Вика таких любит
К пяти часам силы окончательно покинули Адель, и она начала совершать ошибки. Она падала три раза подряд, и каждое падение было болезненнее предыдущего.
Первый раз всё произошло классически глупо, по-дилетантски: Адель стояла на импровизированном старте, тяжело дыша через открытый визор шлема. Пальцы в перчатках онемели и потеряли чувствительность. Когда Вика коротко кивнула, давая отмашку, Адель слишком резко отпустила рычаг сцепления. Тяжелый мотоцикл рванул вперед, как ужаленный зверь, и Адель, не ожидавшая такой яростной отдачи, просто не удержала руль. Железо предсказуемо завалилось на бок, а она полетела следом, впечатавшись коленом в жесткий, шершавый бетон аэродрома.
— Твою мать! — взвыла девушка, растянувшись на плитах.
Вика оказалась рядом мгновенно. Она без суеты и вскриков присела на корточки, внимательно осматривая позу Адель.
— Больно? — спросила буднично.
— Нет, блин, приятно! Давно мечтала лицом камни пересчитать! — Адель рывком села, баюкая колено, которое уже начинало гореть адским огнем под джинсами. — Как ты сама-то думаешь, Николаева?
— Раз орешь — значит, не сломано, — Вика едва заметно усмехнулась. — Давай, поднимайся. Нечего тут рассиживаться, бетон холодный.
— Ты издеваешься? — Адель вскинула голову, глядя на неё с нескрываемой обидой. Весь её драйв и восторг от первых успехов испарились, оставив лишь саднящую рану и уязвленное самолюбие.
Вика стояла над ней, пока солнце било ей в спину, превращая силуэт в темное пятно с ореолом света вокруг шлема.
— Нет, — она спокойно протянула ладонь. — Вставай. Сначала поднимем байк, проверим подножку, а потом поедешь дальше.
— Я разложилась на ровном месте, едва не угробив твой мотоцикл, а ты стоишь и выдаешь инструкции, как ни в чем не бывало. Тебе на железку вообще наплевать? Или на меня?
Адель тяжело дышала, чувствуя, как к горлу подступает злой ком. Ей хотелось, чтобы ее отчитали, чтобы на нее наорали за неосторожность, или, наоборот, помогли дохромать до скамейки, но эта ледяная методичность Вики выбивала почву из-под ног.
— А что я, по-твоему, должна сделать? — Вика не убирала руку, продолжая смотреть прямо в глаза.— Дуть на коленку? Сказать, что всё это была плохая затея и нам пора ехать домой, пить какао? Ты упала, Адель. Это факт, физика, следствие ошибки. Падение — это не страшно. Страшно — это если ты сейчас останешься сидеть на асфальте и позволишь этому страху сожрать себя.
Адель замерла, глядя на эту протянутую руку, на спокойное лицо Вики, на её глаза, в которых светилась не жалость, а какая-то железобетонная уверенность в том, что Адель схватиться.
— Ты жестокая, — прошептала Шайбакова, всё же хватаясь за её пальцы.
— Я реалистка, — Вика одним мощным рывком дернула её вверх, помогая обрести опору на дрожащих ногах. — Ты сама полчаса назад говорила, что ничего не боишься. Вот и докажи.
Колено ныло, джинса на нем подозрительно потемнела, но кость была цела. Вика, не дожидаясь лишних слов, подошла к завалившемуся мотоциклу и, навалившись всем весом, технично подняла его, возвращая в вертикальное положение.
— Садись, — коротко бросила она, кивая на сиденье.
— Прямо сейчас? — Адель не поверила своим ушам.Ей казалось, что после такого унизительного кульбита им полагается хотя бы десятиминутный перерыв на перекур и осмотр ран.
— Именно сейчас, — тон не допускал возражений. — Если ты сейчас не оседлаешь его снова, этот страх пустит корни. Ты будешь вздрагивать от рыка мотора и бояться этого веса всю оставшуюся жизнь. Каждое падение, которое ты не перешагнула сразу, становится твоим потолком. Садись и заводи.
Адель сглотнула вязкий ком в горле и, превозмогая резкую вспышку боли в колене, снова оказалась в седле. Пальцы мелко, предательски дрожали, выбивая дробь по рычагам, а колено пульсировало тупой, выматывающей болью, но она упрямо, до хруста в суставах, выжала сцепление. Щелчок передачи — и мотоцикл послушно тронулся, разрезая сгущающийся воздух аэродрома.
Второй раз асфальт встретил её через полчаса, когда внимание притупилось от усталости. Адель затормозила слишком резко, переднее колесо предательски вильнуло, байк занесло, и через секунду она уже снова распласталась на бетоне.
— Больно? — раздался над головой спокойный голос Вики.
— Нет, я в экстазе. Оргазм ловлю, не видишь? — Шайбакова даже не шелохнулась. Она осталась лежать на спине, раскинув руки, и смотрела в равнодушное серое небо.
— Вставай, — Вика привычно протянула руку, загораживая собой небо.
— Не хочу. Оставь меня.
— Адель, — голос Вики стал тише, но от этого давления в нем только прибавилось. — Ты можешь лежать тут хоть до утра. Я подожду, мне торопиться некуда. Но знай: если ты не поднимешься сейчас, ты не поднимешься уже никогда.
— Да и плевать... — огрызнулась та, не открывая глаз.
— Нет, не плевать. Ты запомнишь этот проигрыш и каждый раз, когда увидишь мотоцикл или услышишь рев мотора, ты будешь чувствовать этот холодный асфальт лопатками. Этого хочешь? Быть той, кто сдался на полпути?
Адель резко открыла глаза. Вика стояла над ней монументальной тенью. В её взгляде был призыв, который заставил Адель сжать зубы так, что заломило челюсть.
— Не хочу, — выплюнула она и, проигнорировав протянутую ладонь, сама рванулась вверх.
Третье падение случилось в самом конце, когда они уже решили закругляться. Самое обидное — на ровном месте. Шайбакова просто потеряла равновесие при полной остановке, ноги подвели, и байк медленно завалился на бок, увлекая её за собой в пыль.
— Блядь... — выдохнула она, уткнувшись лбом в холодный металл руля прямо на земле. Сил злиться уже не осталось.
— Вставай, — Вика замерла в двух шагах, но на этот раз даже не шелохнулась, чтобы помочь. Её руки были демонстративно сложены на груди.
