Просто мне не врёшь
Николаева отстранилась.
Она сделала шаг назад, и холодный ночной воздух ворвался между ними, заставляя Адель вздрогнуть.
— Пойдём, — сказала Вика так, будто последние несколько минут были лишь коллективной галлюцинацией. — Женя там уже, небось, целый сериал про нас нафантазировал.
Она развернулась с какой-то издевательской легкостью и пошла к костру, не оглядываясь.
Адель осталась стоять у машины, чувствуя, как её колотит от злости.
—Бляя, — прошептала она в темноту, закрывая горящее лицо руками.
Спустя пару секунд девушка выдохнула, отлепилась от машины, подняла с земли грязную джинсовку и пошла на голос.
Она догнала Вику уже на подходе к костру. Та шла не быстро, будто ждала, когда Адель поравняется с ней.
Николаева искоса мазнула по фигуре слева от себя и усмехнулась.
— Тебе идёт, — сказала она, кивая на свою кофту, которая висела на Адель мешковато, потому что хозяйка предпочитала такой фасон.
— Она пахнет тобой, — выпалила Адель, и только после того, как слова слетели с языка, поняла, как это прозвучало.
— Это плохо? — поинтересовалась собеседница.
— Нет.
Смущенная улыбка заискрилась где-то в уголках Викихных губ.
— Тогда носи, — сказала она. — Я не против.
Когда они вернулись в круг света, атмосфера изменилась. Николаева в этот раз села не по левое плечо, как обычно, а прямо напротив.
Адель чувствовала себя выпотрошенной. Эмоциональные качели последних минут, злость, этот странный шепот у машины — всё это вдруг навалилось тяжелой свинцовой усталостью. Она почти полностью скрылась в огромной кофте, которая пахла Викой так сильно, что мысли путались. Терпкий парфюм, дорожная пыль и едва уловимый аромат сладости — этот коктейль убаюкивал, затягивая в какой-то сонный кокон.
Уткнувшись подбородком в высокий воротник, Адель прикрыла глаза. Голоса друзей стали глухими, как будто доносились со дна колодца. Она не видела, как Вика, не отрываясь, прожигает её взглядом через завесу дыма. Адель просто провалилась в это пограничное состояние, чувствуя только тепло ткани и мерный треск поленьев.
— Вик, ты чего, губу прикусила? — донесся до неё сквозь дрему удивленный голос Жени.
Адель не открыла глаз, только веки едва заметно дрогнули.
— У тебя кровь, — Женя кивнул куда-то себе на лицо. — Ты её по подбородку размазала.
Адель почувствовала, как по ту сторону костра воцарилась короткая, звенящая тишина.
— Ерунда, — наконец бросила Вика. Раздался резкий звук, будто она с силой вытерла лицо рукавом или ладонью. — Просто обветрились.
Адель так и не пошевелилась. Она продолжала сидеть с закрытыми глазами, делая вид, что окончательно «прикумарила», но внутри у неё всё сжалось. Она не видела эту кровь, не видела, как Вика её стирала, но этот короткий диалог отозвался в груди странным, пугающим звоном.
Шайбакова плотнее вжалась лицом в воротник, впитывая запах хозяйки, пока та продолжала сверлить её взглядом, вытирая с лица следы собственного неконтролируемого напряжения.
////
Дима ехал в тот же район, что и Адель, и предложил подвезти. Когда она забиралась в салон, захлопывая за собой дверь в прогретый воздух машины, Вика подошла попрощаться.
— Хороших тебе выходных, — сказала она добродушно, прислонившись к кузову.
— И тебе, — ответила Адель, глядя на неё через опущенное стекло.
Вика вдруг резко подалась вперед, оперлась ладонями о дверцу и заглянула в салон. Их лица снова оказались непозволительно близко, настолько, что Адель видела каждую искру в глазах напротив и ту самую темную, уже подсохшую полоску на губе, которую Вика так яростно терзала у костра.
Адель замерла, боясь даже вздохнуть, а сердце в груди пустилось вскачь, выбивая рваный ритм.
