Ничего страшного
В дверном проёме стоял Степаныч, школьный завхоз, с вечно красным лицом и ключами на поясе, которые звенели при каждом шаге, как коровий колокольчик. Старик, проработавший в этих стенах добрую четверть века, был готов увидеть на чердаке всё, что угодно — от курящих малолеток до инопланетян, но только не такую дикую сцену. Четыре застывших старшеклассника посреди промёрзшего склада, и у одной из них подбородок по уши перемазан алой кровью.
Степаныч замер, а его челюсть поползла вниз, будто на шарнирах.
— Это... это что вообще за притон такой? — сипло выдавил он, переводя взгляд с перекошенной от ярости рожи Макса на лицо Адель. — Вы как сюда пролезли? Ну-ка, стоять! Здесь же нельзя, здесь технический...
Но договорить Степаныч не успел. Адель, чувствуя, как его взгляд буквально прожигает в ней дыру, а рука Макса тяжелой гирей приземляется на плечо, вывернулась из захвата. Её плечо с силой толкнуло дверной косяк, и она, не глядя, рванула в спасительную темноту лестничной клетки.
Ступени летели под ногами, перила мелькали под ладонью. Больное колено, помнившее гипс, тут же прострелило тупой вспышкой, но Адель затолкала эту боль поглубже, не давая разгореться.
Пятый этаж, четвёртый пролёт... Шаг становился смазанным, неровным, Адель то и дело заносило на крутых поворотах, а грохот тяжёлых шагов за спиной становился всё отчётливее и ближе. Макс нагонял её с каждой секундой.
Оставался последний пролёт, когда Адель спиной почувствовала, как его рука уже тянется к воротнику. В этой слепой гонке она пролетела мимо застывшей в полумраке лестничной клетки тёмной фигуры, даже не успев сообразить, кто это был.
Секундой позже за её спиной раздался грохот.
Макс, нёсшийся на всех парах, напоролся на что-то жёсткое и непреодолимое, выставленное прямо у него на пути. Не успев выставить руки для защиты, он со всего размаху полетел кубарем вниз по бетонным ступеням.
Адель вцепилась в перила, чудом удерживая равновесие, и обернулась на шум.
Макс валялся на площадке между вторым и первым этажом, неестественно подогнув под себя руку и шумно хрипя от боли. Его хваленый кожаный браслет треснул, а из носа, расквашенного о бетон, густо хлестала кровь, заливая модную толстовку.
Прямо над ним, уперев руки в карманы и хладнокровно убирая обратно берец, стояла Николаева. На её бледном окаменевшем лице горели яростью тёмные глаза, а кепка была надвинута на самый лоб. Гонщица не посмотрела на стонущего у её ног парня — весь её тяжёлый взгляд был прикован только к окровавленному белому свитеру Адель.
— Ты... — прохрипел Макс, пытаясь приподняться на локте. Кровь заливала ему глаза, смешиваясь с потом и пылью. Он смотрел на Вику снизу вверх с животной злобой и растерянностью. — Ты что, сука, подножку...
— Я просто стояла, — перебила Вика. — А ты разучился смотреть под ноги. Бывает.
Макс попытался подняться, но ноги не держали. Он снова рухнул на бетонный пол, ударившись плечом о край ступеньки и издал подавленный стон.
— Уберись нахрен отсюда! — крикнул он, окончательно теряя контроль над собственным голосом, который уродливо сорвался на сиплый подростковый фальцет.
— Я к тебе даже не прикасаюсь, — Николаева по-прежнему не вынимала рук из глубоких карманов куртки.
— Ты меня, блять, уронила!
— Ты сам упал, — поправила Вика.
Это была такая клинически точная ложь, что у Адель, которая стояла на нижней ступеньке и смотрела на всё это, что-то дёрнулось внутри.
Соловьёв же полыхал. Унижение перед девчонками выжигало ему остатки разума, заставляя мышцы лихорадочно сокращаться вопреки ломоте в суставах. Кроссовки скользили по затёртому линолеуму площадки, пальцы слепо цеплялись за выступы кирпичной кладки, однако он упрямо подтянул колено к груди, с трудом выжимая собственное тело вверх. Кровь продолжала толчками хлестать из разбитого носа, заливая подбородок, воротник и открытую шею, но парень всё-таки заставил себя выпрямиться. Адель показалось, что он сейчас рухнет обратно, но Макс устоял.
— Я тебя в порошок... — парень всем весом сделал резкий слепой выпад в сторону, занося кулак для удара.
Вика не дала договорить, подняла ногу и с хрустом впечатала тяжелый сапог прямо в солнечное сплетение Макса. Удар был настолько точным, что воздух вышибло из его лёгких с противным звуком, похожим на разрыв мешка с картошкой. Макса скрутило пополам, он согнулся буквой «Г», хватая ртом пустоту, и рухнул обратно на бетонный пол, как подкошенный.
Николаева дала ему секунду, может быть, две. Наблюдала, как он судорожно бьётся, пытаясь втянуть воздух в спазмированные лёгкие, как его пальцы бестолково скребут по бетону. На его лице больше не было злости. Только боль, удивление и ужас.
— Вика, — позвала Адель с нижней ступеньки, предостерегая следующее действие, но не успела.