— Ты даже руку не подашь? — Адель подняла голову, глядя на неё снизу вверх с немым укором. — Тебе сложно?
— Не подам, — Николаева покачала головой. — Ты сама.
Адель долго смотрела на на уверенную, твердую позу человека, который точно знает, где проходит граница между поддержкой и медвежьей услугой.
Она перевернулась, уперлась ладонями в шершавые плиты, встала на четвереньки, а затем, пошатываясь, на ноги. Схватилась за руль, уперлась бедром в сиденье, как показывала Вика, и, издав нечленораздельный рык от натуги, рывком вернула мотоцикл в вертикальное положение. Поставила на подножку. Вытерла лоб тыльной стороной ладони, размазывая мазут и пот.
Адель снова села в седло, выжала сцепление и включила передачу.
— Поехали, — бросила она, не оборачиваясь, глядя только вперед, на бесконечную полосу, уходящую в темноту.
— Поехали, — тихо ответила Вика.
////
Они закончили только тогда, когда сумерки окончательно поглотили аэродром, превратив взлетную полосу в бесконечную серую реку. Адель осторожно сползла с мотоцикла, и как только её подошвы коснулись земли, по телу прошла крупная, неконтролируемая дрожь. Это был предел. Болело абсолютно всё: содранные колени пульсировали, предплечья одеревенели, спина превратилась в одну сплошную натянутую струну. Казалось, даже корни волос и зубы ныли от этого бесконечного напряжения и вибрации мотора.
— Ну как ощущения, герой? — спросила Вика, неслышно подойдя со стороны и протягивая ей остатки воды.
— Хреново, — честно выдохнула Адель, приваливаясь плечом к холодному бензобаку. Сил на то, чтобы держать лицо, больше не осталось. Она сделала жадный глоток, чувствуя, как влага возвращает её к реальности. — У меня ощущение, что меня пропустили через бетономешалку. Всё просто разваливается.
— Это нормально, — Вика понимающе кивнула, глядя на её дрожащие руки. — Твои мышцы сейчас в шоке, они никогда не работали в таком режиме. И предупреждаю сразу: завтра будет болеть ещё в три раза сильнее. Утром ты вряд ли сможешь самостоятельно почистить зубы.
— Ты меня сейчас так изощренно пугаешь или просто добиваешь, чтобы я точно не вернулась? — Адель попыталась усмехнуться, но хватило сил только на слабый вздох.
— Я тебя готовлю к реальности, — Вика на мгновение положила руку ей на плечо, это мимолетное скупое прикосновение подействовало лучше любого обезболивающего. Холодная дистанция, которую Николаева держала весь вечер, наконец дала трещину.— Но, если честно, ты большая молодец. Серьезно.
— Правда так считаешь? — Адель подняла на неё взгляд, ища в темноте подтверждение этим словам.
— Чистая правда, — Вика серьезно кивнула. — Смотри сама: ты сегодня разложилась трижды. Жестко, обидно, на глазах у человека, перед которым тебе явно хотелось выглядеть крутой. Другая бы уже вызвала такси и заблокировала мой номер, а ты каждый раз вставала. Поверь моему опыту, этот «встала» значит в сто крат больше, чем если бы ты просто идеально проехала круг с первой попытки. Технике я тебя научу, а вот характер либо есть, либо его нет. У тебя — есть.
— Многие не встают после первого раза? — спросила Адель, кутаясь в куртку.
— Многие даже не пробуют, — Вика сказала это, глядя куда-то вдаль. — Сидят в своих уютных мирах и рассуждают о том, как «было бы здорово». А ты влезла в это дерьмо по уши. И не бросила, когда стало по-настоящему больно.
Адель замолчала, впитывая эти слова. Она смотрела на темнеющую трассу, на тяжелый силуэт мотоцикла, на Вику, которая стояла совсем рядом. Внутри неё что-то окончательно изменилось. Какой-то важный пазл, который она искала всю жизнь, наконец-то со щелчком встал на свое место.
— Вика, — позвала она.
— Что?
— Завтра. Я завтра тоже хочу приехать.
— Адель, я не шучу, у тебя будет дикая крепатура, — напомнила Вика, прищурившись. — Ты едва сможешь ходить.
— Мне плевать, — Адель выдержала этот взгляд, не отведя глаз. В её зрачках, расширенных от адреналина и наступающей темноты, плясало столько первобытного упрямства и холодного огня, что Вика невольно замерла. — Я хочу снова. Я не остановлюсь, пока не почувствую ту свободу, о которой ты говорила.
Вика долго молчала, вглядываясь в лицо Адель, словно искала там признаки минутной слабости или позерства. Не нашла. Она медленно выдохнула, и облачко пара растаяло в холодном воздухе.
— Ладно, королева, — тихо, с непонятной нежностью сказала она. — Завтра тоже. Если, конечно, утром ты сможешь разогнуть спину и сползти с кровати без посторонней помощи.
— Спорим, что смогу? — Адель из последних сил выпрямилась, ловя равновесие.
— Посмотрим, — Вика усмехнулась, сбросила рюкзак на бетон и, покопавшись в недрах темной ткани, выудила помятую походную аптечку с эмблемой красного креста. Она методично разложила на сиденье байка бинт, пластиковый пузырек с антисептиком и ворох пластырей. — А теперь садись обратно и давай сюда свою боевую коленку. Будем приводить тебя в человеческий вид.
— Я сама, — Адель неловко потянулась к бинту, пытаясь перехватить инициативу. Ей было непривычно чувствовать себя слабой, нуждающейся в опеке.
— Сядь и не дёргайся, — Вика беззлобно, но твердо толкнула её обратно на бетонный блок. — Ты сейчас такой кокон намотаешь, что нога перестанет сгибаться. Сиди смирно, а то отрежу лишнее.
Адель подчинилась, чувствуя, как ледяной холод бетона мгновенно пробирается сквозь джинсы. Вика опустилась на корточки прямо перед ней. Когда она осторожно закатала штанину, Адель невольно поморщилась и отвернулась: колено выглядело скверно — ярко-красное, стесанное об асфальт, с мелкими вкраплениями серой пыли и сочащимися капельками крови.
— Жить будешь, — коротко бросила Вика, смачивая ватку антисептиком. — У каждого уважающего себя байкера такая коллекция шрамов. Это твой вступительный взнос.
