Белый призрак
Вика рванула с места, чувствуя, как заднее колесо в бешеном ритме танцует на гравии, пытаясь нащупать зацеп. Она не смотрела по сторонам, потому что мир для неё сузился до красной точки впереди — спины Марьям, которая ушла на старт с диким ускорением, выжимая из своего движка всё до последней капли.
Справа, опасно сближаясь, притирал какой-то парень на «Сузуки», пытаясь выдавить её с оптимальной траектории. Слева шел Марк, он технично прикрывал тыл Марьям, работая живым щитом и отрезая Вике любую возможность для маневра. Чуть позади болтались еще двое участников, среди которых мелькал знакомый белый пластик Катиного байка.
Марьям играла грязно, как и обещала. На первом же крутом повороте, где склон карьера уходил резко вниз, она намеренно сорвала заднее колесо в управляемый занос. Алый байк выплюнул из-под покрышки фонтан острой щебенки и тяжелых комьев земли прямо в визор Вики. Удары камней по пластику шлема прозвучали как пулеметная очередь.
Николаева не затормозила и не отвернула, хотя инстинкт самосохранения орал во всю глотку. Она пригнулась к баку так низко, что стала со своим байком единым целым.
Адель видела, как она выжидала те самые доли секунды, когда резина схватится с рыхлым грунтом.
А потом началось безумие.
Вместо того чтобы идти по накатанной колее, покорно глотая пыль и камни следом за Марьям и остальными, Вика резко заложила руль вправо, уходя на «мертвую зону» — крутой, неосвещенный склон, усыпанный острыми выступами. Там не было трассы, только отвесная стена из песка и известняка, которую все обходили по широкой дуге. Ни один здравомыслящий гонщик не сунулся бы туда даже днем, не то что в слепой темноте карьера.
— Она что творит?! — заорал во всю глотку Женя, хватаясь за голову. — Вика, назад! Ты там разобьешься!
Но Вика не слышала. Она летела по почти вертикальному склону, игнорируя законы физики и инстинкт самосохранения. Байк под ней метался, как раненый зверь, пытающийся сбросить наездника; подвеска стонала, работая на пределе, а колеса выстреливали камнями, словно пулями. На каждом неровном выступе она отрывалась от земли, замирая черным крестом на фоне ночного неба, и каждый раз приземлялась с оглушительным ударом. Казалось, рама вот-вот лопнет, а позвоночник рассыплется в труху, но Николаева только сильнее вжималась в бак и выкручивала ручку газа до упора, пока двигатель не зашелся в надрывном, яростном вое.
Марьям, шедшая по основной колее, обернулась и... едва не потеряла управление. Справа от неё, на три метра выше по отвесному обрыву, в безумном столбе пыли и высекаемых из скал искр, несся черный силуэт. Это было нечеловеческое зрелище. Вика шла на такой скорости, что её собственная тень на освещенных прожекторами скалах не поспевала за ней, превращаясь в размытое пятно.
Шестерка гонщиков растянулась по склону. Парень на «Сузуки» не вписался в поворот и вылетел в кювет под улюлюканье толпы. Осталось пятеро. Марк шел четвертым, ведя свою честную борьбу с кем-то из «Ос», а белый байк Кати держался чуть поодаль, в тени основной группы, двигаясь пугающе тихо и точно, обходя завалы и ямы по самому краю пропасти.
Перед первым серьезным виражом, где склон сужался до узкой полоски над обрывом, Вика сделала то, что в учебниках по вождению назвали бы безрассудством. Она не не притормозила, как это сделал бы любой здравомыслящий человек, чувствуя, как центробежная сила тянет в бездну, а, наоборот, дернула ручку газа на себя и вошла в поворот на избыточной скорости, завалив байк так низко, что её колено полоснуло по земле.
Плотная ткань штанины не выдержала — трение было таким мощным, что она вспыхнула и стерлась, и Вика почувствовала, как острые камни рвут кожу, буквально сдирая мясо.
Жгучая, ослепляющая боль прошила тело, но она лишь крепче сжала зубы, вливаясь в этот поворот.
