Подстрахую
В субботу вечером Шайбакова получила сообщение: «Выезжаю завтра в час. Встречаемся на трассе за старым аэродромом».
В назначенный день девушка металась по комнате, собираясь в каком-то лихорадочном темпе. Она натянула привычные джинсы, самую плотную толстовку и куртку потолще — знала, что на открытом пространстве аэродрома ветер будет кусаться. Но когда её взгляд упал на ту самую кофту, которую Вика оставила ей тогда, сомнений не возникло. Адель надела её под куртку, глубоко наплевав, как это выглядит со стороны.
На трассу она приехала первой. Ветер гнал по бетону пыль и сухие листья, закручивая их в маленькие беспорядочные вихри у самых ног. Адель стояла у самого края полосы, глубоко засунув руки в карманы куртки и втянув голову в плечи. Она то и дело поглядывала на дорогу, прислушиваясь к каждому звуку, надеясь уловить в завывании ветра тот самый низкий, рокочущий звук мотора, который она теперь узнала бы из тысячи.
Вика подъехала через десять минут. Черный байк заложил крутой вираж и замер точно в метре от Адель, обдав её запахом разогретого металла и жженой резины.
— Выспалась? — вместо приветствия бросила Шайбакова, перекрывая стихающий гул.
— Нормально, — Вика слезла с мотоцикла. Она резким движением сняла шлем, и её волосы, примятые подкладкой, тут же растрепал порывистый ветер.
— Нормально, — передразнила Адель, подходя ближе. — Глаза красные, лицо серое. Ты вообще спала?
— Спала.
— Плохо, я вижу.
— Да, плохо, — не стала спорить Николаева. — Но спала.
— Это уже прогресс, — Адель кивнула. — Вчера ты вообще глаз не сомкнула, я видела.
Вика на секунду замерла, так и не донеся руку до крепления шлема. Она застыла, внимательно разглядывая Адель, словно видела её впервые после долгой разлуки. Взгляд медленно скользнул по раскрасневшимся от холода щекам, по упрямо вскинутому подбородку и, наконец, задержался на воротнике кофты, который предательски выбивался из-под куртки. Вика узнала свою вещь мгновенно — по характерному плетению нитей и по тому, как нелепо и в то же время уютно она сидела на Адель.
В уголках её губ наконец промелькнула слабая, призрачная усмешка.
— Ты слишком много на меня смотришь, — Вика прислонилась к байку, скрестив руки на груди
— А ты слишком мало смотришь на меня, — парировала Адель.
Николаева чуть прищурилась, и её взгляд снова медленно опустился к воротнику кофты.
— Значит, мало смотрю? — переспросила она, и в глазах наконец зажегся тот самый огонь, который Адель так отчаянно пыталась раздуть все эти дни. — И что прикажешь с этим делать, Адель?
Девушка сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до того самого предела, когда личное пространство перестает существовать, а чужое дыхание становится общим.
— Мало? — повторила она шепотом.
Вика медленно подняла руку и зацепила пальцами край воротника своей кофты, которую Адель надела под куртку. Она несильно потянула ткань на себя, вынуждая Адель податься еще ближе, вплотную.
— А ты не думала, — Вика склонилась к самому ее уху, так что кончики её растрепанных волос скользнули по щеке Адель, вызывая волну мурашек, — что я не смотрю, потому что боюсь не сдержаться?
Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как бешено заколотилось сердце Адель под слоями одежды.
— Четыре дня игнора, Адель... — Вика обдала ее шею горячим дыханием. — Это не потому, что ты мне не нужна. А потому, что я боялась, что если увижу тебя, то просто запру нас двоих в какой-нибудь комнате и не выпущу, пока ты не перестанешь на меня так смотреть.
Николаева отстранилась ровно настолько, чтобы снова заглянуть Адель в глаза. Она медленно перевела взгляд на губы девушки, задержалась на них на секунду дольше дозволенного, а потом снова посмотрела в глаза.
— Так что, — Вика выпустила воротник кофты, но руку не убрала, оставив ее лежать на плече компаньонки, — ты всё еще хочешь, чтобы я смотрела на тебя больше? Уверена, что вывезешь этот взгляд?
Адель стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Весь ее план «разозлить и вытащить из депрессии» только что разбился об эту внезапную атаку. Она ожидала грубости, молчания, даже слез, но не этого откровенно тяжелого флирта, от которого по спине бежали мурашки величиной с кулак.
Вика видела ее замешательство и, кажется, впервые за неделю искренне наслаждалась моментом.
— Ты чего молчишь? — спросила она. — Обычно ты такая разговорчивая. А тут — слова не вытянешь.
В голове была пустота, когда мыслей так много, что они сливаются в один сплошной гул, и ни одна не вылезает наружу целой.
— Ты... — начала Шайбакова и запнулась.
— Я — что? — Вика не отступала. Её рука всё ещё лежала на плече Адель, и та чувствовала каждую её точку соприкосновения с тканью кофты. — Ты хотела меня раззадорить?— девушка мимолетно усмехнулась. — Что ж, у тебя получилось. Я смотрю прямо на тебя и не отворачиваюсь. Теперь твой ход, королева.
Королева. Вика назвала королевой, но в её устах это слово звучало не как комплимент, а как насмешка.
Адель выпрямила спину.
— А ты уверена, что выдержишь мой ход, Вика? Ты только что призналась, что боишься не сдержаться. А я — нет. Я ничего не боюсь, помнишь?
Адель не дала Вике времени на очередную колкость. Она резко перехватила её свободную руку и сама закинула её себе на второе плечо, замыкая кольцо их близости. Теперь они стояли вплотную, сцепленные в этом навязанном объятии, и Вика волей-неволей чувствовала, как под её пальцами ходит ходуном плечо Адель от прерывистого дыхания.