Когда пропитанная вата коснулась открытой раны, Адель до хруста сжала челюсти. Вспышка боли была такой острой, что на мгновение перехватило дыхание, а пальцы непроизвольно впились в края бетонного блока. Она не издала ни звука, лишь кончик её носа покраснел, а на глазах выступила невольная влага.
— Терпи, казак, — негромко проговорила Вика, не поднимая головы. — Лучше сейчас один раз прочувствовать всё это, чем через неделю резать гнойник в хирургии.
Зелёнка жгла немилосердно, но странное дело — прохладные, уверенные пальцы Вики, которые придерживали её ногу, отвлекали сильнее боли. Вика действовала удивительно бережно, едва касаясь здоровой кожи, аккуратно отодвигая край денима, чтобы не занести инфекцию.
— Ты всегда так... аккуратно это делаешь? — спросила Адель, просто чтобы прервать звенящую тишину и не думать о жжении.
— Что именно? — Вика не поднимала головы, сосредоточенно накладывая первый слой бинта.
— Ну, бинтуешь. У тебя движения... как у медсестры в процедурном кабинете.
— Мать — медсестра, — Вика пожала плечами. — С детства натаскала. Я же вечно притаскивала домой то разбитые локти, то вывихи. Мотоцикл, велик, ролики — я перепробовала все способы убиться. Она всегда вздыхала и говорила, что я её «личный крест», который ей суждено нести до самой пенсии.
— Ты как-то говорила, что мать у тебя... ну, не самый понимающий человек, — Адель вспомнила их резкий разговор у гаражей, когда Вика в сердцах упомянула звонки из школы и слово «позор».
— Не самый, — согласилась Вика, туго затягивая узел на бинте. — Но бинтовать научила на совесть. И терпеть научила, это у неё лучше всего выходило. Всегда твердила: «Раз уж решила вести себя как мужик и лезть куда не просят — терпи как мужик. Не смей хныкать». Ну, я и терпела.
— Но ты не мужик, Вика, — возразила Адель, глядя на её склоненную голову.
— Я в курсе, — Вика наконец подняла взгляд, и их глаза встретились на опасном, критическом расстоянии. В полумраке аэродрома зрачки Вики казались огромными. — Просто я... я оказалась совсем не тем человеком, которого она мечтала вырастить. Не вписалась в её чертежи.
— А какого человека она хотела?
— Не знаю, — Вика резко отвела взгляд и вернулась к аптечке, поспешно убирая бинты. — Наверное, «нормальную». Ту, которая носит летящие платья, тратит часы на маникюр и приводит домой правильных мальчиков из хороших семей. А не ту, которая пропадает на заброшенных трассах, воняет бензином и превращает волосы в формальный ужас, чтобы хоть как-то отгородиться от этого её «идеала».
Она замолчала, и Адель увидела, как напряглась линия её челюсти.
— У тебя волосы свои, — негромко заметила Адель, разглядывая в полумраке иссиня-чёрные пряди Вики. В свете редких фонарей они казались отлитыми из вороненой стали.
— Свои, — Вика коротко кивнула, не отрываясь от бинта. — Только мать всё равно недовольна. Говорит, что с этой стрижкой я похожа на малолетнюю шпану из подворотни. Что позорю семью перед соседями. Что отец бы точно этого не одобрил. Что он бы...
Она резко замолчала, словно наткнулась на невидимую стену. Оборвала фразу на самом вздохе, и тишина аэродрома мгновенно стала тяжелой, давящей.
— Что отец бы? — шепотом спросила Адель, боясь спугнуть эту внезапную откровенность.
— Не важно, — Вика с силой затянула узел на бинте, отсекая лишний кусок ткани резким движением ножа. — Готово. Вставай, попробуй опереться на ногу.
— Вика, — Адель не шелохнулась, продолжая удерживать её взглядом. — Что бы он сказал?
Вика замерла на корточках. Она смотрела на свежий белый бинт на колене Адель, и её лицо в этот момент казалось пугающе спокойным.
— Сказал бы, что я молодец, — наконец глухо произнесла Вика. — Что я умею держать удар. Что не ною по пустякам. Что вхожу в повороты чище и техничнее, чем он сам в мои годы. Он бы... он бы гордился мной. Наверное.
— Почему «наверное»? — Адель нахмурилась, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой неуверенности в голосе Вики.
— Не знаю, — Вика рывком поднялась на ноги и принялась нервно отряхивать джинсы от пыли, избегая смотреть Адель в глаза. — Не спросить ведь.
Она замолчала, и Адель увидела, как под тонкой кожей на её виске забилась жилка. Вика стояла, развернувшись к ней вполоборота.
— Мать сделала всё, чтобы я забыла даже звук его смеха, — продолжила Вика чуть громче. — Она выкинула его вещи, стерла контакты его друзей, продала гараж... Она думала, что если уничтожить декорации, то и сценарий изменится. Что я стану «её» девочкой. Но она не учла, что папины гены прошиты в моем ДНК. И каждый раз, когда я завожу мотор, я будто... — она запнулась, подбирая слово, — будто слышу его голос. Но иногда мне кажется, что я это просто выдумала, чтобы не было так чертовски пусто внутри.
Она подняла глаза на Адель, и в них отразился весь холод этого заброшенного места.
— Она не меня ненавидит. Она ненавидит во мне его. И то, что я не хочу становиться её версией «идеальной жизни», для неё равносильно предательству.
Вика резко отвернулась и зашагала к мотоциклу, стремясь поскорее разорвать этот момент близости, однако Адель не могла просто остаться сидеть. Превозмогая пульсирующую боль в колене, она поднялась, пошатнулась, но устояла.
Сделав несколько неровных, тяжелых шагов, она нагнала Вику у самого байка и встала рядом, плечом к плечу.
— Знаешь, — произнесла Адель, глядя не на подругу, а вперед, на темный горизонт. — Моя мать тоже меня ненавиди, но по-другому. Она ненавидит во мне себя — ту, которой она так и не решилась стать. Она видит, как я расшибаю локти, как лезу в сомнительные авантюры, и это её бесит, потому что она всегда боялась даже выйти за порог своей зоны комфорта. Твоя мать боится прошлого, а моя — будущего.