Вика наступила ему на руку. Тяжёлый берец с жёсткой рифлёной подошвой придавил пальцы Макса к бетонному полу, и по лестнице разнесся хруст. Парень дёрнулся, попытался выдернуть руку, но тщетно.
— Я сказала, — произнесла, разделяя каждое слово, — Я к тебе не прикасаюсь.
Соловьёв попытался толкнуть её ногу плечом, но Вика словно наступила на что-то неудобное и решила поправить равновесие, сильнее перенесла вес на эту ногу, и он снова рухнул на локоть, не в силах вырваться.
— Убери... убери ногу, — прохрипел парень. Голос превратился в писклявый лепет. — Пожалуйста...
— Адель, — обратилась Вика, по-прежнему удерживая Макса всем своим весом на полу и даже не думая убирать сапог с его хрустящих пальцев.
Шайбакова подняла голову и увидела требовательный жест рукой сверху вниз, приказывающий опустить белый воротник свитера, из под которого что-то вырисовывалось.
Девушка на секунду заколебалась. Она перевела взгляд на корчащегося внизу Макса, затем посмотрела на мёртвое лицо Вики и всё-таки подчинилась. Тонкие пальцы потянули плотную шерсть вниз, обнажая шею. И там, прямо поверх старого, уже желтеющего багрового засоса, теперь уродливо синели свежие глубокие кровоподтёки от чужих пальцев. Чёткие следы недавнего удушения.
Николаева опустила голову, упираясь своим взглядом прямо в расквашенное, перемазанное юшкой лицо Макса. Она чуть сильнее вдавила берец в его покалеченную кисть, заставляя парня снова тонко взвизгнуть.
— У тебя как с рвотным рефлексом, Соловьёв? Нормально всё? — Вика позволила себе заминку, заставляющую вслушиваться в каждое слово. — Советую потренировать. А то в следующий раз свои пальцы будешь обратно заглатывать.
Она надавила ещё раз — на пробу, для удовольствия, — и Макс дёрнулся, ударившись о ступеньку. Из глаз брызнули слёзы.
— Да понял я, понял! — выдавил. — Убери ногу, блять!
Тишина, последовавшая за его хриплым криком, показалась невероятно спокойной. Вика не шевелилась. Она продолжала стоять монументальным изваянием, глубоко засунув руки в карманы ветровки, а её тяжелый сапог всё так же мертвым грузом вдавливал чужую кисть в бетон. Адель ловила сумасшедшее, извращённое облегчение от того, как Макс под чужой подошвой окончательно превратился в скулящую раздавленную тряпку, и вся его былая авторитетность первого парня в школе сейчас уходила вместе с грязной кровью, капающей на бетон площадки.
Вскоре Вика с явной неохотой убрала ногу. Она сделала шаг назад, потом ещё один, остановилась. Посмотрела на Соловьёва — тот лежал на боку, свернувшись калачиком, прижимая к груди поврежденную руку. Он не мог встать. Пытался и не мог. Ноги не слушались, дыхание сбивалось, а рука пульсировала такой болью, что перед глазами плыли чёрные пятна.
Вика раздражено вздохнула.
— Ты так и будешь валяться? — спросила она.
Макс не ответил, испепеляя ненавистью.
Николаева подошла ближе, нагнулась и протянула свою левую руку.
— Поднимайся.
В глазах мелькнуло подозрение — Соловьёв не верил. Он ждал подвоха, удара, нового унижения.
— Долго мне тебя ждать? — спросила девушка.
Макс колебался секунду, потом протянул свою здоровую левую руку и сжал чужую ладонь. Вика дёрнула его вверх, без всякой осторожности, заставив встать на ноги одним рывком. Парень покачнулся, и она схватила его за плечо.
— Стоять.
Он стоял. Шатающийся, грязный, в крови, с опухшей рукой, которую прижимал к груди. Глаза были стеклянными, он смотрел на Вику с чем-то средним между ненавистью и благодарностью — странный коктейль.
— Ты вообще понимаешь, что я с тобой сделаю? — очень тихо спросил он.
— Нет, — сказала Вика. — Расскажи.
Секундная пауза, повисшая между ними, задыхалась от взаимной ярости.
— Макс, — позвала Адель, отвлекая.
Оба обернулись.
Шайбакова стояла внизу, одна рука на перилах, другая — опущена вдоль тела. Кровь на подбородке уже потемнела и больше не текла. Она смотрела на Макса.
— Хватит, — сказала она.
— Не тебе говорить «хватит», — прошипел тот.
— Максим Соловьёв! — прогремело сверху.
Все трое замерли.
По лестнице сверху, с третьего этажа стремительно спускалась Нина Борисовна. Завуч по воспитательной работе. Невысокая плотная женщина в строгом сером пиджаке. Каблуки чеканили по ступенькам так, что эхо летело впереди неё.
Рядом с ней торопился Степаныч.
— Нина Борисовна, вот, я говорю, смотрю — дверь открыта, а там они все стоят, и кровь, я сам видел кровь, вот пусть она...
— Тихо, Геннадий Степанович, — Нина Борисовна остановилась на площадке второго этажа и окинула всю троицу строгим взглядом. — Значит так. Все трое — ко мне в кабинет. Немедленно. И чтобы я не слышала ни единого слова до тех пор, пока мы туда не дошли.
