорок — она не следила за временем, просто в какой-то момент — Макс поднялся.
— Пойду подышу, — сказал он. — Кто идёт?
Лёха поднялся сразу. Серый — чуть помедлив, но тоже. Стёп, не глядя на Адель, тоже встал и потянулся к куртке. Руслан кивнул.
Часть компании потянулась к выходу на перекур. Ксюха осталась на диване вместе со своим парнем. Один из незнакомых — тот, что был совсем тихим весь вечер, — тоже остался, начал что-то листать в телефоне.
Адель осталась тоже. Не потому что не курила — она в последнее время иногда курила, это изменилось. Просто не хотела выходить туда же, куда Стёпа.
Она сидела, разглядывая руку, которая ныла.
Незнакомый — тот, тихий — поднялся в какой-то момент, потянулся за чем-то своим у стены. Потянулся неловко — куртка зацепила, или он сам задел — и что-то выпало из кармана. Упало на пол.
Он нагнулся, начал собирать. Адель машинально опустила взгляд.
На полу у его ног лежал небольшой зип-пакетик — прозрачный и достаточно плотный. Она видела такие — знала, что это такое. Не первый раз видела.
Незнакомый взял его, убрал обратно, выпрямился — и тут они встретились взглядами. Он посмотрел на неё. Она посмотрела на него. Секунду оба молчали.
Потом он что-то увидел в её лице — она не знала, что именно, потому что старалась не показывать ничего, но что-то увидел. Потому что без слов вынул пакетик снова и положил его на диван рядом с ней.
— Оставь, если надо, — сказал тихо.
Потом встал, взял куртку и вышел.
Адель смотрела на пакетик.
Ксюха что-то шептала Дэну, они оба глядели в другую сторону. Из коридора доносились отдалённые голоса — те, кто вышел на перекур.
В руке до сих пор ныло. В голове был тот фоновый шум, который она хотела убрать. Там было имя, которое она не хотела думать, и всё, что с этим именем было связано, и всё, что это означало про неё, и всё, что она поняла за эти три дня, и к чему пришла, и что решила.
Она смотрела на пакетик ещё секунду. Потом взяла его.Убрала в карман.
/////
Макс вернулся первым.
Он вошёл в комнату с тем видом, который у него бывал после перекура — немного осевший, немного теплее, чем до. Курение его успокаивало, это было заметно. Он бросил проверочный взгляд на Адель и, удостоверившись, что она сидит и ничего не разрушает, просто сел обратно на подлокотник и потянулся за банкой.
За ним вошли Лёха и Серый — вместе, всё ещё что-то обсуждая, продолжая разговор, начатый на улице. Руслан зашёл последним, закрыл дверь в коридоре. Стёп тоже вошёл, но позже остальных.
Компания расселась обратно по своим местам в той же конфигурации, что и раньше. Лёха вспомнил что-то, чего не договорил до перекура.
— Руслан, — позвал Лёха, не отрываясь от телефона, — у тебя там видос был, где ваш Корж на льду исполнял. Скинь.
— Какой Корж?
— Ну, Артём. Рыжий.
— А, — Руслан поднял брови, — это с нового года, что ли?
— Ну.
— Сейчас.
Началось что-то неизбежное — поиск видео, переслать, посмотреть, прокомментировать. Адель смотрела на экран через чужое плечо — там рыжий пытался стоять на льду и не стоял, падал несколько раз подряд, и в этом было то специфическое удовольствие от чужих падений, которое люди испытывают, не признаваясь.
— Классика, — сказал Лёха удовлетворённо.
— Он три ребра сломал потом, — добавил Руслан.
— Серьёзно?
— Два. Ну, не знаю — мать у него звонила нашим, что-то такое.
— Надо было не на каблуках вообще тогда.
Разговор дальше пошёл про травмы: кто что ломал, как это было, кто как лечился. Это был тот тип разговора, который начинается как обмен историями и заканчивается как соревнование — у кого был самый серьёзный случай. Лёха выиграл со сломанной ключицей в двенадцать лет — подробности были убедительными. Один из незнакомых поднял вопрос про связки. Руслан рассказал что-то про дядю с протезом.
Адель слушала, делала маленькие глотки. Рука всё ещё напоминала о себе время от времени. Она была рада, что поцелуй нельзя сломать, как ключицу.
Она не знала, почему думает об этом именно сейчас.
— Мотоциклисты вообще психованные, — сказал Руслан, заканчивая историю про дядю. — Ну, в смысле — там каждый второй с чем-нибудь. Или везёт, или нет.
— Привыкают, — сказал Лёха.
— К чему — к травмам?
— К риску. Это как порог смещается. Сначала страшно, потом нормально.
— Я бы не смог, — сказал Руслан. — Серьёзно. Там скорость такая, что если что — всё.
— Зависит от того, кто едет.
— От этого не зависит.
— Зависит, — возразил Лёха. — Один и тот же поворот один проходит нормально, другой — слетает. Это не везение, это умение.
— Умение тоже не спасает, если что-то не так на дороге.
— Ничего не спасает, если что-то не так на дороге. Но без умения хуже.
Это была та разновидность спора, которая не предполагает победителя — просто люди высказывают позиции, которые существуют рядом, не соприкасаясь. Адель слушала и думала о том, что Вика, наверное, сказала бы что-то резкое по поводу «везения».
Спустя час Руслан отыскал у себя в закромах нехилый запас текилы. Руслан был не жадным, поэтому каждый был этим опоен.