Вика замерла, так и не донеся шлем до головы.
— Мы с тобой обе — ходячие разочарования для своих идеальных мам, Николаева, — Адель криво усмехнулась, чувствуя, как вечерний холод пробирается под воротник. — Но я уверена в одном: твой отец бы точно гордился.
— Да откуда тебе знать? — Вика вцепилась пальцами в руль так, что костяшки побелели.
— Потому что если он сам посадил тебя в седло, если он тратил часы, чтобы научить тебя всему, что знал, если он доверил тебе свой байк... значит, он видел в тебе ту силу, которую вижу я. Ему нравилось, кто ты есть, Вика. Иначе он бы просто не стал тратить на тебя время. Он видел в тебе искру, а не «правильную девочку» в накрахмаленном платье, которую так отчаянно пытается слепить из тебя мать.
Вика молчала. Она стояла, не шевелясь, уставившись на приборную панель, и Адель видела, как напряжены её плечи, как бешено ходит желвак на челюсти. Казалось, она из последних сил сдерживает внутри себя какой-то колоссальный взрыв.
— Ты черта с два о нём знаешь, — наконец выцедила Вика сквозь зубы.
— Кое-что знаю, — Адель сделала шаг еще ближе, сокращая дистанцию до минимума. — Он научил тебя ездить. Значит, он был не полным дебилом. Только наполовину — раз оставил тебя одну.
Вика вдруг коротко, надтреснуто усмехнулась.
— Ты бьешь ниже пояса, Адель. Жестоко, — тихо бросила она.
— Я просто реалистка, — в который раз напомнила Адель.
Вика медленно повернулась к ней. Её глаза были сухими и красными от ветра и усталости, но она не плакала. Она смотрела на Адель так пристально, словно заново изучала каждую черту её лица, пытаясь понять, как эта девчонка умудряется так легко взламывать её замки.
— Адель, — позвала она, и её голос вдруг дрогнул.
— Что? — Адель затаила дыхание. Она испугалась, что сейчас Вика произнесет что-то бесповоротное, что-то, что разрушит их хрупкое перемирие... или, наоборот, сделает его вечным.
— Ты... — Вика запнулась, судорожно сжала губы, подбирая слова.
— Я что? — выдохнула Адель.
— Ты просто невыносима, — в интонации вдруг прорезалось нечто невероятно тёплое. — Абсолютно невыносима, но я почему-то до сих пор тебя терплю. И, кажется, собираюсь терпеть дальше.
— Потому что я крутая, — Адель усмехнулась, чтобы скрыть, как у неё дрожат губы.
— Крутая она, — негромко проворчала Вика, а после с глухим стуком надела шлем, скрывая лицо за темным визором. — Собирай свои манатки, «крутая».
Адель смотрела на Вику, чувствовала боль в коленях, усталость во всём теле, и понимала, что это был лучший день в её жизни. И что она хочет, чтобы таких дней было много. Очень много.
///
Домой её отвёз Дима, который подъехал через полчаса, потому что Вика сказала, что сама она Адель не довезёт — темно, трасса плохая, а Адель после падений лучше не садиться на байк. Адель хотела спорить, но Вика посмотрела на неё так, что все слова застряли в горле.
— Не спорь, — припечатала Вика. — Ты устала. Я устала. Дима довезёт.
— Я не устала, — буркнула Адель.
— Устала, — Вика открыла дверцу машины. — Садись.
Адель подчинилась, буквально рухнув на мягкое сиденье. Контраст между жестким седлом мотоцикла и податливой обивкой кресла был настолько резким, что она едва не застонала. Тело мгновенно «поплыло»: ноги перестали слушаться, превратившись в вату, спина отозвалась ноющей, тягучей болью, а колено под свежим бинтом запульсировало в такт участившемуся сердцебиению.
Дима, привыкший к подобным сценам и суровому тону Вики, лишь мельком глянул в зеркало заднего вида. Он молча включил зажигание, и машина тронулась.
— Адель, — Николаева наклонилась к открытому окну. — Ты молодец. Правда.
— Я знаю, — Адель попыталась усмехнуться, но вышло криво.
— Завтра напишу, — Вика выпрямилась. — Отдыхай.
Машина тронулась, Адель смотрела в зеркало заднего вида, пока фигура Вики не растворилась в темноте.
— Вика редко звонит первой, — нарушил тишину Дима, не отрывая взгляда от дороги. — Обычно она просто уезжает, предоставляя людям самим решать, как они будут соскребать себя с асфальта.
— Она считает меня бестолковой, — отозвалась Адель, прислонившись лбом к прохладному стеклу. — Сказала, что я невыносима.
Дима негромко рассмеялся, что вызвало удивление у собеседницы.
— Это высшая форма признания в её системе координат, — парень на секунду отвел взгляд от дороги и повернулась к Шайбаковой. — Знаешь, Вика не тратит силы на тех, в ком нет стержня. Ей проще проигнорировать человека, чем тратить время на чтение нотаций или, тем более, на вызов подкрепления в моем лице. Если она настояла, чтобы я тебя забалтывал по дороге домой, значит, ты прошла её тест.
— Какой тест? На умение падать мордой в грязь? — Адель поморщилась, когда машина подпрыгнула на кочке, и колено отозвалось резким прострелом.
— На умение вставать. Падают-то все, но девять из десяти после такого, как у тебя сегодня, на следующий день находят тысячу причин, чтобы не подходить к гаражу. Голова болит, дела привалили, кошка рожает... А ты завтра придешь?
— Приду, — твердо ответила девушка.
— Ну, тогда готовься, — Дима снова усмехнулся, перестраиваясь в правый ряд. — Завтра она будет в два раза злее. Раз уж ты доказала, что не сахарная, она начнет тебя плавить по-настоящему.
— Нормально, — Адель откинулась на сиденье. — Переживу.
— Вика сказала, ты три раза разложилась.
— Четыре, — сухо поправила Адель, разглядывая свои сбитые костяшки. — Последний раз был самым дурацким, на полной остановке. Просто ноги не удержали.
— Четыре, — Дима понимающе кивнул, не отрывая взгляда от дороги. — Это нормально. Даже мало для первого выезда на трек. Я в свой первый раз десять раз упал.
— Правда? — Адель посмотрела на него с удивлением, ведь не ожидала, что Дима тоже катается на байке.