Вылетела Николаева из поворота прямо перед носом у Марьям, перекрывая ей траекторию и обдавая её шлем фонтаном грязи.
— Да! — закричала Лена, чуть не переваливаясь через перила, и её голос слился с торжествующим воплем Адель. — Да, Вика! Дави её! Порви эту суку!
Рыжая в панике ударила по тормозам, её байк вильнул, едва не уходя в занос. Она потеряла темп, потеряла уверенность, а главное — она увидела впереди именно Николаеву.
На финальном отрезке, который представлял собой серию крутых S-образных поворотов, Вика начала свою игру. Вместо того чтобы просто выжать из движка максимум и уйти в недосягаемый отрыв, оставив соперницу глотать пыль, она... демонстративно сбросила газ.
Рев её мотора перешел в низкое, угрожающее рычание. Вика выпрямилась в седле, намеренно подставляя спину под свет фары Марьям.
Марьям, тяжело дыша и вцепившись в руль до белых костяшек, увидела, как черный байк впереди замедляется. В её глазах вспыхнула безумная надежда. Она решила, что Николаева выдохлась, что боль от содранного колена парализовала её волю. Девушка выжала из своего «красногрудого коня» всё, что могла, идя на обгон по внутреннему радиусу. Её колесо уже поравнялось с задним колесом Вики...
— Сейчас! — взревел комментатор в микрофон, сорвав голос на хрип. — Марьям возвращает лидерство! Карьер, вы это видите?!
Но в ту секунду, когда девушка приготовилась победно рвануть мимо, Вика сделала «шах и мат». Она начала ювелирно резать траекторию. Каждый раз, когда Катя пыталась высунуться для обгона, черный байк Николаевой мягко смещался на полметра, блокируя проход.
Это было похоже на танец кошки с полудохлой мышью.
Николаева не давала ей проехать, но и не уезжала сама, держа соперницу в зоне «турбулентности». Марьям дергалась вправо, пытаясь найти лазейку — и черный силуэт Вики мгновенно перекрывал правую сторону; она бросалась влево, рискуя задеть подножкой камни — Вика уже была там.
Николаева намеренно оставляла крошечные зазоры, провоцируя соперницу на рывок, и захлопывала «калитку» прямо перед её носом в самый последний момент.
Марьям за визором уже не просто злилась — она рыдала от бессилия. Её движения стали рваными и истеричными. На предпоследнем повороте она сорвалась: попыталась проскочить там, где места не было физически, и задела подножкой валун. Её байк вильнул,та едва удержала равновесие, дико виляя по трассе, и в этот момент Вика... обернулась. Она отвлеклась всего на долю секунды, среагировав на какой-то из байков позади, чей звук двигателя внезапно стал слишком навязчивым.
Этого короткого замешательства хватило Марьям. Поймав равновесие на чистом адреналине и злости, она увидела, как Вика чуть сбросила газ, и, не раздумывая, бросила свой байк в образовавшийся просвет. Алый конь пролетел мимо Николаевой в сантиметрах, едва не задев её руль, и с яростным ревом вырвался вперед, выплевывая из выхлопной трубы столб огня прямо в визор Вики.
— Есть! — взревела толпа внизу, когда красный силуэт возглавил гонку перед финальным рывком.
Но ситуация на трассе накалялась не только в паре лидеров. Сзади, почуяв запах крови и близость финиша, начали яростно напирать двое из «Ос». Они шли парой, пытаясь взять Вику в клещи.
Марк шел чуть правее, а замыкал шестерку тот самый ослепительно белый байк Кати.
На втором круге гонщики достигли «Змеиного хвоста» — узкого перешейка, где каменистая трасса змеёй вилась по самой кромке обрыва. Здесь Марьям отбросила всякое приличие. Каждый раз, когда Николаева пыталась нащупать окно на внутреннем радиусе, Марьям с завидной жестокостью возвращала должок: она резко закладывала свой алый байк, буквально подрезая переднее колесо Вики. Одно неверное движение — и Вика либо влетала в скалу, либо уходила в свободное падение с двадцатиметровой высоты.