— Кофту не потеряй, — прошептала Вика ей прямо в ухо, обжигая кожу дыханием. — Она моя любимая.
Она отстранилась и хлопнула ладонью по крыше машины, давая Диме знак ехать. Автомобиль тронулся, увозя Адель в темноту, но ощущение чужого шепота всё еще жгло кожу.
////
Еще пару недель назад Адель бы едко высмеяла любого за такую зависимость, но сейчас ей было не до иронии. После того вечера у костра она проверяла телефон каждые пять минут — даже когда точно знала, что сообщений нет и быть не может, всё равно тянулась, нажимала на кнопку, смотрела на пустой экран.
Эта тишина затянулась и переросла в липкое предчувствие, которое подтвердилось в начале недели.
В понедельник Вика не пришла. Адель просидела все уроки, то и дело поглядывая на входную дверь класса, но знакомая макушка так и не мелькнула в толпе. Вторник — тишина. Среда — та же история. На сообщения Николаева не отвечала, хотя в сеть заходила. Адель видела статус «в сети» и чувствовала, как внутри всё скручивается от Казалось, та кофта, которую она так и не сняла в первую ночь, теперь жгла ей кожу.
Так тянулись вторые сутки. Третьи. Четвертые.
В четверг Адель видела Вику перед первым уроком. Она написала ей чат, но вновь была проигнорирована. Тогда Адель решила проявить терпение и сначала подошла к Соболевой на перемене, пока та стояла у окна в конце коридора и смотрела в телефон.
— Слушай, — Адель остановилась напротив, засунув руки в карманы. — Ты с Викой общаешься же?
Ритка подняла голову и насторожилась.
— Общаюсь.
— Чего она школу пропускала?
— Не знаю, — слишком быстро ответила девушка.
— Лапшу на уши вешаешь, — Адель прищурилась. — Ты всегда так быстро отвечаешь, когда врёшь. Я заметила.
Девушка покраснела, сжала телефон в руке.
— Она просила никому говорить.
— А я не «никто», — Адель шагнула ближе. — Я её... друг. Скажи, что случилось.
Слово «друг» она произнесла с едва заметной паузой перед ним, поскольку оно не объясняло ни того взгляда у костра, ни запаха «любимой кофты», который до сих пор, казалось, преследовал Адель по ночам.
Оно было просто легальным прикрытием для той неразберихи, что творилась у них двоих.
Соболева на пару минут зависла. Адель видела, как она взвешивает — лояльность к Вике против понимания, что Адель не отстанет.
— Никому, значит, никому, — выдохнула она наконец.
Черта была проведена жирным маркером, и переступать её Рита не собиралась.
Адель стояла с руками в карманах, которые медленно, но верно сжимались в кулаки.
В любой другой ситуации Шайбакова бы это оценила. Она всегда уважала людей, которые умеют держать язык за зубами и хранить чужие секреты до последнего вздоха. Но не сегодня, не тогда, когда внутри всё выгорало от неопределенности.
— Сама из неё всё выпотрошу, — бросила она и сорвалась с места.
Её несло вперед по коридору, мимо выкрашенных стен и рядов школьников, которые сливались в одну мутную полосу. На ходу она выхватила телефон, пальцы лихорадочно застучали по стеклу, вызывая последний номер в списке контактов.
Голос автоответчика полоснул по ушам механическим холодом.
Адель сбросила вызов и тут же набрала снова. Снова. И снова. Она шла напролом, не глядя под ноги, чувствуя, как внутри закипает бешеное, неуправляемое упрямство. Если Вика думала, что может просто исчезнуть, оставив после себя только запах своей «любимой кофты», то она очень сильно ошибалась.
Пролетая по лестничному пролету на второй этаж, Адель резко затормозила. В самом конце коридора она заметила знакомую фигуру.
Адель встала напротив, скрестила руки на груди, потом расцепила (не хотела выглядеть агрессивно). Снова засунула руки в карманы и смотрела на виновницу своего паршивого настроения.
— Привет, — сказала она.