Макс открыл рот.
— Ни единого, — повторила она.
Рот закрылся.
///
По дороге к кабинету завуча успели подцепить Аню и Колю.
Точнее, Нина Борисовна прошерстила весь этаж, потому что кто-то — Степаныч скорее всего, он был человеком ответственным, даже избыточно — успел сообщить, что на крыше были не двое и не трое, а больше, и всех участников нужно опросить. Аня шла с таким видом, как будто её вели на расстрел. Коля же с привычным равнодушием.
Кабинет завуча был маленьким, тесным, пах освежителем воздуха и бумагой. Пять кожаных стульев вдоль стены и парочка кресел у продолговатого стола. Никто не сел добровольно — все стояли, пока Нина Борисовна не кивнула на стулья коротким жестом.
Макс сел у самого окна, намеренно отвернувшись к стеклу. Ладонь он так и не убрал от лица, держал пальцы у челюсти, упрямо пряча стремительно наливающийся багрово-синий след. Плечи под чёрной толстовкой ходили ходуном от злой дрожи. Рядом с ним, на самом краю дивана для посетителей примостился Коля. Тот сидел неподвижно, уставившись в носки своих грязных кроссовок, и всем своим видом транслировал тошнотворное желание покинуть мероприятие. На Адель он не взглянул ни разу.
Сама Адель сидела на стуле напротив массивного дубового стола. Кровь начала засыхать, стягивая кожу на костяшках, отчего девушка машинально тёрла пальцы, чувствуя, как засохшие корки крошатся. Язык болел. Во рту оставался металлический привкус.
Чуть позади, у самой двери, застыла Аня. Она тихо, прерывисто всхлипывала, размазывая по щекам серые потёки туши и не вынимая рук из карманов пуховика.
А в самом центре безмолвного капкана, привалившись спиной к высокому книжному шкафу, стояла Николаева. Кепка была надвинута на самые глаза, руки засунуты глубоко в карманы, а тяжёлые берцы расставлены на ширину плеч. Она не двигалась, не издавала ни звука и казалась каменным изваянием, но Шайбакова чувствовала — её взгляд из-под козырька был намертво прикован к окровавленному подбородку самой Адель. И от этого взгляда в воздухе кабинета пахло скорым взрывом.
Нина Борисовна поставила перед собой чистый лист бумаги и взяла ручку.
— Итак, — начала она. — По одному. Что произошло на крыше?
Тишина.
— Молчим, — констатировала женщина. — Хорошо. Тогда я начну с того, что вижу сама. — Она посмотрела на Адель. — Кровь на лице. — Взгляд на Макса. — Та же картина, сломанная кисть. — Взгляд на Вику. — Николаева, ты почему вообще не со своим классом ошиваешься? Ещё и не по форме.
Вика смотрела, не моргая.
— Шла мимо.
— Шла мимо, — повторила Нина Борисовна без интонации. — И Соловьёв упал тоже случайно?
— Он оступился.
— Мои глаза говорят иное.
— Вы видели со спины, — ответила Вика.
Нина Борисовна сделала пометку в листе.
— Хорошо. Шайбакова, откуда кровь?
— Прикусила язык, — сказала Адель.
— Когда?
— Когда торопилась.
— Торопилась куда?
— Вниз по лестнице.
— Почему?
— Опаздывала.
— На урок, который уже двадцать минут как идёт, — сухо заметила завуч. — Понятно. Соловьёв, ты можешь объяснить, что делал на крыше?
Макс поднял голову.
— Мы просто разговаривали, — сказал он. — С Адель. Личное дело.
— Личное дело, которое завершилось кровью и падением.
— Она сама упала, — быстро сказал Макс, кивнув на Адель. — На лестнице. А я... я тоже оступился. Перила скользкие.
Нина Борисовна смотрела на него долгую секунду. Что-то в её взгляде говорило о том, что она прожила достаточно, чтобы узнавать ложь по тому, как люди дышат, когда её произносят.
— Значит, все оступились, — произнесла она. — Всё случайно. Все шли мимо. — она аккуратно положила ручку на стол. — Хорошо. Я рада, что вы такие дружные. Это будет учтено, когда мы будем звонить вашим родителям.
— Зачем родителям? — дёрнулась Аня.
— Это стандартная процедура, — завуч на миг замолчала, наблюдая, как Аня бледнеет и вжимает голову в плечи. — Или вы думали, что устроите на техническом этаже побоище, а потом тихонько разойдётесь по урокам? Нет, дорогие мои. Родители Соловьёва должны знать, обо что именно «споткнулся» их сын. А маме Шайбаковой будет крайне полезно узнать, в какой компании её дочь проводит время вместо реабилитации.
Нина Борисовна снова взяла ручку, кликнув кнопкой, и окинула их ледяным взглядом:
— Дам ещё один шанс. Я буду вызывать вас поодиночке. Начнём с Шайбаковой. Остальные — ждут в коридоре.
////
В коридоре пахло свежевымытым полом и чьей-то едой из столовой.
Ребята сидели на скамейке у стены. Коля смотрел в телефон — или делал вид, что смотрит. Аня грызла ноготь. Макс стоял у окна, привалившись плечом к стене, и смотрел на улицу.