— Ты хочешь знать, что я сделаю дальше? — прошептала Адель, и её голос вибрировал у самых губ Вики. — Я сделаю то, на что у тебя не хватило смелости в прошлый раз.
Николаева замерла, как натянутая до звона тетива, и только бешено колотящийся пульс на её шее выдавал, какой шторм бушует за этой маской спокойствия. Она во все глаза смотрела на приближающиеся пальцы Адель.
Секунды растянулись. Адель видела каждую искру в потемневших зрачках Вики, чувствовала кожей исходящий от неё жар. Кончики её пальцев уже почти коснулись скулы, зависнув в каком-то ничтожном миллиметре от запретной черты, когда вдруг Вика хрипло усмехнулась.
Она наклонила голову, ювелирным движением уводя щеку с траектории пальцев Адель.
— Адель, — обратилась она. — Ты что, собралась меня поцеловать?
Адель замерла. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось где-то в горле, мешая дышать.
— А что, если да? — спросила она. Голос прозвучал хрипло, но удивительно твердо для человека, у которого внутри всё дрожало от запредельного напряжения.
Вика смотрела на неё так долго, что Адель захотелось, чтобы бетонная плита под ногами просто треснула и поглотила её целиком.
Потом Вика сделала шаг назад.
— Знаешь, — сказала она, засовывая руки в карманы и глядя куда-то в сторону, — я, конечно, ценю твою инициативу, но есть одна проблема.
— Какая? — Адель напряглась.
—Я не сплю с «натуралками» — это вредно для здоровья и менталки. Слишком много соплей, самопознания и «ой, я запуталась» в финале. Я не хочу быть твоим экспериментальным полигоном.
Адель хотела возразить, но правда парализовала её. Она осознала пугающую вещь: у неё не было опыта, на который можно было бы опереться. Всё её прошлое было зоной полного равнодушия к людям.
Она никогда не искала близости, не задерживала взгляд на лицах прохожих и, честно говоря, даже не знала, каково это на вкус — «хотеть» кого-то. Это полное отсутствие интереса к окружающим она долгие годы принимала за особенность характера, за свою естественную холодность или самодостаточность. Она была уверена, что ей просто никто не нужен, пока Вика не ворвалась в её жизнь и не перевернула всё вверх дном, превратив её упорядоченный мир в хаос.
Теперь, оглядываясь назад, Адель видела лишь долгие годы эмоционального вакуума, который заполнился до краев только сейчас. И в этом новом мире была только одна константа.
— Ты не эксперимент, — выпалила Адель, чувствуя, как внутри всё кипит от внезапного откровения. — Ты...
— Кто? — перебила Вика — Кто я для тебя? Скажи же вслух.
Адель молчала. Тишина аэродрома внезапно стала оглушительной. Она смотрела на Вику — на её «обветренные», на жесткую складку между бровей — и понимала, что все заготовленные (если они вообще были) оправдания просто закончились. Все те книжные определения, классические сюжеты о любви и привязанности, которые она знала раньше, казались мелкими, картонными и совершенно никчемными по сравнению с тем диким ураганом, что сейчас выламывал ей ребра изнутри.
Она не знала, как назвать это чувство, в котором смешались страх потерять себя, слепое обожание, ярость от собственного бессилия и невыносимое желание просто коснуться руки Николаевой. Не знала, существует ли вообще в человеческом языке слово, способное описать, почему ей хочется стоять здесь, на пронизывающем холоде, рядом с человеком, который отталкивает её всеми возможными способами.
— Вот видишь, — Вика качнула головой, словно окончательно убедившись в своей правоте. — Ты не знаешь. Ты хочешь меня поцеловать, потому что я — запретный плод.
— Это не так! — Адель почувствовала, как голос срывается на крик.
— А как? — Вика смотрела в упор. — Скажи мне, объясни. Если это не каприз и не любопытство, то что? Почему ты хочешь поцеловать именно меня?
Адель открыла рот, пытаясь вытолкнуть хоть какой-то аргумент, закрыла его, снова открыла.
— Я не знаю, — наконец прошептала она. — Я правда не знаю, Вика. У меня нет для тебя красивого диагноза. Я просто... хочу и всё.
Вика молчала, пока в её глазах что-то менялось.
— Адель, ты знаешь, что такое карма?
Шайбакова замерла, сбитая с толку этой резкой сменой темы.
— Что? — переспросила она, чувствуя, как её запал стремительно сбивается.
— Карма, — повторила Вика, и её губы дрогнули в усмешке. — Закон причины и следствия в буддизме, индуизме, в некоторых других религиях. Говорят, что каждое наше действие возвращается к нам — как бумеранг, только летит он медленнее, а бьет в разы больнее.
— И что? — спросила Адель, отчаянно цепляясь за остатки самообладания. — Ты теперь в буддизм ударилась?
— Нет, — Вика усмехнулась. — Просто я заметила одну закономерность. Каждый раз, когда я позволяла себе поцеловать девушку, которая свято верит в свою гетеросексуальность, запускался один и тот же сценарий. С точностью до дня.
Вика сделала паузу, словно перелистывая в голове главы надоевшей книги.
— Через месяц эта девушка начинала меня избегать. Ещё через месяц она находила себе парня. А ещё через месяц я слышала от общих знакомых, что она «перебесилась» и «теперь всё нормально».
Она говорила это спокойно,но Адель видела, как напряжены её плечи, как она сжала челюсть, как её взгляд стал тяжелее.
Николаева сделала шаг в сторону, глядя куда-то вдаль, на серую линию горизонта, где небо сливалось с бетонными плитами.
— Мы всегда платим за то, что берем не по чину. Или за то, от чего отказываемся из трусости. И сейчас, глядя на тебя... я думаю, не мой ли это бумеранг прилетел мне прямо в висок.