Вика подняла голову и вытащила наушник.
— Привет, — голос Вики был спокойным , но каким-то безжизненным.
— Ты чего молчишь? — выпалила Адель, не выдерживая. — Не пишешь, не звонишь. Думала, мы на следующей неделе на трассу едем?
— Едем. Я тебе напишу.
— Ты говорила «на следующей неделе». Уже следующая неделя прошла.
— У меня были дела.
Вика отвела взгляд, за которым Адель проследила. В окне не было ничего особенного: обычное осенне небо, провода, угол крыши соседнего корпуса.
— Дела, — повторила Шайбакова. — Четыре дня таких невероятно важных дел, из-за которых нельзя было найти три секунды на одно слово. Одно чертово «ок», чтобы я не думала, что ты где-то в кювете валяешься.
Николаева вскинула голову, и Адель внутренне попятилась, хотя внешне не сдвинулась ни на миллиметр. В глазах Вики вспыхнуло раздражение, которого Адель не видела никогда раньше.
— Адель, — сказала Вика жестче. —У меня есть жизнь и за пределами твоего горизонта. Понимаешь? Я работаю, я учусь, я решаю свои проблемы. Я не обязана писать тебе каждые пять минут.
Шайбакова ощутила себя побитой. Горло мгновенно сдавило спазмом обиды.
— Я не говорила, что ты обязана, — глухо отозвалась она, стараясь, чтобы голос не дрогнул и не выдал ту дрожь, что уже начала бить её изнутри.
— Ты пришла и предъявляешь мне, почему я не пишу, — Вика криво усмехнулась. — Это что, если не предъява? Требуешь моего времени так, будто оно тебе принадлежит.
— Я просто спросила! — внутри у Адель наконец прорвало плотину, и злость хлынула наружу. — Почему так чертовски сложно было написать одно слово? Просто «жива» или «занята». Я четыре ночи не спала, Вика. Я перебрала в голове все сценарии, от больницы до... я думала всякое!
— Ты «думала всякое»? — переспросила она, и в её голосе прорезался яд. — Адель, мы что, в отношениях? Ты уже моей девушкой себя возомнила, что я должна тебе отчеты слать?
Адель задохнулась. Этот выпад был неожиданным.
— Что ты думала? — продолжала Вика, не давая ей вставить ни слова. — Что я пропала? Как видишь, я здесь. Цела и невредима.
— Вижу, что здесь, — Адель наконец нашла голос, хотя тот вибрировал от ярости. — Но четыре дня глухого игнора — это не «была занята». Это осознанное «не хочу». Ты заходила в сеть, ты видела уведомления. Ты просто решила, что я не стою твоего времени.
— Ну, может, я действительно не хотела. —Вика равнодушно пожала плечами, и этот жест был как соль на открытую рану. — Это же моё право?
— Право у тебя есть, — голос Адель стал ниже, вибрируя от напряжения. — Но тогда имей смелость сказать прямо: «Адель, отвали, я не хочу с тобой общаться». Не оставляй меня в этом вакууме, где я задыхаюсь от собственных догадок. Это трусость, Вика.
— Я не говорила, что не хочу общаться, - отчеканила собеседница. — Я сказала: я. была. занята.
— Ты сбросила мой звонок. Трижды.
Вика закрыла глаза, прислонилась затылком к холодному оконному и глубоко, устало вздохнула, будто из неё внезапно выпустили весь воздух.
— Адель, — её голос вдруг лишился всей агрессии. — Пойми ты, не всё в этом мире вертится вокруг тебя и твоих чувств. У меня была реально дерьмовая неделя. Пожалуй, худшая за очень долгое время. И у меня сейчас просто нет ресурса на твои драмы. Я не хочу ссориться.
Адель уже открыла рот, чтобы выплеснуть едкую, заранее заготовленную фразу. Слова про то, что «тяжелые недели» бывают у всех и это не индульгенция на скотство.
Ей хотелось ударить словами так же больно, как Вика ударила своим игнором.
Но она не смогла.