Вика сидела чуть в стороне от всех. Прямо и без опоры на спинку.
— Говорим, что ничего не было, — не оборачиваясь, приказал Макс. — Разговаривали. Адель сама упала, прикусила язык. Я оступился. Вика шла мимо.
— Она не поверит, — тихо сказала Аня.
— Пусть не верит. Доказательств нет. Степаныч видел секунду и сам не понял, что видел.
— А Адель что скажет?
— Адель умная, — Макс криво усмехнулся. — Она скажет то же самое.
Лёха наконец оторвал затуманенный взгляд от погасшего экрана телефона. Он медленно перевёл глаза с Макса на Вику, задержался на её руках, а затем снова хмуро уставился на Соловьёва, который баюкал покалеченную кисть. В Лёхиных глазах плескалось осуждение, смешанное с подростковым бессилием, но набраться смелости и высказать всё в лицо он так и не решился. Вместо этого парень нервно облизал пересохшие губы и пробурчал под нос:
— Зря ты влезла, Николаева.
Вика повернула к нему голову. Её немигающий взгляд из-под козырька кепки намертво прирос к его бледному лицу.
— Думаешь? — с хрипотцой переспросила она, голос эхом зазмеился по пустому этажу. — А у тебя самого почему яиц не хватило влезть, когда твой дружбан её за горло держал? Чистый, справедливый стоишь. Какой ты друг после этого? На шухере стоять горазд?
— Я друг не только Адель, — Лёха упрямо дёрнул подбородком, пытаясь защитить остатки своей гордости, хотя глаза всё равно трусливо опустил в пол.
— Да я уже поняла. — Вика невесело хмыкнула, и на её лице проступила издевательская ухмылка. — Ну и сосись со своим Соловьёвым в дёсна дальше, раз вы такие правильные. Только потом не удивляйся, когда он и до тебя доберётся.
— Завались, Николаева, — со злой немощью выплюнул Макс, сильнее вжимаясь спиной в холодную стену. На его испачканной чёрной толстовке стремительно подсыхали уродливые тёмные пятна крови, а кадык ходил ходуном от бешеного, но уже бесполезного тика.
Вика подняла на него глаза. И засмеялась.
Это был беззвучный смех, который начинался где-то глубоко в груди и выходил наружу лёгким покачиванием плеч.
Аня подняла голову и уставилась на Вику с испуганным недоумением, не понимая, что здесь может быть смешного.
— Макс, — обратилась Вика, когда смех, наконец, стих, и в голосе её появилась ласковая интонация, от которой Коле захотелось провалиться сквозь землю, — Макс, а может ты латентный?
Она подалась вперёд, облокотившись локтями на колени, и смотрела на него с притворным участием, будто доктор, ставящий диагноз неизлечимому больному.
— Ну, — продолжила она, — Я просто смотрю на тебя и думаю: ты так рьяно защищаешь свою мужественность, так яростно бьёшь тех, кто слабее, так болезненно реагируешь на любые шутки про геев... Ты не думал, что это просто компенсация? Что ты так боишься самого себя, что готов убить любого, кто хоть намекнет на то, что внутри тебя есть что-то, чего ты не можешь принять?
Она замолчала, давая словам осесть в тишине. Макс стоял, привалившись плечом к стене, и его лицо было белым, как мел. Пальцы здоровой руки сжимали подоконник с такой силой, что костяшки побелели, а на губах застыла кривая неестественная усмешка — она должна была изображать презрение, но выходила скорее похожей на гримасу боли.
— Чё ты несёшь, — выдавил он. — Ты вообще о чём?
Вика улыбнулась.
— Прекрасно понимаешь, о чём я. Хочешь, познакомлю тебя со своим другом? — сказала она. В голосе её появилась доверительная нотка. — Он постарше, поопытнее тебя будет, далеко не урод. И, кстати, очень любит таких высоких накачанных мальчиков с амбициями лидера. Если будешь паинькой и закроешь рот, даст тебе отсосать прямо в боксе. Главное — веди себя хорошо, зубы не скаль.
Макс дёрнулся, как от удара током. Его лицо перекосило, в глазах вспыхнула мутная животная ярость. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо них вырвался только сдавленный звук, похожий на рычание.
— Ты... — начал он и замолчал, сглатывая ком в горле. — Ты смеешь мне такое говорить?
— А почему бы нет? — спокойно спросила Вика, разглядывая свои ногти. — Ты смеешь бить людей. Я смею говорить правду. У нас с тобой разные таланты.
Она подняла голову и посмотрела на него в упор.
— Ты знаешь, — сказала тихо, — Я не шучу. Могу познакомить тебя с кем-то. Вдруг это поможет тебе перестать бить девочек? Вдруг ты просто перестанешь бояться и наконец станешь счастливым, Макс?
Она замолчала. Тишина в коридоре была абсолютной. Никто не дышал, никто не шевелился.
— Я её не бил.
Вика хмыкнула.
— Ну да. Душить человека — это ведь абсолютно нормально. Чисто дружеский жест. Ты просто проверял, насколько прочный у неё воротник свитера, верно?