Ситуация была патовой. Трасса сузилась настолько, что обгон казался невозможным без травм. И именно здесь, когда Вика уже была готова рискнуть и уйти на рыхлую обочину, в игру вмешался белый призрак.
Катин байк, до этого державшийся в тени, вдруг сделал невероятный рывок. Он прошил группу преследователей и завел Марьям в «мертвую зону» слева. Это было пугающе технично: белый байк притерся к девушке так плотно, что той пришлось инстинктивно дернуть руль вправо, освобождая центр дороги.
Марьям вскрикнула от неожиданности, теряя темп на долю секунды. Этот «призрак» не пытался обогнать Вику — он заблокировав Марьям своим корпусом, давая Вике тот самый единственный коридор, который ей был нужен.
Вика не стала раздумывать, сразу выкрутила ручку до хруста в запястье. Черный байк Николаевой выстрелил вперед, пролетая мимо рыжей.
— Что за...?! — вопль «второй после лучшей» потонул в реве моторов.
Белый байк тут же плавно ушел назад, пропуская Вику вперед, и занял позицию «ведомого», словно охраняя её тыл от разъяренной Марьям. Вика летела к финишу, чувствуя, как этот «призрак» сзади читает её траекторию, повторяя каждое движение с точностью тени.
На последнем трамплине Вика взлетела в черное небо, чувствуя абсолютную невесомость. Она приземлилась жестко, но уверенно, и первой пересекла финишную черту под оглушительный рев толпы.
Через секунду за ней финишировал белый байк. Он не стал тормозить у судей, не стал делать кругов почета. Пилот просто плавно сбросил скорость и замер в тени у самого края площадки, не снимая черного шлема.
Вика сорвала свой шлем, тяжело дыша. Её трясло от адреналина и от того странного чувства, что этот «белый» знал её манеру езды лучше, чем она сама. Она даже не посмотрела на Марьям, которая прилетела третьей и теперь в ярости пинала колесо своего байка.
Вика медленно повернула голову. Белый байк Кати стоял в пяти метрах. Пилот сидел неподвижно, сложив руки на баке.
Девушка сделала шаг к навстречу, её сердце колотилось о рёбра сильнее, чем поршни в двигателе. Она видела эту посадку, эту неестественную для новичка, но пугающе точную траекторию. Пилот в черном шлеме сидел неподвижно, но как только Вика протянула руку к его визору, мотор «белого призрака» взревел.
Инкогнито резко крутанул руль, обдав Вику фонтаном гравия, и рванул с места, уходя не к выезду, где толпились люди, а вглубь карьера — туда, где заканчивались прожекторы и начиналась непроглядная лесная тьма.
— Эй! Стой! — закричала Вика, но ответа не последовало.
Она вскочила на свой байк, забыв про шлем, забыв про беснующуюся толпу и униженную Марьям.
Девушка неслась следом, ориентируясь на красный огонек стоп-сигнала. Они пролетели по узкой тропе, ветки били по плечам, пыль забивала глаза, но Вика не отставала ни на метр, выжимая из мотора последние капли ресурса. Она шла на звук, на интуицию, чувствуя траекторию беглеца кожей.
В какой-то момент «призрак» совершил ошибку или просто сдался. Вика загнала его в тупик у старого песчаного насыпного вала, зажатого между отвесной стеной и грудой ржавых металлоконструкций. Здесь, далеко от людских глаз и оглушительного шума гонки, царила мертвая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием обоих пилотов.
Белый байк замер в центре площадки, окутанный ореолом оседавшей пыли. Вика ударила по тормозам, едва не завалив байк на бок, и спрыгнула с него еще до того, как заглох двигатель.
Вика сделала шаг, потом еще один. И еще.
Каждый шаг отдавался в висках. Она шла не быстро, потому что не знала, чего ждать. Внутри боролись два чувства: благодарность (потому что этот сумасшедший ангел-хранитель вытолкал её на первое место, буквально подставив свой борт под удар Марьям) и ярость (потому что какой нормальный человек вмешивается в гонку на чужом байке, не предупредив?).