— Чистая правда, — Дима потянулся к панели и включил печку. Негромкий гул заполнил салон, и приятный тёплый воздух потянуло в ноги, понемногу унимая дрожь в коленях. — Вика тоже падала. О, она об этом никогда не рассказывает, держит марку «железной леди», но я-то помню. Видела у неё длинный шрам на левом предплечье? Это память от самого первого раза. Она тогда влетела в густые кусты шиповника на пустыре, потому что в панике перепутала газ и тормоз. Выпуталась вся в крови, злая как черт, но байк из колючек вытащила сама.
Адель замолчала, переваривая услышанное. Образ непогрешимой и недосягаемой Николаевой в её голове дал трещину, и сквозь неё проступил живой человек.
— И что? — Адель вдруг стало интересно.
— Ничего особенного, — парень пожал плечами. — Встала, отряхнулась, сплюнула кровь и села обратно в седло. Она вообще не умеет сдаваться — у неё в прошивке этой функции просто нет.
— Я заметила, — Шайбакова усмехнулась.
— Ты тоже не умеешь, — Дима сказал это просто, как факт. — Вика таких любит.
— Каких?
— Упрямых, — собеседник плавно свернул на трассу, и мощные фары выхватили из бездонной темноты серую, влажную ленту асфальта. — Тех, у кого в голове щелкает предохранитель, когда им говорят «нельзя» или «не сможешь». Которые не просто встают после падения, а делают это со злостью, будто асфальт им лично задолжал. Которые лезут в самое пекло именно тогда, когда их об этом не просят.
Дима на секунду замолчал, перестраиваясь в левый ряд, а потом чуть виновато улыбнулся своему отражению.
— Я сегодня больно разговорчивый, да? Извини, это моя черта характера. Если я говорю с кем-то один на один, в тишине салона, то из меня прям льется — не остановить. Наверное, дорога так действует. А вот в компании, при Вике или ребятах, всё меняется.
— Я понимаю, — тихо отозвалась Адель, чувствуя, как уютное тепло от печки окончательно расслабляет затекшие мышцы. — В толпе проще молчать.
Адель прижалась лбом к холодному стеклу, наблюдая, как рыжие пятна уличных фонарей ритмично накрывают салон и тут же убегают назад, в темноту шоссе. В голове набатом стучало то самое слово, которое Дима обронил так легко, словно оно было само собой разумеющимся.
Вика таких любит.
Он не сказал «уважает» за стойкость, не сказал «ценит» как ученицу и даже не «терпит» из вежливости. Он употребил именно это слово, которое в контексте колючей, закрытой на все замки Николаевой казалось инородным. Любит. От этого осознания по коже пробежали мурашки, не имеющие отношения к ночной прохладе.
— Дима, — позвала она тихим, севшим голосом.
— Да? — он отозвался мгновенно, не меняя положения рук на руле, но Адель почувствовала, как он весь превратился в слух.
— Ты... ты много знаешь о Вике? По-настоящему много?
— Много, — Дима не стал скромничать или разыгрывать ложную таинственность. — Мы давно дружим. Столько не живут, сколько мы с ней по гаражам и трассам ошиваемся. Я видел её всякой: и когда она побеждала, и когда зашивала куртку после очередного скользяка.
Адель замялась, кусая губу. Вопрос крутился на языке, жгучий и неуместный, но не задать его сейчас, в этой интимной тишине салона, было выше её сил.
— Она... она с кем-то встречалась раньше? — выпалила она и тут же замерла, боясь собственной дерзости.
Парень оторвал взгляд от дороги и посмотрел на Адель, повернув голову направо.
— Была одна, — наконец негромко сказал он, возвращаясь к управлению. — Еще в той, прошлой школе, до переезда. Звали Арина. Она училась в выпускном классе, когда Вика была мелкой совсем, в седьмом, что ли. Но завертелось всё серьезно уже позже. Они встречались почти год после того, как Арина выпустилась. Вика тогда жила этим — буквально летала, хоть и скрывала ото всех, как могла.
— И что случилось? — Адель казалось, что она сейчас прикасается к оголенному проводу, который когда-то чуть не убил Николаеву.
— Арина нашла хахаля, какого-то перспективного типа на машине, и уехала с ним в другой город. Без долгих прощаний, — Дима крепче сжал руль. — Просто вывалила Вике в лицо весь этот набор штампов: что у них нет будущего, что это «просто этап». Сказала, что Вике нужно взяться за ум и стать «нормальной», пока не поздно. Что она, видишь ли, желает ей добра и хочет, чтобы у Вики была «настоящая семья».
— Добра, — Адель недобро усмехнулась. — Классное добро.
— Вика после этого полгода ни с кем не общалась, — Дима говорил ровно, уже без горечи на языке. — Закрылась в гараже. Только с нами, парой проверенных ребят, перекидывалась парой слов. И с мотоциклом. Она тогда целыми днями возилась в мазуте, перебирая движок до последнего винтика.
Адель молчала. Она смотрела в окно, на темноту, и думала о том, что Вика сидела на подоконнике в школьном туалете, смотрела в стену и не отвечала на сообщения не потому, что ей было всё равно.
— Вика мне голову отвинтит, если узнает, что я язык распустил, — Дима криво усмехнулся, потирая переносицу. — Она свои секреты бережет похлеще, чем редкие запчасти.
— Тогда зачем рассказываешь?
— Потому что город маленький, а слухи — штука гнилая, — парень посерьезнел, и его голос стал жестче. — О Вике много чего болтают по углам. Кто-то приукрасит, кто-то переврет, кто-то вообще грязью обольет просто из зависти к её наглости. Я не хочу, чтобы ты однажды услышала какую-нибудь кривую сплетню от левых людей и сделала неправильные выводы. Уж лучше ты узнаешь правду от меня, без этой всей шелухи.
Он на мгновение отвел взгляд от дороги, заглядывая Адель в глаза.
— Я аргументирую это просто: знание техники безопасности спасает жизнь. В отношениях с Николаевой — то же самое. Если будешь знать, где у неё «болит», может, и не наступишь лишний раз на старую мозоль.
В салоне внезапно стало тесно.
— Дима, — обратилась вновь Адель. — Ты... ты знаешь про меня что-нибудь?
— Знаю что ты из золотой компании вашей захудалой школы. Что вы поспорили на неё.