Она сделала короткую паузу, давая ядовитой иронии до конца впитаться в тишину, а затем добавила:
— На промзоне за такие «разговоры» людей в металлолом сдают вместе с их машинами. Радуйся, Соловьёв, что мы сейчас в школе и твои пальцы всё ещё при тебе.
Макс стоял, вцепившись в подоконник, и смотрел на неё с ходящими на скулах желваками. Он пытался найти слова, чтобы уничтожить её, стереть в порошок, размазать по стенке, как он делал это всегда, но слова не шли. Потому что она попала в самое больное место. Макс ведь действительно не хотел поднимать руку на Адель. Всё это безумие на крыше было не осознанной агонией его собственного бессилия. Он задыхался от осознания того, что Шайбакова — его лучшая подруга, которой он годами молча упивался, так легко вычеркнула его из своей жизни.
— Ты — ошибка, — сказал парень наконец. — Ты просто ошибка природы. Таких, как ты, не должно быть.
— А я считаю, что таких, как ты, — не должно, — ответила Вика. — Но мы есть. И это придется принять. И тебе, и мне.
Она отвернулась, давая понять, что разговор окончен.
Дверь кабинета открылась. Вышла Адель с таким лицом, что Аня сразу вцепилась в её рукав.
— Что? Что ты сказала?
— Что упала на лестнице, — ответила Адель.
— Она поверила?
— Нет.
— Но ты настаивала?
— Да.
Из-за спины Шайбаковой раздался глухой выдох. Макс, всё это время стоявший у окна, наконец, оторвался от подоконника и повернулся к ним. Он был бледным, как та же Адель, и его перевязанная рука слегка подрагивала — от боли или от напряжения, непонятно. Он посмотрел на Адель, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на былое уважение.
— Следующий, — Нина Борисовна стояла в дверях кабинета и смотрела на всех разом. — Леонова.
Аня вскочила и замерла. Обернулась на Макса — один раз, быстро, и что-то в этом взгляде было такое, отчего Адель почувствовала неощутимый укол.
— Аня, — тихо сказала она.
— Всё нормально, — Аня тряхнула каре. — Я помню.
Она зашла в кабинет. Дверь закрылась.
/////
Когда уже всё было сказано и не сказано, Адель долго пыталась понять, что именно сломало Аню. Не злой умысел, это она знала точно. Не желание навредить, а просто момент. Один вопрос, заданный не с той стороны, в который у Ани не нашлось заготовленного ответа, потому что она умела держать линию ровно до тех пор, пока её не спрашивали то, что она сама думает.
Нина Борисовна была хорошим дознавателем. Может быть, она и не знала, что она — дознаватель, может быть, искренне считала себя педагогом, который «просто выясняет обстоятельства». Но она умела задавать вопросы так, что человек не успевал понять, где именно он начал отвечать правду вместо легенды.
— Аня, — сказала Нина Борисовна, когда та уже поднялась со стула, думая, что разговор окончен. — Последний вопрос. Вот ты говоришь: ничего серьёзного, просто разговаривали, поспорили, всё бывает. Но Соловьёв держал Шайбакову за горло. Это завхоз видел сам, когда поднялся на площадку. Из-за чего поспорили настолько?
Аня открыла рот.
Закрыла.
— Ну... — сказала она.
— Из-за чего?
— Это... это личное.
— Личное, — кивнула Нина Борисовна. — Понимаю, но когда «личное» заканчивается кровью, это перестаёт быть только личным.
Аня смотрела на стол.
— Они... — голос у неё стал тихим. — Между ними что-то... ну. Была причина. Это из-за того, что Адель и... что Адель встречается с Викой. Николаевой. И Макс узнал и...
Она осеклась.
В кабинете стало очень тихо.
Аня подняла голову и увидела лицо Нины Борисовны. В этом лице не было ни шока, ни отвращения. Там была другая вещь: очень взрослая растерянность педагога, который не знает, что теперь делать с информацией, которую получил.
— Понятно, — произнесла завуч наконец.
— Я не... я не хотела говорить, — Аня начала торопиться. — Это просто вырвалось, вы спросили, и я не...
— Хорошо, Аня. Иди в коридор.
— Нина Борисовна, это не...
— Иди, пожалуйста.
//////
В коридор Аня вышла с лицом, на котором было написано всё.
Адель увидела это по тому, как девушка не смогла посмотреть ей в глаза. По тому, как быстро отвернулась, стала изучать носки своих кроссовок.
— Аня, — позвала Адель.
— Прости, — шёпотом сказала Леонова. — Я не специально. Она спросила и я...
— Что ты сказала?
Аня не ответила. Не нужно было.
Макс обернулся, посмотрел на Аню, потом на Адель. Что-то прочитал в их молчании.
— Ты рассказала, — констатировал он.
— Она спросила, — беспомощно повторила Аня.
— Что ты рассказала?
— Что... что Адель и Вика...
Макс резко выдохнул и отвернулся к окну.
Вика не двинулась с места. Она сидела так же — прямо, чуть в стороне и смотрела на Аню с таким выражением, которое невозможно было прочитать.
— Ничего страшного, — вдруг сказала Вика.
— Как ничего страшного? — Аня дёрнулась. — Это же... теперь завуч знает, это же...