Кто дал ему право рисковать собой ради её гордости?
Но над всем этим доминировало третье чувство. Самое липкое, самое тошнотворное, от которого Вика отмахивалась всю дорогу сюда, вжимая газ до упора.
Это был тот самый страх, от которого сводило челюсти и немели пальцы. На последнем вираже, когда Марьям окончательно сорвалась и пошла на таран, белый байк повело слишком сильно. Вика видела это боковым зрением, как в замедленной съемке: как заднее колесо предательски вильнуло на рыхлой гравийной обочине, как пилота едва не выкинуло из седла, и только чудо удержало конструкцию от падения в бездну. Тот, кто сидел за рулем, явно не обладал техникой профи — он брал гонку на чистом адреналине и безумии. Он был отчаянным идиотом, смертником или...
Или тем, кому на меня не плевать.
— Сними шлем.
Пилот медленно поднял руки. Вика затаила дыхание, глядя, как пальцы в чужих, слишком больших перчатках нащупывают защелку под подбородком.
Сначала показался подбородок, затем губы, искусанные в кровь и сжатые в тонкую линию, и, наконец, глаза. Огромные, лихорадочно блестящие, в которых застыл такой коктейль из запредельного ужаса и безумного триумфа, что Вику буквально качнуло назад. Она непроизвольно сделала шаг назад, хватая ртом холодный воздух.
Это была Адель.
Волосы, промокшие от пота под шлемом, тяжелыми прядями рассыпались по плечам. Она сидела на байке, вцепившись в руль онемевшими пальцами, и выглядела так, будто только что вернулась с того света. На щеке алела свежая ссадина от удара веткой, а по виску ползла грязная дорожка пота.
Адель сглотнула. Во рту было сухо, язык казался чужим и странно шершавым, как наждачная бумага. Она чувствовала, как по виску ползёт капля пота, смешанная с дорожной пылью и гарью выхлопа. Чувствовала, как мучительно саднит разбитая губа, прикушенная на том самом безумном вираже. Чувствовала, как бешено, до боли в ребрах колотится сердце — не от страха перед смертью, а от того, что она только что пережила на трассе. От того, как близко она была к тому, чтобы не доехать до этого тупика вообще.
Скажи что-нибудь. Скажи хоть слово. Не молчи.
Но Вика молчала. И Адель поняла, что первой придётся заговорить ей.
Она медленно слезла с байка. Ноги не слушались, колени дрожали — то ли от перенапряжения после гонки, то ли от этого взгляда, который Вика всё ещё держала на ней, не отпуская ни на секунду.
Кроссовки коснулись бетона, и Адель почувствовала, как вибрация от мотоцикла всё ещё гудит в икрах.
Она выпрямилась, преодолевая желание просто осесть на землю. Теперь они были одного роста. Глаза в глаза.
— Ты? — в голосе Вики смешались удивление, граничащее с шоком. — Это была ты? На белом байке?
— Я, — Адель сделала судорожный вдох, чувствуя, как легкие обжигает холодный ночной воздух. — Катя не знает, что я взяла байк. Ну, то есть... она знает, что я тренировалась на нём, но она не знает, что я участвую в гонке сейчас. Я взяла его без спроса. Точнее, с молчаливого согласия, но...
Она поймала себя на том, что тараторит. Её слова накладывались друг на друга, превращаясь в бессвязный поток оправданий. Адель лихорадочно пыталась заполнить эту страшную, звенящую тишину словами, любыми звуками, лишь бы не слышать, как гулко и надрывно бьётся собственное сердце о ребра и как Вика всё ещё молчит, молчит, молчит, сверля её взглядом, в котором неверие медленно сменялось осознанием масштаба совершенного безумия.
— Ты с ума сошла, — произнесла Вика. — Три месяца назад боялась даже на пассажирском сидеть. А сегодня выходишь на трассу? Против Марьям, которая гоняет с детства? Ты хоть понимаешь, что ты могла...