Она снова перевела взгляд на Адель, и в этом взгляде теперь читалась странная, пугающая обреченность.
— Я не понимаю, — Адель — При чём здесь карма? Мы же говорим о нас. О том, что происходит прямо сейчас. Зачем всё усложнять?
Вика отступила на полшага, разрывая ту невидимую нить, что натянулась между ними секунду назад.
— При том, Адель, что ты — моя карма. Ты — напоминание о том, кем я никогда не стану, — Вика горько усмехнулась. — Говорят, если ты в прошлой жизни слишком много грешил, в этой тебе подсовывают искушение, которое ты не можешь себе позволить.
Адель замерла, наткнувшись на эту холодную, отстраненную метафору.
— Ты сейчас... сравниваешь меня с наказанием? — голос девушки дрогнул от обиды.
— Я сравниваю тебя с последствиями, — отрезала Вика, снова переводя на неё свой тяжелый взгляд.—Ты видишь поцелуй, а я вижу катастрофу. Я вижу, как через неделю ты проснёшься и ужаснёшься тому, что натворила. Как ты начнешь искать в себе изъяны и винить меня в том, что я «испортила» твою идеальную картинку. Ты хочешь мгновения, а я не хочу быть тем самым бумерангом, который сначала даст взлететь, а потом перебьет тебе хребет при возвращении.
Адель молчала. Она не знала, что сказать, потому что Вика говорила о ней, хоть и со своим подтекстом.
— Карма — это не про возмездие, Адель. Это про то, что ты не можешь взять то, что тебе не принадлежит, не разрушив при этом себя. Так что давай прекратим, пока бумеранг еще в полете.
Адель открыла рот, чтобы сказать что-то, но Вика не дала.
— Ты даже не знаешь, нравятся ли тебе девушки, — сказала она с горчинкой. — Ты вообще никогда не задавала себе этот вопрос, да? Ты просто живёшь, как живётся.
— Это не так, — выпалила Адель. — Ты не знаешь, что я чувствую.
— А ты знаешь?
Она замолчала. Ветер шевелил её волосы, и Адель вдруг заметила, что они стали длиннее, чем в прошлый раз. Или ей просто казалось.
— Так что, — Вика выдохнула, и в её голосе появилась лёгкость, которой не было секунду назад. — Давай так: ты научишься ездить на мотоцикле не как пассажир. А потом, может быть, я поверю, что ты хочешь именно меня, а не просто попробовать, каково это.
Адель смотрела на неё, чувствуя, как внутри всё переворачивается.
— А если я научусь, а ты всё равно не поверишь?
— Поверю, — Вика усмехнулась. — Но для этого тебе придётся действительно научиться. Не просто проехать по прямой, а почувствовать байк. Тогда я поверю, что ты умеешь доводить дело до конца, а не бросать игрушки, когда становится слишком сложно.
/////
Трасса за старым аэродромом встречала их тишиной. Бетонная полоса уходила вдаль, к горизонту, где серое небо сливалось с серым асфальтом. По краям торчали пожухлые кусты, ветер гнал по покрытию пыль и сухие листья, и единственным звуком был гул мотоцикла, который Вика только что заглушила.
Адель сидела сзади, обхватив Вику за талию, и не хотела слезать после одного проката. Ей нравилось тепло чужого тела сквозь куртку, вибрация двигателя, которая утихала, но всё ещё отдавалась в костях. Ей нравилось, что Вика не торопится, не говорит «слезай», просто сидит и смотрит вперёд, давая Адель лишнюю секунду. Или две. Или три.
— Слезай, — все-таки сказала Вика. — Нечего тут обниматься.
— Я не обнимаюсь, — Адель тут же разжала пальцы, чувствуя, как по коже пробежал холодок от потери контакта. Она неловко сползла с мотоцикла, едва не запутавшись в собственных ногах, и нервно одернула кофту, стараясь вернуть себе хотя бы подобие невозмутимости. — Это был чистый инстинкт самосохранения. Я держалась за безопасность, если ты не заметила.
— Ага, конечно, — Вика усмехнулась, стаскивая шлем и встряхивая головой, чтобы рассыпать по плечам волосы. — Безопасность, которая насквозь воняет бензином, жжеными покрышками и, скорее всего, не мылась дня три.
Адель замерла, недоверчиво вскинув бровь.
— Ты серьезно не мылась три дня? — в её голосе проскользнуло ироничное возмущение, хотя на самом деле ей было абсолютно всё равно — сейчас она готова была вдыхать этот запах бензина вечно.
— Шучу, — Вика небрежным жестом повесила шлем на зеркало и наконец посмотрела на Адель. В её взгляде на мгновение промелькнуло что-то мягкое, почти нежное. — Мылась вчера. Специально для тебя.
— Вот это я понимаю, сервис, — Адель стянула свой шлем, морщась от того, как кудри прилипли к взмокшему лбу. Она попыталась пригладить волосы, чувствуя, как щеки пылают — и явно не от ветра. — А то я уже испугалась, что у тебя в гараже вместе с байком живут первобытные привычки.
Вика хмыкнула, спрыгнула на землю и подошла ближе, заставляя Адель невольно затаить дыхание.
— Первобытные здесь только инстинкты, Адель. А привычки у меня исключительно полезные. Готова?
— К чему?
— Учиться, — Вика кивнула на тяжелую раму мотоцикла, которая в лучах заходящего солнца отливала холодным металлом. — Или ты приехала сюда в роли декоративного элемента? Просто на заднем сиденье кататься, прижавшись ко мне покрепче?