— Я понимала, что она узнает, — ответила Вика. — Рано или поздно. Не сегодня, так на следующей неделе. Не Нина Борисовна, так кто-то другой. Школа — это большая помойка, Аня. Здесь секреты долго не живут. Так какая разница, в какой именно день вы решите нас расколоть?
Адель смотрела на неё.
«Не сегодня, так на следующей неделе».
Вика сказала это так, как говорят о чём-то, к чему давно готовы. О чём-то неприятном и неизбежном, как зима или очередная двойка по алгебре. Адель подумала, что это, наверное, очень тяжело — так жить. Всегда быть готовой к тому, что тебя раскроют. Всегда ждать.
Дверь кабинета снова открылась.
— Николаева, — сказала Нина Борисовна.
///////
Разговор с Викой был коротким. Это Адель потом узнала — уже вечером. Нина Борисовна спросила прямо, Вика ответила прямо: да, это правда. Нет, она не считает нужным это обсуждать. Нет, она не собирается ничего объяснять или оправдывать.
После Вики — Коля, который сказал «не знаю, не видел, шёл мимо» на все вопросы. После Коли — Макс, который был в кабинете дольше всех и вышел красный, с зажатыми в кулаки руками.
Когда все уже прошли, Нина Борисовна вышла в коридор. Она стояла перед ними и смотрела на них без торжества. С каким-то усталым выражением.
— Значит так, — сказала она. — Родителям каждого будет звонок. По поводу происшествия на крыше — это отдельный вопрос, который мы будем решать с директором. Соловьёв, с тебя объяснительная до завтра. — она сделала паузу. — И ещё одно. Шайбакова, Николаева — я попрошу вас остаться. Остальные свободны.
Макс встал. Посмотрел на Адель, задержавшись, и ушёл, не сказав больше ничего. Коля потянулся следом. Аня оглянулась:
— Адель...
— Всё нормально, Ань. Иди.
Нина Борисовна открыла дверь кабинета и кивнула на два стула напротив своего стола.
////////
В кабинете было тихо.
Нина Борисовна не садилась сразу. Она стояла у окна, смотрела на школьный двор — на голые деревья, на снег, который начинался и заканчивался, не решаясь идти по-настоящему, и молчала. Адель подумала, что она, наверное, сейчас выбирает слова (или угол атаки).
— Девочки, — подала голос, наконец, не поворачиваясь. — Я тридцать лет работаю в школе.
Она произнесла это как начало, за которым должно последовать что-то важное. Адель приготовилась.
— За тридцать лет, — продолжила Нина Борисовна, — Я видела всякое. Я не наивная женщина, я не думаю, что жизнь укладывается в один шаблон. — она повернулась. — Но я также знаю, что школа — это особое место. Здесь есть правила, есть порядок, есть родители, которые доверяют нам своих детей. И мой долг — не осуждать, но и не оставить без внимания то, что мне сообщили.
— Что вам сообщили? — спросила Вика.
— Что между вами есть отношения, которые выходят за рамки дружеских.
— Это верная информация, — сказала Вика.
Нина Борисовна слегка прикрыла глаза.
— Николаева, я понимаю твою позицию. Но тебе только восемнадцать лет. Ты ещё не до конца сформирована как личность. В этом возрасте многое кажется окончательным, а потом оказывается... иначе.
— Мне шёл тринадцатый год, когда я уже знала, — сказала Вика. — Что-то изменилось за это время?
— Ты не даёшь себе шанса...
— Нина Борисовна, — перебила Вика, хотя в её голосе была та же ровная вежливость. — С уважением. Это не вопрос шанса.
Завуч замолчала, посмотрела на Адель.
— Шайбакова, ты что скажешь?
Адель смотрела на стол: на стопку чужих протоколов, на ручку в подставке, на стакан с остывшим чаем. Она думала о том, что сказать — и не находила слов, которые не были бы ни ложью, ни лишним.
— То же самое, что Вика, — сказала\ наконец.
Нина Борисовна кивнула.
— Я позвоню вашим родителям. О причинах конфликта они должны знать — это часть протокола. — женщина взяла ручку. — И я попрошу нашего школьного психолога поговорить с вами. Это не наказание, а — поддержка.
Это прозвучало почти нейтрально. Почти.
— Она через пару минут подойдет.
В дверь постучали.
— Да, — откликнулась Нина Борисовна.
Дверь открылась. На пороге стоял Аркадий Михайлович — физрук. Он оглядел кабинет и, кажется, удивился, что там сидят ученики, — явно рассчитывал застать завуча одну.
— Нина Борисовна, прошу прощения. У меня срочно — Николаева нужна. — он помахал планшетом. — Районная олимпиада по физкультуре, отборочный тур через три дня, а у нас комплект не укомплектован, если Николаева не заявится сегодня — всё, снимают. Мне нужно её на тренировку прямо сейчас.
Нина Борисовна поджала губы.
— Аркадий Михайлович, мы сейчас заняты.
— Понимаю, но у нас сроки. Буквально сегодня до пяти. — физрук смотрел без извинений, с не терпящим возражений видом.
— Николаева нужна мне здесь, — сказала завуч.