Она не договорила, задохнулась, отвернулась, сцепив руки на затылке, и замерла так — спиной к Адель, глядя куда-то в темноту.
— Но не разбилась же, — Шайбакова пожала плечами.
Вика резко развернулась. Её глаза блестели от ужаса, который она пыталась спрятать за злостью.
— «Не разбилась»? — переспросила она злостно. — Это твой аргумент? «Не разбилась»? Адель, ты на последнем вираже чуть не ушла в отбойник. Я видела, как твой задний мост повело. Если бы не гравий, если бы не то, что Марьям в последний момент испугалась и ушла вправо, ты бы уже лежала в скорой. Или в морге. Ты понимаешь, что от тебя бы куска целого не осталось?
Адель молчала. Она помнила тот вираж, помнила, как на долю секунды потеряла контроль, как руль вырвался из рук, как перед глазами пронеслась вся жизнь — не метафорически, а буквально: лицо мамы, запах кофе в их старой квартире, смех Вики, тот вечер у костра, когда Вика впервые взяла её за руку.
Она помнила и то, как подумала: «Если я сейчас разобьюсь, она так и не узнает».
— Я знаю, — сказала Адель тихо. — Я помню этот вираж.
— И? — Вика смотрела на неё в упор, ожидая... чего? Извинений? Обещаний больше так не делать? Признания в глупости?
Адель глубоко вздохнула.
— Я тренировалась каждый день, — произнесла она наконец. — На аэродроме, за городом, по ночам, когда никто не видел. Катя давала мне свой мотоцикл. Я падала, Вик. Много раз. Вот здесь, — она коснулась рукой левого бока, где под тканью комбинезона пульсировала тупая боль, — у меня до сих пор жёлтое пятно размером с тарелку от того раза, когда я перелетела через руль. Вот здесь, — она показала на колено, скрытое плотной защитой, — шрам от того, как меня протащило по гравию на тридцать метров, когда я не справилась с поворотом на мокром покрытии. Я не хотела, чтобы ты знала, какой ценой мне дается каждый метр.
— Ты... — Вика не договорила. Она смотрела на Адель, и её лицо медленно менялось. — Тренировалась втайне? Зачем? Разве мало было тех занятий, что мы проводили вместе?
— Помнишь, ты сказала, что поцелуешь меня, когда я научусь ездить?
Адель шагнула вперёд.
— Я ещё не научилась ездить профессионально, — сказала Адель наконец. — Я знаю, что не гонщик. Я также знаю, что сегодня мне повезло. И что тот вираж я прошла чудом, а не мастерством. Но... — она подняла глаза и встретила взгляд Вики. — Но сегодня я участвовала в гонке. И помогла тебе выиграть. Это считается?
Вика замерла, её дыхание участилось, а пальцы, всё ещё сцепленные на затылке, медленно начали разжиматься.
Она медленно перевела взгляд на губы Адель, задержалась на них на секунду дольше дозволенного, а потом снова посмотрела в глаза.
— Считается, — прошептала Вика, и наклонилась вперёд.
Вика врезалась в неё губами, как врезаются в поворот на скорости — резко и с той агрессивной решимостью, которая была свойственна ей во всём.
Она обхватила лицо Адель ладонями, а пальцы зарылись в спутанные, влажные волосы.
Зубы стукнулись о зубы. Вика издала какой-то горловой звук — не то стон, не то всхлип — и прижалась сильнее, вдавливая Адель спиной в холодный бок байка. Адель невольно подалась назад, упираясь бедрами в сиденье «белого призрака», и Вика, не разрывая контакта, помогла ей устроиться, практически вжимая её в мотоцикл своим весом.
Теперь Николаева нависала над ней. Девушка на мгновение отстранилась — лишь для того, чтобы судорожно глотнуть воздуха, — и её темный взгляд прошил Адель насквозь.