Адель почувствовала, как кровь стремительно отливает от лица, оставляя после себя ледяную пустоту. Руки, лежавшие на коленях, задрожали, и она судорожно сцепила пальцы в замок, надеясь, что в темноте салона это не так заметно.
— Откуда? — выдавила она.
— Соболева рассказала, — Дима пожал плечами. — Ритка за Вику горой, ты же знаешь. Она переживает за неё. Хотела предупредить нас, чтобы мы присмотрели за Николаевой, пока она снова не вляпалась в какое-нибудь «добро».
Он на мгновение перевел взгляд на Адель, но в его глазах больше не было той мягкой иронии.
— Она всё ждала, когда ты проявишь себя. Когда ты либо сольешься, либо выкинешь какую-нибудь пакость. Но сейчас... сейчас даже Ритка в замешательстве. Ты слишком натурально расшибаешь колени для того, кто просто отрабатывает спор.
— И ты... ты не сказал Вике?
— Сами разнбретесь, — Дима плавно свернул во двор, заставленный машинами, и затормозил прямо у её подъезда. Двигатель продолжал мерно рокотать, заполняя паузу. — Я не лезу в её личную жизнь, пока она не начинает угрожать её безопасности.
Адель сидела, не в силах пошевелиться. В голове крутилась одна мысль: «Рита знает. Дима знает. А Вика? Вика знает?»
— Она в курсе?
— Не знаю, — Дима посмотрел на собеседницу, складывая руки на груди. —Лично я не говорил. Ритка, скорее всего, тоже прикусила язык. Она хоть и вспыльчивая, но не дура. Она боится, что Вика разозлится, а когда Николаева в ярости, она рушит всё вокруг себя, не разбирая, кто прав, а кто виноват. Ритка не хочет быть той, кто поднесет спичку к этому стогу сена.
— А ты? — Адель чувствовала, как её начинает колотить крупная, неуправляемая дрожь. Это был уже не холод ночи и не адреналиновый откат, а чистый, концентрированный страх разоблачения. — Ты-то чего боишься? Почему молчишь, если знаешь, что я... что всё это началось с вранья?
— Ничего не боюсь, — Дима спокойно пожал плечами. — Я просто думаю, что это не моё дело. Если ты дура, ты сама во всём разберёшься, когда наломаешь дров. Если нет — тоже найдёшь способ всё исправить.
Адель смотрела на него почти с мольбой, пытаясь найти в его облике хоть каплю презрения, которое сейчас ощущала к самой себе. Но Дима оставался пугающе нейтральным. Его спокойное лицо в тусклом свете приборной панели, нелепая вязаная шапка, сдвинутая на затылок, и глаза смотрели на неё без осуждения, без злости и без тени превосходства. Он не собирался быть её судьей.
— Я не дура, — выдохнула она, и в этом коротком утверждении было больше отчаянной попытки убедить саму себя, чем уверенности.
— Посмотрим, — Дима не стал спорить и нажал на кнопку разблокировки дверей..
Адель вылезла из машины, чувствуя, как ноги не слушаются, как колено ноет, как в голове гудит. Она хотела сказать что-то ещё, спросить, что ей делать, как быть, но Дима уже развернулся и уехал, оставив её одну у подъезда.
Она стояла, смотрела вслед исчезающим фарам, и чувствовала, как внутри всё переворачивается. В мире Николаевой, где честность была единственной валютой, Адель внезапно оказалась фальшивомонетчицей. Если Дима и Ритка в курсе, значит, тайна больше ей не принадлежит. Она стала часовой бомбой с запущенным механизмом. Рано или поздно Вика узнает. И тогда...
Адель зашла в подъезд, поднялась к себе, открыла дверь ключом, который вечно заедал, и вошла в квартиру. В коридоре горел свет, пахло чем-то жареным, и из кухни доносился голос матери.
— Адель, это ты?
— Я, — Адель скинула кроссовки, повесила куртку.
— Ты где была? — мать вышла в коридор, вытирая руки о полотенце. — Я звонила, ты не отвечала.
— Телефон разрядился, — соврала Адель. Она знала, что экран смартфона в кармане предательски светится уведомлениями, но сейчас это была её единственная баррикада.
Мать преградила ей дорогу, встав в узком проходе. Адель остановилась, внутренне закатив глаза ещё до того, как мать открыла рот. Она знала этот сценарий наизусть, слово в слово: бесконечный список претензий, упакованный в обертку материнской заботы. «Где была, с кем, почему так поздно, почему не предупредила, почему у меня нет покоя, почему ты такая неблагодарная, неужели я заслужила такое отношение».
— Разрядился, — повторила мать, и в её голосе появились те самые нотки — усталые, нервные, готовые в любой момент сорваться в истерику. — В одиннадцать ночи в центре города у девушки телефон разрядился именно тогда, когда мать сходит с ума от неизвестности. Как удобно, Адель. Просто поразительно, как техника всегда на твоей стороне, когда тебе нужно скрыться.
— Мам, мне семнадцать, — Адель скрестила руки на груди, невольно морщась от того, как натянулась кожа на содранных ладонях. Она старалась стоять прямо, чтобы не выдать дрожь в ногах и не захромать. — Я не обязана отчитываться за каждый свой шаг, будто мне пять и я потерялась в песочнице.
— Обязана, пока живёшь в моём доме и ешь мой хлеб! — голос матери мгновенно взлетел на октаву выше, заполнив тесный коридор колючим звоном. Адель увидела, как её пальцы судорожно сжали кухонное полотенце, сминая ткань в тугой жгут.— Я места себе не находила, я не спала, я обзвонила всех, кого могла достать! А ты...
— А я ничего не сделала криминального, — перебила Адель, чувствуя, как внутри закипает ответное раздражение, подогретое усталостью и болью. — Я гуляла. С подругой. Понимаешь?
— С какой ещё подругой? — женщина подалась вперёд, что означало: рациональные доводы закончились и сейчас начнётся настоящий, полномасштабный скандал с битьем посуды или долгими рыданиями о «неблагодарной дочери». — С этой? С Аней? Или ещё какая-то дрянь появилась, о которой я не знаю?
— А тебе какая разница? — Адель почувствовала, как внутри закипает раздражение.