— Нина Борисовна, — физрук перешёл на ту интонацию, которую взрослые используют, когда хотят решить вопрос без драмы. — Вы можете меня понять как человека. Три года работы. Девочка — единственная наша надежда в этом году в троеборье. Если я её не заявлю — нас вообще снимут с зачёта.
Молчание.
— Николаева, — сказала, наконец, Нина Борисовна. — Иди. Мы продолжим разговор позже.
Прежде чем встать, Вика повернулась к Адель, а уже после её кивка покинула помещение.
/////////
Кабинет стал тише. Снег за окном наконец решился и пошёл.
Нина Борисовна снова взяла ручку. Потом положила.
— Адель, — сказала она, и это был другой тон — не протокольный, а тот, который, наверное, означал: сейчас не для записи. — Я хочу поговорить с тобой честно. Как взрослый человек.
— Хорошо, — сказала Адель.
— Ты понимаешь, что с тобой происходит?
— Понимаю.
— И тебя это не... не тревожит?
Адель в упор.
— Что именно должно меня тревожить?
Нина Борисовна чуть смешалась.
— Ну... — она подбирала слова, видно было, что не хотела обидеть. — Это — сложные отношения. Непростые. Ты ещё молодая, ты можешь не понимать всех последствий...
В дверь снова постучали. Нина Борисовна вздохнула.
— Да.
Вошла Светлана Игоревна — школьный психолог. Молодая женщина лет тридцати с мягким лицом и папкой под мышкой. Она уже была в курсе — Нина Борисовна, видимо, успела позвонить между вызовами.
— Светлана Игоревна, — сказала завуч, — я просила вас поговорить с нашими ученицами. Одна, к сожалению, вышла — но вот...
— Здравствуй, — женщина улыбнулась Адель. — Меня зовут Светлана Игоревна. Ты не против, если мы немного поговорим?
— Против, — сказала Адель.
Психолог и завуч переглянулись.
— Адель, — сказала Нина Борисовна предупредительно.
— Я проверяю, насколько моё мнение учитывается.
— Это правильно — говорить честно, — кивнула Светлана Игоревна, как будто Адель только что произнесла что-то мудрое. Она села напротив, открыла папку, достала лист с чем-то напечатанным. — Адель, я здесь не для того, чтобы тебя осуждать. Мы с тобой просто поговорим.
— Хорошо.
— Скажи мне вот что. Как ты себя чувствуешь? В целом. Не сегодня — вообще.
— Нормально.
— Нормально — это...
— Это нормально, — повторила Адель. — Хорошо себя чувствую.
— А дома? Как отношения с мамой?
— Нормально.
— Есть что-то, что тебя беспокоит, давит, что хочется выговорить?
— Нет.
Светлана Игоревна терпеливо кивала. Она не торопилась. Делала какие-то пометки в своём листе.
— Адель, ты знаешь, — сказала она, — что в подростковом возрасте очень часто возникают сильные привязанности. К людям своего пола. Это называется по-разному — эмоциональная зависимость, интенсивная дружба...
— Мы встречаемся, — перебила Адель.
— Да, — Светлана Игоревна не потеряла ни секунды равновесия. — Ты так это называешь. И я слышу тебя. Но иногда то, что в семнадцать лет кажется нам очень серьёзным и определяющим, с возрастом...
Шайбакова слушала каждое слово, не перебивала, давала психологу говорить про подростковые привязанности, про путаницу чувств, про то, как важно не торопиться с выводами, про то, что такие вещи требуют времени и осмысления, про то, что её отношения с Викой — это, вероятно, очень сильная дружба, которая просто ищет себе форму.
Нина Борисовна тоже сказала несколько слов — про ответственность, про репутацию, про то, что в школьном сообществе подобные вещи создают трудности не только для самих девочек, но и для их окружения.
Адель слушала. И пока она слушала, внутри неё происходило что-то странное.
Они понимали правильно. Они просто... не принимали.
Это было то ощущение, которое Адель не умела назвать словами — ощущение, когда тебя видят совершенно чётко и при этом говорят: то, что мы видим, неправильно. Не потому, что мы ошибаемся в том, что видим, а потому, что само существование этого — ошибка.
Как будто кто-то смотрит на закат и говорит: этот цвет неправильный. Солнце не должно заходить оранжевым.
Адель сидела на стуле у окна, за которым темнело небо, и где-то там, за школой, был город, и в этом городе была жизнь, и в этой жизни была Вика, — и внутри у Адели было огромное, бездонное, спокойное отчаяние, похожее на очень глубокую воду.
Когда Нина Борисовна и Светлана Игоревна закончили, наступила тишина.
— Светлана Игоревна, — сказала Адель.
Психолог подняла голову.
— Я слушаю.
— Я понимаю, что вы хотите сделать хорошо. — Адель говорила с усталой ясностью, зная, что разговор не пойдёт туда, куда тебе нужно, но нельзя его остановить. — Вы хотите мне помочь. Я это вижу. Но то, что вы сейчас говорите — это не поможет. Потому что это не то, что со мной происходит.
— А что происходит?
— Я встречаюсь с человеком, который мне важен. Вот что.
Светлана Игоревна поджала губу, сделала пометку.
— Скажи мне вот что, — произнесла она. — Твоя мама знает?
— Пока нет.
— Как ты думаешь, как она отреагирует?