Это мимолетное затишье взорвалось новым приливом нежности, когда Вика медленно потянулась к Адель, и дрожащими пальцами заправила непослушную, вьющуюся прядь волос ее за ухо. Сопротивляться этому притяжению было уже невозможно.
Не выдержав этой пытки близостью, Николаева снова приникла к её губам, но теперь поцелуй стал глубже. Адель чувствовала каждое движение, каждый прерывистый выдох, и её руки сами собой нашли опору на плечах Вики, затягивая ту в кольцо, из которого не было выхода.
Постепенно поцелуй перерос в нечто более жадное, и Николаева принялась гладить короткие кудри Адель, разминала их, тянула, заставляя Шайбакову запрокидывать голову, открывая шею для поцелуев. Вика спустилась губами к её челюсти, к ключице, к тому месту, где бьётся пульс.
Она словно пыталась оставить на коже Адель клеймо, продолжая целовать её шею, покусывая и посасывая, оставляя багровые следы, которые будут напоминать об этом безумии ещё неделю.
— Вика, — прошептала Адель, отстраняясь.
— М? — Вика не открывала глаз.
— Я хотела сказать...
Она не договорила, потому что в этот момент из-за угла ангара показалась фигура. Высокая, светловолосая, в идеально сидящем кожаном комбинезоне. Арина.
— Вика, — сказала она мягким голосом. — Я тебя искала.
Вика отшатнулась от Адель так резко, будто её ударило током. Она сделала шаг назад, потом ещё один, и её лицо стало белым, как мел. Краски схлынули, оставив после себя только бледность. Руки, которые только что сжимали талию Адели, безвольно упали вдоль тела.
Адель смотрела на эту трансформацию и чувствовала, как внутри неё что-то умирает.
Она стояла, прижавшись спиной к холодному боку байка, и смотрела, как Вика смотрит на Арину. Это был особенный взгляд. Так не смотрят на бывших. Так смотрят на тех, кто всё ещё живёт внутри тебя, кто врос в твои рёбра, как дерево врастает корнями в землю. Так смотрят на тех, кого ненавидят и любят одновременно, кого хотят забыть и не могут, кто снится по ночам и заставляет просыпаться в холодном поту.
Адель знала этот взгляд, потому что сама смотрела так на Вику.
— Что ты здесь делаешь? — спросила Вика.
— Хотела поздравить, — Арина сделала шаг вперёд, расплываясь в улыбке. — Ты была великолепна.
— Не подходи, — Вика подняла руку, останавливая ее. — Ты не имеешь права...
— Я знаю, — Арина вросла в асфальт. — Я просто... хотела увидеть тебя.
— Увидела? — голос Вики стал холодным. — Теперь уходи.
Арина посмотрела на неё, потом на Адель, и в её взгляде мелькнуло что-то пограничное.
— Понятно, — сказала она, развернулась и ушла, не оглядываясь.
Тишина, наступившая после её ухода, была оглушительной. Адель смотрела на Вику и чувствовала, как ту начинает колотить.
— Вика, — сказала Адель, подходя к ней. — Что это было?
— Не сейчас, — прошептала Вика.
— Нет, сейчас, — Адель взяла её за руку, чувствуя, как холодны её пальцы. — Почему ты так на неё реагируешь?
Вика не выдержала.Она медленно опустилась на корточки, обхватила голову руками и замерла.
— Помнишь, я рассказывала тебе про девушку, которая была старше меня на пять лет? — тихо сказала Николаева, не поднимая головы. — Которая кинула меня ради мужика?
— Помню.
— Это была она, — Вика наконец подняла голову, и в её глазах, отражающих свет далеких прожекторов, стояли слезы. Они не катились по щекам, а просто застыли в уголках, делая её взгляд невыносимо прозрачным. — Арина. Моя первая любовь. Моя первая... всё.
Адель молчала, чувствуя, как внутри ревность, смешанная с жалостью.
— Я не договорила тогда, — продолжала Вика,— Я сказала, что она прислала мне приглашение на свадьбу. Но я не сказала, что... я пошла на неё.
— Что? — Адель не поверила своим ушам. — Ты пошла на свадьбу к девушке, которая тебя бросила?