— Мне какая разница? — мать засмеялась, но смех вышел нервным и истеричным. — Мне какая разница?! Ты моя дочь! Я за тебя головой отвечаю перед законом и Богом! А ты шляешься неизвестно где, в компании неизвестно кого, возвращаешься в неизвестно сколько, воняя как автопомойка!
— Не кричи, — Адель затравленно оглянулась на входную дверь, за которой жили любопытные соседи, готовые впитывать каждый звук их семейной драмы. — Пожалуйста, просто замолчи.
— Я буду кричать, если захочу! В своём доме я имею право на голос! — Мать сделала еще шаг вперёд, опасно сокращая дистанцию. Адель невольно отшатнулась и почувствовала характерный, чуть приторный запах вина, которое мать цедила по вечерам на кухне, надеясь, что дочь ничего не замечает за закрытой дверью. — Ты хоть представляешь, что со мной творится в этой пустоте, когда ты не берёшь трубку? Я думаю, что с тобой что-то случилось. Что тебя избили в подворотне, ограбили, убили... что ты лежишь где-нибудь в канаве!
— Фантазия у тебя богатая, — буркнула Адель.
— А у тебя совести нет! — женщина повысила голос, и он сорвался на визг. — Совести у тебя нет ни грамма, Адель! Ты эгоистка до мозга костей! Думаешь только о себе, о своих подозрительных гулянках, о своих новых подружках, которые превратят тебя в мусор...
— А ты думаешь только о себе! — Адель не выдержала. — О том, как ты устала, как тебе тяжело,о том, какой отец козел, что оставил нас в этой дыре, и какая я неблагодарная дрянь, раз не хочу разделять с тобой твой траур по неудавшейся жизни!
Она сделала шаг вперед.
— А кто виноват, мама? Кто виноват, что ты когда-то выбрала именно такого мужика? Кто виноват, что ты до сих пор, спустя столько лет, не можешь вытравить его из своей головы и живешь в этом склепе из старых обид? Ты не за меня боишься, ты боишься, что я стану на него похожа!
Мать замерла. Полотенце бесшумно шлепнулось на линолеум, оставшись лежать бесформенным белым комом у её ног. Лицо её в одну секунду стало мертвенно-бледным, будто из него выкачали всю кровь, оставив лишь серые тени под глазами и застывшую маску ужаса.
Она смотрела на Адель так, будто та только что ударила её наотмашь.
— Что ты сказала? — прошептала она. Её губы побелели и мелко дрожали, а в широко распахнутых глазах застыло выражение затравленного зверя, которому нанесли удар в самое незащищенное место.
Адель видела, что попала в точку. Тектонический разлом их отношений прошел прямо здесь, в узком коридоре, пропахшем вином и жареным луком. Она понимала: мать сейчас либо разрыдается, окончательно рассыпавшись на части, либо ударит её, пытаясь защитить свой хрупкий внутренний мир, но Шайбакова не могла остановиться. Плотину прорвало, и всё, что копилось годами под слоями вежливого молчания и фальшивого согласия, вырвалось наружу жгучим потоком.
— Ты слышала, — сказала Адель, чувствуя, как внутри поднимается что-то давно забытое. — Ты сама выбрала его. Сама. Никто не стоял над тобой с пистолетом у виска. А теперь ты превратила нашу жизнь в бесконечный сериал о своей боли. Ты ноешь уже который год, смакуя каждое воспоминание, как он тебя бросил, как он ушёл к этой... к этой...
— Не смей, — в глазах напротив стояли слёзы, но голос был твёрдым. — Не смей произносить её имя в этом доме.
— А какая разница? — Адель не отступила. — Её имя, его имя, твои слёзы, твоя истерика — всё это было и будет, потому что ты не можешь отпустить. Ты застряла в том дне, когда он ушёл, и сидишь там уже который год. А мне... мне надоело быть твоим козлом отпущения.
— Козлом отпущения? — мать засмеялась. — Это ты — козёл отпущения? А кто, по-твоему, работал, чтобы ты не голодала? Кто ночами не спал, когда ты болела? Кто тащил тебя на себе, когда он свалил?
— Я не просила тебя об этой жертве! — выкрикнула Адель, голос сорвался на хрип. В груди всё горело от несправедливости. — Но и ты не требуй от меня, чтобы я была вечно благодарной! Я не выбирала рождаться! Я не выбирала отца-козла и мать, которая...
Она запнулась. Мать смотрела на неё, и в её взгляде было что-то, чего Адель никогда раньше не видела.
— Мать, которая — что? — тихо спросила женщина. — Которая сошла с ума? Которая разрушила свою жизнь из-за мужика? Которая не смогла стать нормальной матерью?
Адель смотрела на неё и видела в её глазах не ненависть к дочери, а тотальное, выжигающее изнутри безумие. Это была точка невозврата, финал затянувшейся пьесы. Стены прихожей начали медленно сжиматься, подступая к самому горлу.
Она не стала отвечать. Слов больше не осталось, они обесценились перед лицом этой выпотрошенной женщины. Адель просто развернулась и, стараясь не задевать плечом стены, пошла в свою комнату.
Она закрыла дверь, не щелкая замком, и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как дерево передает вибрацию её собственного тела. Закрыла глаза, пытаясь вытеснить образ матери из памяти. В коридоре всё еще стояла тяжелая, ватная тишина. Адель слышала прерывистое, свистящее дыхание матери, её тихие, похожие на скулеж всхлипы. Мать наконец ушла на кухню, и вскоре оттуда донесся едва слышный звон стекла о край бокала.
Адель тяжело дошла до кровати и рухнула на неё, не раздеваясь. Пружины жалобно скрипнули, принимая её изломанное, избитое тело. Она уткнулась лицом в подушку, пытаясь заглушить в себе отголоски недавнего крика, и внезапно почувствовала, как её окутал знакомый викиной кофты. Но в ту же секунду в голове всплыли слова матери, и Адель с ужасом подумала, что в чём-то та была чертовски права. В их семье всё повторялось: женщины цеплялись за призраков, за запахи и чужие вещи, пытаясь заполнить ими дыры в собственной душе.
Она с трудом перевернулась на спину, шипя от того, как забинтованное колено обожгло острой болью. Адель уставилась в потолок, где в полумраке дрожали тени от проезжающих за окном машин, и прошептала в пустоту:
— Я не хочу быть такой, как ты.