Адель не ответила.
— Адель, ты понимаешь, что это затронет её? Что ей будет сложно?
— Понимаю.
— И ты всё равно выбираешь это?
— Я не выбираю это, — сказала Адель. — Это просто то, что есть.
Светлана Игоревна чуть откинулась на спинку стула. В кабинете стало тихо. Снег за окном шёл плотнее.
— У вас есть ещё вопросы? — спросила Адель.
///////////
Байк стоял у крыльца с тонким слоем снега на сиденье, который Вика ещё не успела смахнуть.
Сама Вика стояла рядом и смотрела на дорогу.
Она обернулась, когда Адель вышла на крыльцо, — и что-то в её лице изменилось.
— Извини, — сказала Вика.
Адель спустилась со ступенек.
— За что?
— Что ушла. Что оставила тебя одну с ними.
— Тебя забрали.
— Я могла отказаться.
— Олимпиада.
— Плевать на олимпиаду, — выругалась Вика. — Не в этом дело.
Адель остановилась рядом с ней. Они стояли плечо к плечу и смотрели на след, который Адель оставила в снегу.
— Нормально всё было.
— Что они говорили?
— Стандартное. — Адель пожала плечом. — Что это пройдёт. Что в нашем возрасте всё кажется серьёзным. Что нам нужно подумать о последствиях.
Вика молчала.
— Ты слышала это раньше? — спросила Адель.
— Да, — сказала Николаева. — В прошлой школе. Слово в слово, почти.
— И что ты им отвечала?
— То же, что, наверное, ты. — Вика достала ключи от байка. — Поехали.
— Куда?
— Ко мне в гараж. Там тепло.
Адель смотрела на неё.
— Вика.
— Что?
— Ты в порядке?
Вика остановилась, крутя в руках ключи.
— Да, — сказала она.
— Честно?
Долгая пауза.
— Мне надоело, что это повторяется, — произнесла Вика тихо. — Каждый раз. Разные люди, разные слова, один и тот же смысл. Я привыкла, но это не значит, что мне это нравится.
Адель протянула руку и коснулась Викиного запястья.
Вика посмотрела на её руку. Потом на неё.
— Поехали, — повторила она.
////////////
В гараже Вика включила обогреватель, поставила чайник и всячески пыталась занять руки.
Адель наблюдала за этим с верстака. Вика усадила её на край — прямо туда, где неделю назад случился их безумный поцелуй. Достала из ящика с инструментами бутылёк перекиси водорода и кусок чистой марли. Уверенно приподняла подбородок Адель и начала аккуратно оттирать подсохшую кровь с её кожи. Перекись мелко зашипела, превращаясь в белую пену.
И именно в этот момент телефон в кармане Викиных брюк завибрировал, взрывая пространство резким звуком.
Николаева не шевельнулась. Её пальцы, прижимавшие пропитанную марлю к разбитой губе Адель, оставались пугающе неподвижными и точными. Перекись продолжала мелко, с тихим шипением испаряться на коже. Мобильник в правом кармане Викиных рабочих брюк заходился в бешеной непрекращающейся вибрации, с каждым новым толчком глухо ударяясь о ткань.
— Достань, — глухо, не отрывая взгляда от лица Адель, приказала Вика.— Из правого кармана. Вытащи и ткни на громкую.
Адель медленно опустила руку, нащупала плотный грубый карман Викиных штанов и пальцами выудила наружу вибрирующий кусок пластика. На экране, разрезая полумрак гаража ярким светом, кричало всего одно слово: «Мама».
Пальцы Адель едва заметно дрожали, но она послушно провела по сенсору и нажала на значок динамика, положив телефон прямо на холодный край металлического верстака между рожковыми ключами.
Сырой, пахнущий соляркой угол бокса мгновенно заполнил резкий женский голос.
— Ты опять взялась за старое, Виктория? — мать не кричала, но в её тоне сквозило такое брезгливое отвращение, что Адель невольно сжала пальцы на деревянной обшивке верстака. — Мало тебя из городской гимназии с позором выставили? Мало мы твою грязь перед инспекцией заминали? Ты снова позоришь семью, Николаева.
Вика слушала этот поток, не шевелясь. Её лицо не изменилось ни на йоту — абсолютно гладкое, белое, высеченное из камня. Ни один мускул под кожей не дрогнул, а пальцы, державшие марлю у подбородка Адель, оставались пугающе неподвижными. Для Вики этот крик из трубки был привычной, давно изученной фоновой войной. Она просто молча потянулась к экрану и без единого слова сбросила вызов, прерывая очередной крик матери на полуслове. Заблокировала телефон и опустила обратно в карман. Как будто ничего не произошло.
— Вик... — тихо позвала Адель, но Николаева лишь сильнее прижала марлю к её нижней губе.
— Сиди ровно, — бросила она. — Перекись ещё не подействовала.
И тут же, словно по закону цепной реакции, тишину гаража взорвал второй звонок. На этот раз лихорадочно вибрировал мобильник Адель, оставшийся в кармане штормовки.
Адель достала трубку, дрожащими пальцами нажала на ответ, и динамик сразу захрипел от истошного, срывающегося на панический визг крика.
— Собирай свои манатки и едь домой.
а когда следующая глава?