— А если и так? — Адель упрямо вздернула подбородок и демонстративно засунула руки в карманы куртки. — На заднем сиденье, знаешь ли, есть свои неоспоримые плюсы. Уютно, безопасно и не нужно ежесекундно думать о том, как не вписаться в ближайшее ограждение. Никакого напряжения, сплошной сервис.
— Трусиха, — сказала та, подначивая.
— Я не трусиха, — Адель резко вытащила руки из карманов, чувствуя, как азарт начинает перевешивать страх. — Я просто здраво оцениваю риски. Это называется «быть умной». Есть существенная разница.
— Умные хотя бы пробуют, — Вика подошла к байку вплотную и дважды похлопала ладонью по кожаному сиденью. — Хватит теорий, Адель. Садись спереди. Прямо сейчас.
Шайбакова сделала несколько неуверенных шагов и замерла рядом. Вблизи мотоцикл казался еще более огромным, тяжелым и откровенно опасным. Когда она сидела сзади, можно было спрятаться за спину Вики, довериться ей, просто держаться и смотреть по сторонам, а сейчас ей предлагали сесть за руль. Стать той, кто отвечает.
— Он тяжёлый, — сказала Адель.
— Тяжёлый, — без тени сомнения согласилась Вика, сложив руки на груди. — Семьсот фунтов чистого веса. Если он решит завалиться, ты его не удержишь одними мышцами.
— А если я упаду?
— Упадёшь, — подтвердила собеседница. — Все падают. Вопрос не в том, упадёшь ты или нет. Вопрос в том, встанешь ты после этого или нет.
— Ты просто мастер воодушевления, Николаева, — Адель горько усмехнулась, чувствуя, как внутри всё вибрирует от смеси страха и странного азарта.
— Я умею говорить правду, — Вика лишь равнодушно пожала плечами. — Тебе что, правда нужнее сладкая ложь? Хочешь, чтобы я расписала, как ты сейчас грациозно взлетишь над трассой, словно профессионал из гоночной лиги, и всё будет идеально с первой секунды?
— Не надо мне врать, — Адель снова перевела взгляд на мотоцикл, а затем на Вику, пытаясь найти в её лице хоть тень мягкости. — Просто... не пугай меня сильнее, чем я уже напугана.
— Я не пугаю, — Вика шагнула ближе. — Я просто хочу, чтобы ты осознала реальность. Это не компьютерная игра и не аттракцион в парке. Здесь настоящее железо, огнеопасный бензин и скорость, которая не прощает ошибок. Если ты облажаешься — будет больно. И я не стану обещать тебе лёгкой прогулки, потому что её не будет.
Адель замолчала на мгновение, переваривая эту жесткую честность.
— А что тогда ты будешь делать? — выдохнула она. — Что ты будешь говорить, когда у меня начнут дрожать руки?
— Я буду говорить, что я рядом, — Вика смотрела ей прямо в глаза. — Что если ты завалишься — я подниму и байк, и тебя. Что если ты испугаешься до смерти — я не выдавлю ни одной насмешки. А если в какой-то момент ты решишь, что это не твое и захочешь всё бросить — я не стану тебя уговаривать остаться. Это исключительно твой выбор, Адель. Твой риск. Я просто научу, если ты позволишь.
Адель смотрела на неё, чувствуя, как внутри что-то дребежит.
— Ладно, — выдохнула она, решительно хватаясь за холодный металл руля. — Научи меня.
Мотоцикл оказался в разы тяжелее, чем представлялось, когда она просто прижималась к спине Вики, доверяя ей свою жизнь. Стоило Адель перекинуть ногу и усеться на узкое кожаное сиденье, как она кожей ощутила всю мощь этого зверя. Тяжелое железо неприятно давило на внутреннюю сторону бёдер, а массивный руль, казалось, тянул плечи вниз, заставляя мышцы спины мгновенно окаменеть.
— Руки расслабь, — Вика стояла совсем рядом, а ее голос звучал на удивление ровно и профессионально, словно она инструктировала новичков по десять раз на дню. — Перестань вцепляться в грипсы мёртвой хваткой, ты же не на турнике. Байк — он как живой организм, он мгновенно считывает твоё напряжение. Если ты зажата, он тоже станет дубовым и неповоротливым.
— Он что, по-твоему, правда живой? — Адель попыталась разжать пальцы, но они словно превратились в чугунные и отказывались слушаться. Она чувствовала себя нелепо под этим внимательным взглядом.
— Для меня — да, — Вика улыбнулась. — Но сейчас не обо мне. Сядь ровно, задницу назад.
— Что? — Адель дёрнулась.
— Задницу, Адель, — невозмутимо повторила Вика, в её голосе всё-таки прорезалась знакомая ехидная усмешка. — Придвинься глубже в седло. Ты сейчас сидишь на самом краю, как на иголках. Если останешься в такой позе, при первом же мало-мальски серьезном повороте тебя просто вышвырнет из седла по законам центробежной силы. Ты этого хочешь?
— Я не слечу, — упрямо буркнула Адель. Она нехотя подчинилась, проскользив назад и чувствуя, как сиденье упирается в ягодицы.
— Слетишь, — Вика шагнула ближе, положила руки ей на бёдра и сдвинула её ещё дальше. — Вот так. Теперь ты в центре тяжести. Чувствуешь разницу?
Адель чувствовала. Чувствовала, как бёдра горят там, где Вика прикоснулась. Чувствовала, как её руки лежат на её талии, поправляя, усаживая, будто она делала это сотни раз. Чувствовала, как её дыхание касается её шеи.
— Чувствую, — с трудом выдавила Адель, пытаясь удержать голос, чтобы он не дрогнул и не выдал её с головой.
— Хорошо, — Вика так же внезапно убрала руки, оставив после себя лишь фантомное ощущение тепла. — Теперь ноги. Ступни на подножках, плотно. Носки смотрят вперёд, пятки прижаты к рычагам. Ты должна буквально врасти в него.