Адель посмотрела на девушку, отбросив свою обиду, свои бессонные ночи и уязвленное эго. И внезапно увидела всё то, что не замечала с самого начала этого колючего разговора.
На то, как Вика сидит, поджав ногу под себя и вжавшись в угол между стеклом и стеной, будто пытается занять как можно меньше места. Как у неё опущены плечи, какие тени под глазами.
Ядовитые слова застряли в горле, царапая слизистую. Вся злость, которая только что казалась такой оправданной, вдруг испарилась.
— Что случилось? — спросила Адель.
Шайбакова видела, как в чужих глазах что-то начало медленно сдвигаться с мертвой точки. На мгновение показалось, что Вика сейчас сорвется, выдохнет всё то «дерьмо», о котором молчала четыре дня.
— Не важно, — сказала она. — В воскресенье встретимся. Я напишу.
Она вставила наушник обратно, давая понять, что разговор окончен.
Адель же продолжала стоять, чувствуя себя выпотрошенной. Она хотела спросить ещё, хотела надавить, хотела вытащить из Вики правду, но прозвенел звонок. Девушка развернулась и пошла прочь.
Но уже через час, сидя на последнем уроке и впустую глядя в тетрадь, она поняла: нет, она не может это так оставить.
У Адель была одна черта — иногда спасительная, иногда невыносимая для окружающих. Она патологически не умела оставлять вещи нераскрытыми, если они её касались. Незакрытый вопрос сидел внутри как заноза. И эта «заноза» по имени Вика сейчас сидела слишком глубоко.
После звонка Адель не ушла, а замерла у лестничного пролета, слившись с толпой кричащих учеников, и выжидала. Когда знакомая фигура показалась в дверях класса, девушка двинулась следом на расстоянии десяти шагов. По пути поймала себя на мысли, что со стороны выглядит как настоящая психопатка.
Вика шла медленно, не замечая ничего вокруг. На первом этаже она вдруг резко свернула в сторону туалетов. Адель, не раздумывая, нырнула за ней.
Она замерла в коридоре, прислонившись к холодной кафельной стене рядом с дверью. Прошло пять минут. Тишина. Десять минут. Изнутри не доносилось ни звука, никто не заходил и не выходил. Это ожидание плавило мозг. Наконец, Адель не выдержала и толкнула тяжелую дверь.
Николаева стояла у окна, уставившись в стену. Вода в раковине текла просто так, никем не включенная.
— Ты что делаешь? — спросила Адель, плотно прикрывая за собой дверь.
Вика повернулась. Её лицо было пугающе спокойным, выбеленным холодным светом люминесцентных ламп, которые противно гудели над головой.
— Воду включила, — просто сказала она, протягивая руку и перекрывая кран.
— Я не про воду, — Адель скрестила руки на груди. — Ты чего творишь? Весь день не смотришь на меня, слова не вытянешь. Сидишь в углу как тень. Что произошло?
— Ничего, — Вика пожала плечами, проходя мимо неё к двери.— Сказала же.
Адель загородила выход.
— Издеваешься? — её голос стал на октаву ниже и ощутимо грубее. — Я думала, мы уже прошли этот этап.
—Какой этап?
— Когда ты делаешь вид, что меня не существует, — Адель остановилась напротив. - Я, знаешь ли, уже успела привыкнуть, как собака, которой сначала свистнули, а теперь делают вид, что никогда не видели. Не отвыкать же теперь обратно по твоему щелчку?
Вика тяжело выдохнула, прислонившись плечом к холодному кафелю.
— У меня просто нет настроения общаться, — глухо произнесла она, глядя куда-то в район ключиц Адель.
— С кем — именно со мной? — Адель подалась вперёд, ловя её ускользающий взгляд - Или вообще?
— Вообще, — бросила Николаева, снова утыкаясь глазами в стену.
— И сколько это будет продолжаться? — Адель не отступала ни на санниметр. Она буквально пригвоздила Вику к стене своим напором.— Неделю? Месяц? Ты вообще собираешься мне объяснять, что происходит, или так и будешь ходить с видом, будто тебя похоронили?