— Да, — Вика кивнула, и её лицо исказилось от боли, которую она, казалось, заново проживала прямо сейчас. — Я была молодой и феерической дурой. Верила во всю эту книжную чушь. Думала, что если увижу её в белом платье, если увижу, как она дает клятвы другому и сияет от счастья, то у меня внутри что-то окончательно перегорит. Что я смогу поставить точку, выдохнуть и... отпустить. Смогу начать жить дальше, не ожидая звонка по ночам.
— И что? — тихо спросила Адель.
— И ничего, — Вика усмехнулась, но она вышла горькой. — Я увидела её в белом платье. Она была красивая, счастливая. А я стояла в заднем ряду, среди чужих людей, и чувствовала себя... пустотой.
Она замолчала.
— А потом она меня заметила, — продолжила Вика. — Мы встретились взглядами. И она... она улыбнулась мне. Знаешь, так мягко, понимающе, как улыбаются старому знакомому, которого не чаяли встретить в толпе. А затем так же стремительно отвернулась, поправляя фату.
— И ты до сих пор по ней сохнешь? — Адель не сдержалась. — Она тебя бросила, унизила, вышла замуж за другого, использовала твои чувства, чтобы потешить своё самолюбие перед алтарём, а ты при виде неё трясёшься, как осиновый лист?
— Я не трясусь.
— Трясёшься, — Адель не отступала. — Ты отшатнулась от меня, как от прокажённой, когда она появилась. Будто ты боялась, что она увидит нас вместе. Будто тебе было стыдно.
— Мне не было стыдно, — голос Вики стал твёрже.
— А что тогда? — Адель почувствовала, как злость закипает в груди. — Что, Вика? Что ты так испугалась? Что она подумает? Что она ревнует? Что она захочет тебя вернуть?
— Заткнись, — Вика сделала шаг вперёд с яростью в глазах.
— Не заткнусь, — Адель даже не шелохнулась, встречая этот напор грудью. — Ты целовала меня, а сама думала о ней? Ты смотрела на меня, а видела ее?
Вика медленно выдохнула. Она смотрела с тем выражением, которое Адель умела читать плохо, но уже начинала учиться. Там было несколько слоёв, и верхний был злым, а нижние — сложнее.
— Ты знаешь, — сказала Вика наконец, — это очень мило — читать мне лекции о том, что я чувствую. Особенно от человека, который...
Она остановилась.
— Что? — спросила Адель, чувствуя, как внутри всё сжимается от недоброго предчувствия.
— От человека, который сам не всегда говорит правду, — произнесла Вика.
Шайбакова ощутила, как что-то холодное прошло вдоль позвоночника.
— Что ты имеешь в виду.
— Ничего конкретного, — сказала Вика, остановившись напротив и заглядывая Адель в глаза.— Просто... ты берёшься рассуждать о моих мотивах. О том, что у меня в голове. Мне интересно — ты уверена, что твои собственные мотивы тебе так же прозрачны?
— Мои мотивы?
— Ну да. Три месяца тренировалась втихую. Почему ты это делала, Адель?
Адель чувствовала, как под комбинезоном спина становится влажной. Каждое слово Вики попадало точно в цель.
— Ты сказала — потому что хотела поцеловать меня. — Вика произнесла это ровно. — Это красивый ответ. Красивый и... удобный.
— Удобный?
— Ты уверена, что других причин не было?
— Вика, что происходит?
— Ничего, — сказала Вика и вдруг улыбнулась краем рта. — Просто спрашиваю. Ты мне ничего не хочешь рассказать?
Холод вдоль позвоночника стал сильнее.
— О чём рассказать.
— Ну, не знаю. — Вика отошла на шаг. Взяла шлем, покрутила в руках. — Если подумать. Если хорошенько покопаться.
— Вика.
— Да?
— Что ты знаешь?
Тишина.
— Про спор, — сказала Вика, и её голос при этом остался совершенно однородным. — Я знаю про спор.
тгк - siatlante