Адель послушно поставила ноги на узкие металлические выступы. Подножки показались ей донельзя неудобными — слишком короткими, слишком скользкими, совершенно ненадежными для того, чтобы доверить им свой вес.
— Они какие-то игрушечные, — пожаловалась она, стараясь отвлечься от бешеного стука собственного сердца. — Слишком маленькие.
— Они нормальные, стандартные, — Вика плавно присела на корточки прямо перед ней. Она без лишних слов обхватила щиколотки Адель, поправляя сначала левую ногу, выставляя её под нужным углом, а затем правую. — Не горбись, плечи вниз. Спина должна быть прямой, но не каменной. Запомни: мотоцикл — это продолжение твоего позвоночника. Если ты согнёшься от страха, он «согнётся» в управлении.
— Звучит слишком метафорично для груды железа, — Адель выпрямилась, чувствуя, как непривычно напрягаются мышцы поясницы и лопаток.
— Это буквально, — Вика резко встала, оказавшись сбоку, вплотную к плечу Адель.— Когда ты на скорости, грани между тобой и байком стираются. Вы — одно целое. Если ты внутри напряжена, он начнет дергаться на каждом стыке асфальта. Если ты спокойна, он будет плыть. Но если ты по-настоящему испугаешься и запаникуешь — он просто упадёт, потому что ты перестанешь его чувствовать.
— Давишь на психику? — Адель попыталась усмехнуться, но вышло криво.
— Предупреждаю, — Вика посмотрела ей в глаза. — Сразу расставим точки: я не собираюсь с тобой сюсюкаться или подтирать сопли. Это аэродром, а не курсы кройки и шитья. Если ты сделаешь что-то не так — я скажу об этом прямо. Если ты жестко накосячишь — я не буду подбирать слова. А если начнешь ныть и жаловаться на тяжелую судьбу — я просто велю тебе заткнуться и слезть. Идет?
— Я вообще-то не ною, — напомнила Адель, стараясь придать голосу твердости, которой внутри и в помине не было.
— Пока нет, — Вика мимолетно усмехнулась, оценив её колючий тон. — Ладно, отставить лирику, слушай сюда. Весь твой мир сейчас сосредоточен в правой руке. Вот эта ручка — это газ. Принцип простой: крутишь на себя — едешь, крутишь плавно — ускоряешься, крутишь резко — рвешь с места. Крутишь слишком резко — и привет, летишь кубарем в кювет вместе с этой грудой металла. Поняла механику?
— Поняла, — Адель рефлекторно сжала ручку до белизны в костяшках.
— Не сжимай, — Вика коснулась её запястья, заставила разжать пальцы. — Газ — это не спусковой крючок, это диалог. Ты договариваешься с мотоциклом, куда и как вы поедете. Если ты просто дёрнешь — он не поймёт.
— Ты серьёзно сейчас говоришь о диалоге с железкой? — Адель подняла бровь.
— Смертельно серьезно, — Вика даже не улыбнулась. Она наклонилась чуть ниже, так что их лица оказались на одном уровне. — Потому что в ту секунду, когда ты перестанешь его чувствовать и начнешь просто «управлять механизмом», он тебя убьет. Я не шучу и не пугаю ради красного словца. Мотоцикл не прощает невнимания. Либо ты слышишь его ритм, либо ты лежишь на асфальте.
Вика отпустила её руку, но осталась стоять в опасной близости, ожидая, пока смысл её слов окончательно осядет в голове Адель.
Адель замолчала.
— Сцепление, — Вика продолжила инструктаж, указывая на массивный рычаг слева. — Твоя левая рука теперь отвечает за жизнь мотора. Запоминай: выжимаешь до самого конца, до упора в грипсу. В этот момент ты разрываешь связь двигателя с колесом. Переключаешь передачу ногой, а потом — самое сложное — плавно, миллиметр за миллиметром, отпускаешь. Бросишь резко — мотор захлебнется и заглохнет, а ты дернешься вперед и в лучшем случае просто ударишься грудью о бак. Всё должно быть текучим, как вода. Поняла?
— Плавно, — как заклинание повторила Адель, хотя её ладонь уже начала подрагивать от напряжения.
— Тормоза — это твоя страховка, правая сторона тела. Рукой контролируешь переднее колесо, ногой — заднее. Работать ими нужно в тандеме, но с ювелирной осторожностью. Если в панике зажмешь только передний — инерция подбросит зад байка, и ты перелетишь через руль. Если придавишь только задний на скорости — тебя занесет, и ты пойдешь юзом по бетону. Поняла?
— Ничего я не поняла, — призналась Адель.
Вика с выдохом улыбнулась.
— Ничего страшного. С первого раза это кажется китайской грамотой, никто сразу не понимает. Я в свой первый раз вообще завалила байк, даже не заведя его. Мы будем учиться по шагам. Сейчас задача минимум — просто тронуться с места и не заглохнуть.
Она отошла на пару шагов, встала прямо перед мотоциклом, лицом к Адель, и крепко взялась за руль спереди, страхуя конструкцию своими руками.
— Слушай мой голос и не отвлекайся на приборы. Выжимай сцепление.
Адель с усилием нажала на рычаг. Левая рука, не привыкшая к таким нагрузкам, отозвалась мгновенной ноющей болью — пружина сцепления была тугой, мужской, совершенно не рассчитанной на неопыьные пальцы.
— До самого конца, — Вика пристально следила за каждым движением её кисти. — Сильнее, Адель. Не бойся, ты его не сломаешь, он из стали.
— Скорее я сломаюсь, — пропыхтела Адель, чувствуя, как сводит мышцы предплечья, но всё же выжала рычаг до упора, услышав характерный металлический клик.