Вика дёрнулась, как от пощечины.
— Ты че лезешь постоянно?
— Потому что ты меня бесишь! — Адель сорвалась на крик, и её голос эхом ударился о кафельные стены туалета. — Ты думаешь, я слепая? Ты не спишь, ты, по ходу, не ешь вообще, ходишь по школе как грёбаная тень! А когда я, как идиотка, пытаюсь узнать, что случилось, ты цедишь своё «ничего». Я что, дура, по-твоему? Совсем ничего не соображаю?
— Никто не называл тебя дурой.
— Тогда скажи, что происходит! Выкладывай, как есть.
— А если я не хочу говорить?
— Тогда так и скажи! — Адель почти кричала. — Скажи это настолько грубо, чтобы я наконец прозрела. Чтобы я засомневалась, хочу ли я вообще за тобой бегать, понимаешь? Пошли меня на хер, если тебе так проще! Ударь по больному! Но, ради бога, перестань ломать эту комедию. Не делай вид, что всё нормально, когда у тебя лицо бледнее мела, а руки дрожат так, что ты их из карманов не вынимаешь!
Воздух между ними, казалось, наэлектризовался до предела. Вика подняла голову. В её глазах мелькнуло то же раздражение, что и до этого.
— Ты всегда такая?
— Какая?
— Напористая и бешенная. Такая, которая лезет, когда её не просят.
— Да, — Адель не отвела взгляда. — И что?
Вика усмехнулась.
— Ничего. Просто тяжело с тобой.
— А никто и не обещал, что будет легко, — Адель сделала еще один шаг, окончательно стирая границы личного пространства. — Но если ты всерьез думаешь, что я просто развернусь и уйду, потому что ты сделала морду кирпичом, ты плохо меня знаешь. Я буду лезть, Вика. Буду караулить тебя хоть в туалете, хоть у подъезда, пока ты не начнешь говорить. Пока не перестанешь притворяться, что ты из камня.
Вика смотрела на неё так долго и немигающе, что Адель на секунду показалось — сейчас точно прилетит удар. Или Вика просто оттолкнет её и вылетит вон, хлопнув дверью так, что посыплется штукатурка.
Но Вика вдруг резко сдулась. Вся её напускная броня, вся эта агрессивная отстраненность осыпались пеплом. Она тяжело, со свистом выдохнула, развернулась и буквально рухнула на подоконник, судорожно поджав под себя ногу.
— Завтра годовщина, — сказала она так тихо, что Адель пришлось прислушаться, чтобы разобрать слова за гулом ламп.
— Годовщина чего?
— Смерти отца, — Вика до белизны в костяшках сжала пальцы на коленях, сминая ткань джинсов. — Ровно год, как его нет.
Адель замерла. Она стояла, не зная, куда деть руки, куда деть глаза.
— И ты молчала? — выдавила наконец.
— Я всё это время... — голос Вики сорвался, она прочистила горло и продолжила, не поднимая глаз. — Я просто не вывожу, понимаешь? Мать в предыстерийном состоянии, дома находиться невозможно, кругом эти чертовы соболезнования и память, которая лезет отовсюду. Я думала, если закроюсь, если просто пережду это время в вакууме, то станет легче. А ты... ты не даешь мне просто исчезнуть.
Она наконец подняла голову, и Адель увидела, что в глазах Вики боль, которую та слишком долго трамбовала внутри себя.
— Тебе стоило поступить иначе.
— Придти к тебе и ныть? Выпрашивать сочувствие?
— Я не про сочувствие, — Адель села рядом, чувствуя, как холод от подоконника пробирается сквозь джинсы. —Я про то, что ты выглядишь болезненно, Вик. Ты же явно не ела нормально и не спала все эти ночи. А я сижу и ломаю голову, что сделала не так. Вспоминаю каждое слово, каждый жест. Думаю: может, я обидела тебя? Или просто... надоела.
Вика вдруг коротко, горько усмехнулась, и в этой усмешке промелькнуло что-то похожее на прежнюю Николаеву, но только на мгновение.