— Нет, я просто думаю, — сказал Степа в моменте тем же добродушным тоном, который Адель уже ненавидела, — это же, в принципе, смешно. Вот ты три месяца в девку вкладывалась — ну, по условиям спора. Три месяца. Это же работа, это же усилия. А она тебя в итоге — что, погладила по голове и отправила домой? Ну и как это вообще?
Адель не повернулась к нему сразу. Она посидела секунду, просто держа стакан. Смотрела в середину комнаты.
— Стёп, — начал Макс предупреждающим тоном.
— Я ничего не сказал, - пожал Стёпа плечами, и в этом пожатии было то же самое, что и раньше. — Просто размышляю. Три месяца — это же много. Мне интересно, что человек чувствует, когда вот так вот облажался. Это же — не просто спор не вышел. Это же — ты там влюбилась, да? Вот честно, — он повернулся к Адель, теперь уже прямо, — ты влюбилась в неё.
— Степан, завались, — сказал Лёха. — Че ты так прицепился?
— Нет, правда. Это же видно было ещё час назад, когда ты за неё вступалалась. Может, ты теперь только по девчонкам, а? Николаева тебя укусила, и ты теперь тоже... из «этих»? — он заржал. — Скажи честно: ты в неё втюрилась? Или она тебя просто использовала как грелку в своем холодном гараже, а потом вышвырнула, когда ты надоела? Это же не конец света, — в его голосе появилось что-то, что должно было звучать как сочувствие. — Ну, бывает. Бывает, что не вышло. Бывает, что тебе кажется — она что-то там чувствовала, а она просто — нет. Просто не твой вариант. Тем более — она такая, ей твой вариант в принципе не...
Степа не успел даже закрыть рот, чтобы насладиться собственным остроумием. Тяжелый граненый стакан, в котором еще плескались остатки дешевого виски, влетел парню точно в зубы. Звук получился сухим и коротким — хруст кости об стекло. Степан отлетел назад, опрокидывая стул, и схватился за лицо, из-под пальцев мгновенно хлынула густая, темная кровь.
— Слышь, ты... — парень вскочил, опрокидывая стол, и липкое пойло потекло по ногам Адель.
Но она уже не соображала. Внутри сорвало чеку. Она видела перед собой не Степана, а всё то дерьмо, в котором жила до встречи с Викой, всё то вранье, которое теперь жгло её изнутри. Она рванулась вперед, перепрыгивая через обломки пластикового стола, и вцепилась Степе в волосы, вбивая его затылком в обшарпанную стену.
— Еще раз... — прошипела она ему прямо в окровавленное лицо, игнорируя удары, которые посыпались на её спину со стороны подорвавшихся пацанов. — Еще раз откроешь свою пасть про неё — и я тебе её зашью. Понял, урод?
— Оттащите ее! — взвизгнула Ксюха, вжимаясь в угол.
Серый перехватил Адель за плечи, пытаясь отцепить, но она извернулась и со всей силы всадила локоть ему под дых. Она дралась как бешеная кошка — грязно, без правил, используя всё: зубы, ногти, тяжелые подошвы кроссовок. Ей было плевать, что их больше. Ей было нужно, чтобы они замолчали. Навсегда.
Её сбили с ног. Адель рухнула на залитый пивом пол, почувствовав, как чье-то колено придавило её к бетону. Первый удар в челюсть заставил мир на секунду погаснуть, второй — в ребра — выбил весь воздух из легких.
— Ты чё, сука, совсем берега попутала? — голос Степы, гнусавый из-за сломанного носа, доносился как будто из-под воды. — Посмотрела, как мажоры на байках по карьеру летают, и решила, что ты теперь тоже «элита»?
Адель чувствовала вкус крови во рту и холодный бетон щекой. Она лежала, не пытаясь больше закрываться, глядя на мигающую под потолком лампу.
Драка закончилась так же внезапно, как и началась. Макс буквально выкинул озверевшего друга в коридор, а следом вылетели и все остальные.
— Пошли вы все, — прохрипел Степа, зажимая разбитый нос салфетками. — Она реально двинутая. Пусть сгниет здесь.
Тяжелая дверь хлопнула, отсекая шум. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая только шипением старого холодильника и дребезжанием вентиляции. Адель осталась лежать на холодном, залитом липким пойлом бетоне.
Она не двигалась. Щека прилипла к грязному полу, во рту стоял отчетливый железный вкус, а левый глаз начал медленно заплывать. Боль в ребрах была тупой и пульсирующей, но она казалась Адель благословением.
Шайбакова смотрела на мигающую под потолком лампу. Вспышка — темнота. Вспышка — темнота.
«Ты ничем не лучше остальных», — голос Вики звучал в голове так отчетливо, будто она стояла прямо над ней.
Адель прикрыла глаза. Она вспомнила, как Вика целовала её шею там, в темноте за пригорками. Вспомнила жар её тела и то, как Николаева на нее смотрела.
— Ты права, Вик... — прошептала Адель, и из уголка её глаза выкатилась слеза, прокладывая чистую дорожку сквозь слой пыли и крови на лице. — Я — мусор.
Она попыталась пошевелить рукой, но та отозвалась резкой болью. Адель только сильнее сжалась в комок на грязном полу, чувствуя, как холод бетона пробирается под толстовку. Ей не хотелось вставать. Ей хотелось, чтобы этот пол стал её могилой, чтобы не нужно было возвращаться в пустую квартиру, где каждый угол напоминал о трех месяцах, проведенных в гараже.
Её взгляд упал на перевернутый стакан Макса. Рядом, под столом, лежал выпавший из кармана зип-лок с парой таблеток. Мелкие, белые, они казались сейчас единственным выходом — коротким путем туда, где больше не будет ни памяти, ни боли, ни запаха бензина.