— Теперь левой ногой включаешь первую передачу. Дави на лапку вниз. Один четкий щелчок. Почувствуй его подошвой.
Адель нащупала носком ботинка рычаг и надавила. Глухой, металлический щелчок отозвался во всём корпусе байка, и тот ощутимо вздрогнул. Адель инстинктивно вцепилась в руль, но, помня наставления, не разжала левую руку, удерживая сцепление.
— Молодец, поймала, — Вика одобрительно кивнула, не сводя глаз с её пальцев. — Теперь начинается магия. Медленно, по миллиметру отпускаешь левую руку. Очень плавно, Адель. И одновременно чуть-чуть, едва заметно, даешь газа правой. Слушай двигатель: как только обороты начнут падать, он попросит свободы. Не бойся его силы.
Адель затаила дыхание и начала медленно разжимать пальцы. Мотоцикл напружинился, издал натужный звук, похожий на кашель курильщика, резко дернулся вперед и... заглох.
— Твою мать, — выдохнула Адель.
— Слишком резко бросила в конце, испугалась рывка, — Вика ни капли не выглядела расстроенной, в её голосе слышалось спокойное терпение профессионала. — Это нормально. Давай еще раз: зажигание, сцепление, передача. Теперь забудь про страх. Почувствуй, как он начинает тебя тянуть, как натягивается невидимая струна. Мотоцикл сам подскажет момент, когда его нужно отпустить на волю.
— Он подскажет, конечно, — Адель нервно усмехнулась, потными ладонями перехватывая руль. — Мы же с ним в тесном психологическом контакте.
— Просто слушай его, — Вика сказала это неожиданно серьезно, почти интимно. — Не думай головой, чувствуй телом.
Адель глубоко выдохнула, стараясь выгнать из мыслей всё, кроме этой стальной махины между ног. Снова выжала тугой рычаг, включила первую. Начала отпускать — медленнее, чем в прошлый раз, буквально по волоску. Мотоцикл задрожал, мелко завибрировал, подался вперед... и не заглох. Он мягко, но уверенно покатился по бетонным плитам.
— Еду... — прошептала Адель, боясь спугнуть этот момент. Глаза расширились от восторга. — Вика, я еду! Сама!
— Молодец, — Вика шла быстрым шагом рядом, на всякий случай придерживая край руля, но в её голосе отчетливо слышалось неприкрытое удовольствие. Она улыбалась — открыто и гордо. — А теперь урок самообладания. Сцепление обратно в пол. И плавно зажимай тормоз.
— Не хочу тормозить, — Адель чувствовала, как на лице сама собой расплывается широкая, детская улыбка. Ветер бил в лицо, и это ощущение контроля над мощью под собой пьянило сильнее любого вина. — Я хочу ехать дальше. Хочу прибавить!
— Затормозишь — поедешь дальше, — Вика усмехнулась. — Давай.
Адель послушно выжала сцепление, следом мягко прижала тормоз. Мотоцикл послушно замер. Она затаила дыхание, ожидая, что тяжелая махина вот-вот завалится, но нет — она удержала равновесие. Просто стояла посреди взлетной полосы, чувствуя, как между коленей всё еще настойчиво вибрирует живое тепло двигателя, как колючий ветер треплет выбившиеся из-под шлема пряди, а сердце колотится где-то в самом горле, мешая говорить.
— Я ехала... — выдохнула она, оборачиваясь к Вике. В этом шепоте было столько детского восторга, что на мгновение Адель показалась себе совершенно другим человеком.
— Ехала, — коротким кивком подтвердила Вика.
— Сама. Без твоих рук на руле.
— Абсолютно сама, — Вика смотрела на неё, и в глубине её обычно холодных глаз вспыхнула неприкрытая гордость.
— Ещё раз, — решительно потребовала Адель. — Я хочу еще раз.
////
Следующие три часа превратились в бесконечный цикл из рывков, остановок и запаха жженого сцепления. Адель упрямо училась трогаться, ловить тот самый неуловимый момент «подхвата», тормозить без рывков и проезжать хотя бы сотню метров по прямой. Мотоцикл глох раз двадцать, если не больше. Каждый раз, когда мотор с предсмертным хрипом замолкал, Адель взрывалась: она яростно материлась, проклиная капризное железо, саму себя и эту бесконечную бетонную трассу, которая вдруг начала казаться ей предательски неровной, хотя на деле была идеально гладкой.
— Да почему он, черт возьми, меня не слушается?! — Адель в сердцах ударила ладонью по бензобаку, когда байк в очередной раз дернулся и заглох прямо на середине пути.
— Потому что ты на взводе, — буднично отозвалась Вика, наблюдая за ней со стороны.
— Я не на взводе! Я абсолютно спокойна! — выкрикнула Адель, хотя её дрожащие пальцы говорили об обратном.
Вика молча подошла ближе. Её присутствие всегда действовало как заземление. Она положила тяжелую, теплую ладонь на плечо Адель, слегка сжав его, заставляя ту хоть немного расслабиться.
— Ты сжата, как перетянутая пружина, Адель. Твои плечи у ушей, пальцы побелели. Ты не ведешь этот мотоцикл, ты воюешь с ним за каждый сантиметр. Пытаешься подчинить его силой, которой у тебя нет. Не надо воевать. С ним нужно договариваться.
— Да как?! — Адель чувствовала, как горячая волна злости и бессилия поднимается к глазам. — Как можно договариваться с куском металла, который просто издевается надо мной?
— А ты не с металлом договариваешься, — Вика медленно убрала руку, но продолжала стоять так близко, что Адель чувствовала её запах. — Ты с собой договорись. Перестань ждать подвоха. Байк — это твой резонатор, он буквально транслирует твой страх. Когда ты боишься, твои движения становятся дергаными и резкими. Мотоцикл теряет равновесие из-за твоей суеты. А когда он теряет равновесие — ты падаешь. Математика проста, здесь нет магии.