Это было самое страшное признание, которое она когда-либо делала, потому что где-то глубоко внутри она уже чувствовала эти ростки: ту же глухую злость на весь мир, то же звенящее одиночество, ту же манеру застревать в прошлом, которое невозможно переписать.
Она бежала от матери к Вике, от платьев — к промасленным джинсам, но внутри оставалась той же испуганной девочкой, которая ищет спасения в ком-то другом. Она просто не хотела этого видеть, закрываясь от правды рёвом мотора и адреналином. Она боялась, что её страсть к байку — это не свобода, а просто ещё один способ сбежать в свой собственный «гараж», как сделала когда-то Вика, и как сделала мать, запершись в своей скорби.
Телефон пиликнул. Сообщение от Вики: «ты как? доехала?)»
Адель смотрела на эти три слова, и горячий ком, стоявший в горле весь вечер, наконец прорвался. Слезы наворачивались на глаза, размывая буквы в светящиеся пятна. Ей нестерпимо, до дрожи в пальцах, хотелось сорваться. Написать всё: «Мне плохо. Она сошла с ума. Я боюсь, что тоже схожу». Ей хотелось выплеснуть на Вику всю ту гниль, которая только что вылилась на неё в коридоре.
Но она замерла, вспомнив сухую, аскетичную манеру Николаевой. Вика не была психологом, она не умела нянчиться с чужими травмами — у неё своих хватало на целое кладбище.
Адель судорожно выдохнула, стерла невидимый крик о помощи и медленно, концентрируясь на каждом нажатии, набрала:
«Нормально, доехала. Спасибо за сегодня».
Вика ответила через минуту: «Спокойной ночи, королева. Выспись».
Адель отложила телефон, посмотрела на потолок, на котором всё ещё были звёзды, наклеенные в детстве, и подумала о том, что завтра будет тяжело. Мышцы скует свинцом, колено превратится в одну сплошную пульсирующую гематому, а мать, скорее всего, встретит утро каменным молчанием или новым витком истерики. Но внутри, под слоями физической боли, жило стальное, колючее «не брошу». Не потому, что она внезапно полюбила запах гари, а потому что если она бросит, Вика посмотрит на неё с разочарованием. А она не вынесет этого взгляда.
Она прикрыла веки, и перед глазами поплыли кадры: серый бетон, резкий наклон горизонта, рывок руля. Тело ныло, спина затекла так, будто по ней проехались катком, но на губах вопреки всему заиграла шальная улыбка. Это был лучший день. И завтра будет ещё один. Если она не испортит всё раньше.
А она испортит. Она знала это с той же неотвратимостью, с какой знала, что солнце завтра снова осветит щербатый бетон аэродрома. Правда о споре, о тех грязных деньгах, которые стояли на кону, о циничном расчёте, с которым она впервые подошла к Николаевой в школьном коридоре — эта правда никуда не делась. Она не растворилась в рёве мотора и не выветрилась на скорости. Она лежала на самом дне их едва зародившейся близости холодным, склизким камнем, обрастая илом лжи и выжидая своего часа.
И когда она всплывёт, Вика посмотрит на неё не с гордостью и не с уважением. Она посмотрит на неё с тем самым колючим презрением.
Адель перевернулась на бок, подтянула колени к груди и прошептала в темноту:
— Что же я наделала.
///
— Жень, ты вообще соображаешь? — Вика горько усмехнулась, качая головой. — Карьер за старым трактом? Там будут все. Весь «старый состав», отцовские дружки, которые теперь смотрят на меня как на живой памятник. Ты хочешь, чтобы я вышла туда и принимала соболезнования вперемешку с советами «продать байк от греха подальше»?
Она с силой швырнула замасленную ветошь на бетон. Пятно мазута расплылось по серой плите, как черная клякса.
— Нет, — отрезала она. — Я не поеду. Развлекайтесь сами со своими кострами и музыкой. У меня на выходные были другие планы — перебрать карбюратор. Это куда увлекательнее, чем слушать, какой классной девчонкой я была до того, как «сломалась».
Женя открыл было рот, чтобы выдать новую порцию аргументов, но Адель незаметно толкнула его локтем в бок, заставляя замолкнуть. Она видела, как Вику буквально передернуло от одной мысли об этой толпе.
— Слушай, — Адель сделала шаг к Вике, стараясь говорить максимально спокойно. — Женька, по-моему, зря давит. Нафиг эти гонки. Если там такой гадюшник с сочувствующими лицами, то выходить на старт — это просто подставляться под удар.
Вика подозрительно прищурилась, не ожидая такой быстрой смены курса.
— Но ведь выходные же, — продолжала Адель, засунув руки в карманы куртки. — Мы две недели тут пыль глотаем на этой взлетке. Давай поедем туда... просто так? Как зрители.
— Зрители? — Вика недоверчиво фыркнула. — Николаева в толпе зрителей?
— Да брось ты, — Адель подошла еще ближе. — Наденем обычные шмотки, затеряемся в толпе. Ты же говорила, что там будет масштаб, музыка, куча народа из других городов. Половина тебя вообще в лицо не знает. Посмотрим, как другие ездят. Покритикуем их технику. Поедим шашлыков у костра.
Вика замерла, прислушиваясь к гулу ветра. Идея затеряться в толпе, стать невидимкой на празднике, который она когда-то возглавляла, отозвалась в ней странным любопытством.
— Без участия? — хмуро уточнила она. — Никаких «попробуй кружок» или «покажи класс»?
— Вообще без этого, — подтвердила Адель. — Будем болеть за каких-нибудь аутсайдеров и смеяться над пафосными профи. Отдохнем от вечного напряжения.
Женя быстро закивал, сообразив, что Адель ведет какую-то свою тактическую игру.
— Клянусь! Я даже байк твой в кустах спрячу и ветками закидаю, чтоб никто не узнал.
Вика долго смотрела на свои руки, пытаясь оттереть въевшийся мазут. Напряжение в плечах начало медленно, по миллиметру, спадать. Она действительно устала воевать с призраками и устала прятаться здесь, где каждый ангар напоминал об отце.
— Ладно, — выдохнула девушка. — Поедем. Посмотрим на этот цирк со стороны, но если я увижу хоть одну жалостливую мину в свою сторону — мы уезжаем в ту же секунду.
Адель улыбнулась, чувствуя маленькую победу.
Тгк siatlante