— Легко тебе философствовать, — буркнула Адель, опуская голову. — Ты родилась с этим рулем в руках. Ты всё умеешь.
— Я не умела, — голос Вики вдруг стал очень тихим, лишенным всякого превосходства. — Я училась точно так же. И падала лицом в асфальт. И сдирала кожу с коленей так, что шрамы остались до сих пор. И плакала от ярости в шлем, чтобы никто не видел. Сотни раз хотела всё бросить, но не бросила.
— Почему? — спросила Адель.
— Потому что, — Вика замолчала на мгновение, подбирая слова, и в её глазах промелькнуло что-то глубокое, личное, чего Адель раньше не удавалось прочитать за колючим взглядом. — Потому что, когда я еду, мир схлопывается до одной точки. Я не думаю ни о чём: ни об идиотских правилах в школе, ни об атмосфере дома, ни о том, какой кошмар ждет меня завтра. Есть только дорога, рык мотора и сопротивление ветра. Это... свобода, Адель. Настоящая. Та, которую нельзя купить или выпросить. Это момент, когда ты кожей чувствуешь, что всё в этой чертовой вселенной зависит только от тебя. От твердости твоих рук, от ясности твоей головы и от того, насколько ты умеешь сохранять покой, когда под тобой сотни лошадиных сил.
Адель молчала, боясь нарушить эту внезапную тишину. Она никогда не смотрела на мотоцикл с этой стороны. Для неё это всегда было просто грудой опасного, тяжелого и совершенно непонятного железа, атрибутом чужого, пугающего мира. Но сейчас, глядя на лицо Вики — непривычно открытое, живое, лишенное защитных масок и привычного сарказма, — она вдруг осознала: байк для Николаевой не был транспортом. Это был её способ дышать. Её единственный способ быть собой в мире, который постоянно пытался её переделать.
— Ладно, — выдохнула Адель, чувствуя, как внутри разгорается упрямое желание прикоснуться к этой свободе. — Давай ещё раз. Я не уйду отсюда, пока не проеду нормально.
////
К четырём часам дня солнце начало медленно клониться к горизонту, окрашивая бетон аэродрома в медовые тона. К этому моменту Адель уже вполне уверенно могла проехать по прямой метров триста, ни разу не заглохнув и даже не вильнув рулем. Она даже рискнула переключиться на вторую передачу — правда, делала это с таким сосредоточенным и бледным лицом, будто в этот момент разминировала атомную бомбу в центре города.
— Неплохо, — коротко бросила Вика, когда Адель наконец остановилась, заглушила двигатель и буквально сползла с мотоцикла на ватных, мелко дрожащих ногах.
— Неплохо?! — Адель стащила шлем, чувствуя, как взмокшие от пота кудри намертво прилипли ко лбу и вискам. Она тяжело дышала, а ладони всё еще горели от напряжения. — Я три часа сражалась с этим чудовищем, вымоталась так, будто разгрузила вагон угля, и всё, что я заслужила — это сухое «неплохо»?
— А ты на что рассчитывала? Что я выпишу тебе кубок и объявлю королевой мотогонок? — Вика усмехнулась, в её глазах плясали озорные искорки. Она протянула Адель бутылку воды, которая в этот момент показалась той самой ценной вещью на свете. — Ты всего лишь научилась не заваливаться на бок при старте. Для первого дня это колоссальный прогресс, поверь.
— Умеешь ты утешить, — Адель жадно припала к бутылке. Ледяная вода обожгла пересохшее, саднившее от пыли горло, возвращая её к жизни. Она посмотрела на свои руки — они всё еще подрагивали, но это была приятная дрожь. Дрожь человека, который только что одержал свою первую маленькую победу над собственным страхом.
— Ты молодец, Адель, — Вика вдруг сказала это без капли иронии, подходя ближе и забирая пустую бутылку. — Мало кто дотягивает до конца первого часа. Большинство бросает, как только байк глохнет в пятый раз.
— Пойдём, — Вика кивнула на массивный бетонный блок, обросший по краям сухой травой — когда-то он явно был частью фундамента аэродромной постройки. — Перекур. Тебе нужно выдохнуть, а то у тебя взгляд как у кролика перед удавом.
Они тяжело опустились на холодный шершавый бетон. В ту же секунду Адель накрыло: она почувствовала, как предательски задрожали колени, как свинцовой болью отозвались предплечья и как противно ноет поясница. Она и представить не могла, что управление мотоциклом — это такой изматывающий физический труд, требующий работы каждой мышцы, о существовании которых она раньше и не подозревала.
— Спеклась? — беззлобно спросила Вика, скручивая пробку со своей бутылки. — Вид у тебя такой, будто ты этот байк на себе три километра тащила.
— Не-а, — предсказуемо соврала Адель, стараясь дышать ровнее, хотя грудную клетку всё еще сдавливало от пережитого напряжения.
— Врёшь и не краснеешь, — Вика усмехнулась, покосившись на её кисти. — Руки-то ходят ходуном. Смотреть больно.
— Это адреналин, — Адель поспешно спрятала ладони в карманы куртки, надеясь, что Вика не заметит, как пальцы судорожно сжимаются в кулаки.
— Это банальная усталость, — Вика не стала спорить, лишь сделала долгий глоток воды. — Но это нормально. Мышцы в шоке, мозг в панике. Со временем привыкнешь, тело само начнет понимать, где расслабиться, а где поднажать.
— Со временем, — эхом повторила Адель.
Это простое словосочетание вдруг подействовало на неё лучше любого комплимента, согревая где-то глубоко внутри. В этой фразе она услышала неявное обещание: Вика говорит о будущем. О том, что это не разовая акция, не минутный каприз. Значит, они будут здесь снова. И завтра, и через неделю.
— А ты как хотела? — Вика повернула голову, внимательно изучая её профиль. — Думала, за один вечер станешь легендой трека? На это уходят месяцы кропотливой работы, Адель. А годы — если хочешь кататься как профи, чувствуя каждый винтик. Чтобы просто уверенно ездить по городу и не вжимать голову в плечи — ну, может, пара месяцев активной практики. Это при условии, что ты не сбежишь после первого же синяка.
— Я не брошу, — твердо сказала Адель, глядя прямо перед собой на серую полосу бетона. — Я доведу это до конца.
— Посмотрим, — Вика не стала спорить, но в её голосе уже не было прежнего скепсиса.
Они сидели вдвоем на обломке прошлого, глядя на пустую, выбеленную временем трассу. Ветер лениво гнал по асфальту сухие листья и мелкий мусор, создавая шорох. Адель чувствовала, как приятная истома разливается по телу, сменяя острую боль, но вместе с ней пришло и нечто совершенно новое. Гордость. Совсем не та гордость, которую она испытывала в школе за социальный статус. Это было глубокое, личное чувство: она сделала это. Не струсила перед рычащим монстром. Слушала, впитывала и, черт возьми, ехала сама.
— Вика, — негромко позвала она, нарушая тишину.
— М? — Вика обернулась, её лицо в мягком свете заката казалось беззащитным.
— Те девушки... про которых ты говорила. Которые «перебесились», — Адель сглотнула, чувствуя, как сердце снова ускоряет бег. — Среди них была та, из-за которой тебе до сих пор так больно об этом вспоминать?
Воздух между ними будто мгновенно застыл. Вика не вздрогнула, не отвела глаз, но Адель заметила, как её пальцы сильнее сжали пластик бутылки, так что тот жалобно хрустнул.
— Была, — наконец выдохнула Вика. Голос её звучал глухо, как будто она выталкивала это слово из самой глубины легких. — Была одна студентка, старше на пять лет. Она не просто «нашла парня». Она пригласила меня на свадьбу через полгода после того, как мы... как всё закончилось. Сказала, что я была её «лучшим приключением», но теперь пришло время взрослеть.
Вика горько усмехнулась и посмотрела на свои руки, перепачканные в масле и дорожной пыли.
— Взрослеть, понимаешь? Будто то, что было у нас — это детская площадка, а её жизнь с каким-то менеджером из автосалона — это настоящая реальность. Она стерла меня из своей памяти, как неудачный дубль в кино. А я... я до сих пор чувствую вкус её духов, когда проезжаю мимо того места, где мы прощались.
Адель почувствовала, как внутри всё сжимается от этой чужой, застарелой боли. Ей захотелось коснуться руки Вики, накрыть её своей, но она не посмела.
— Поэтому ты так боишься? — тихо спросила она. — Поэтому ты ждешь, что я тоже однажды «повзрослею»?
Вика резко повернула голову, и в её глазах блеснул опасный, лихорадочный огонек.
— Я не боюсь, Адель. Я просто не хочу снова быть чьим-то «приключением». Я не аттракцион, на котором можно покататься, чтобы почувствовать себя живой, а потом уйти домой к теплому ужину и правильным родителям.
Она встала с бетонного блока, рывком, словно ей внезапно стало тесно в этой тишине.
— Поехали. Тебе пора домой. Пока твоя «настоящая жизнь» не начала задавать вопросы, где ты пропадала столько часов.
— Спасибо тебе.
— За что? — Вика повернулась к ней.
— За то, что не смеялась, когда я глохла на каждом метре. За то, что не сказала, что я безнадёжна, когда я начала психовать. За то, что просто... была рядом, — Адель замялась, подбирая слова. — Без всех этих твоих колючек.
Вика смотрела на неё долго. Адель почудилось, что Вика вот-вот скажет что-то по-настоящему важное, что-то, что изменит правила их странной игры.
— Адель, — наконец произнесла Вика, и её голос стал непривычно мягким,. — Ты не безнадёжна. Ты просто учишься, а это всегда больно и неуклюже. И у тебя получается. Правда.
— Правда? — Адель едва не задохнулась от неожиданности. Она ждала подвоха, едкого комментария или очередной теории о карме, но только не этого.
— Правда, — Вика серьезно кивнула. — У тебя хорошие руки. Ты не пытаешься переломить руль, ты начинаешь его слышать. Чувствуешь мотоцикл, а не просто борешься с весом. И главное — ты не боишься скорости, когда она приходит. Остальное — просто дело наката и времени.
Адель сидела на блоке, чувствуя, как щёки вспыхнули жарче, чем от самого сильного ветра. Она совершенно не привыкла к таким не дежурным комплиментам.
— Ладно, — выдохнула она, отчаянно пытаясь скрыть смущение за маской деловитости. — Раз у меня «хорошие руки», давай сделаем еще круг. Или три.
— Устала же, — Вика скептически вскинула бровь, оценивая то, как Адель пытается незаметно размять затекшие пальцы.
— Я ничего не боюсь, — Адель рывком встала, хотя ноги на мгновение дрогнули, грозя подвести свою хозяйку.
— Упрямая как черт, — Вика усмехнулась. — Ладно., еще полчаса максимум, но потом сразу домой. Если ты свалишься от усталости прямо на ходу, мне потом придется объяснять твоим родителям.
— Я не упаду, — Адель уже увереннее зашагала к мотоциклу, чувствуя, как второе дыхание открывается где-то глубоко в легких.
— Упадёшь, — Вика пошла следом, привычно застегивая куртку. — Рано или поздно все падают, но сегодня я тебя подстрахую.