— Ты серьезно думала, что ты мне надоела?
— А что мне было думать? — Адель повернулась к ней, ловя её взгляд. — Ты не отвечаешь на звонки, в школе проходишь мимо, будто я прозрачная. Я же не экстрасенс, чтобы читать твои мысли через заблокированный экран.
— Прости, — Вика сказала это тихо, глядя в пол. — Я не хотела, чтобы ты думала...
— Да ладно, проехали, — Адель неловко отмахнулась, чувствуя, как ком в горле наконец начинает рассасываться. — Я просто... я не сильна во всём этом. Не знаю, что принято говорить в таких случаях. «Соболезную» звучит как строчка из казенной открытки. Не умею я правильно утешать.
— И не надо, — Вика вдруг резко подалась в сторону Адель и сжала её руку. Это было короткое, судорожное движение. Так же быстро она отпустила ладонь Адель и снова сцепила пальцы в замок на своих коленях. — Просто посиди со мной. Не уходи пока.
Они сидели плечом к плечу на узком подоконнике в школьном туалете, и Адель чувствовала себя полной идиоткой. Весь её недавний праведный гнев, все те злые слова, которые она выкрикивала минуту назад, рассыпались в прах, превратившись в нелепый мусор. Она совершенно не знала, что делать. В голове, как назло, всплывали дурацкие, картонные фразы из мелодрам вроде «мне так жаль» или «время лечит», но произнести их вслух было невозможно.
— Он на байке разбился, — вдруг глухо произнесла Вика. Она по-прежнему не смотрела на Адель, изучая трещины на напольной плитке. — Вчера был ровно год. День в день.
Адель моргнула, пытаясь сопоставить это с тем, что слышала раньше.
— А ты говорила, что от рака, — вспомнила она.
— Соврала, — Вика дернула уголком губ без капли веселья.— Не хотела, чтобы обмусоливали. Не хотела, чтобы знали, что он сам... что он просто уехал и решил не возвращаться.
— Куда уехал?
— В стену, — Вика еле выговорила. — На скорости. Решил, понимаешь, что так будет лучше для всех. Благородный жест, чтобы мы с матерью не смотрели, как он медленно угасает в больничной палате, чтобы не спускали последние деньги на таблетки, которые всё равно не помогут. Герой, блядь. Самопожертвование высшей пробы.
Адель молчала. В голове просто не укладывалось: как это вообще возможно? Человек осознанно заводит мотор, чувствует под собой мощь байка, разгоняется... и летит в бетон. Зная, что его дочь потом будет год за годом проживать этот момент. Зная, что она будет медленно сходить с ума от тишины в пустой квартире. Зная, что однажды она окажется запертой в школьном туалете, пытаясь объяснить эту дикую, абсурдную жестокость почти незнакомой девчонке.
— Дебил, — вырвалось у Адель.
Вика медленно, словно не веря ушам, повернулась к ней. Её брови поползли вверх.
— Что?
— Твой отец, — Адель посмотрела ей в глаза. — Дебил. Прости, но это так.
Секунда, другая... Адель ждала, что сейчас Николаева взорвется, вышвырнет её вон или сорвется на крик, защищая память о человеке, которого боготворила, но вместо этого губы Вики дрогнули. Она коротко, прерывисто выдохнула и вдруг усмехнулась.
— Да, — сказала она. — Дебил.
— Нечего сидеть и мучиться. Он сам выбрал, а ты тут страдаешь, не ешь, не спишь. Ему-то всё равно уже.
Вика смотрела на неё во все глаза. В её взгляде смешалось всё: искреннее удивление, шок от такой прямолинейности и внезапное, ослепляющее облегчение. Будто кто-то пришел и просто открыл форточку в душной, запертой комнате.
— Ты жестокая, Адель, — тихо сказала Вика, но в её голосе теперь слышалась не обида, а странное восхищение.
— Я реалистка, — Адель оставалась твердой. — Ты его любила?
— Очень.
— И что, он от этого перестал быть дебилом?
Вика молчала несколько бесконечных секунд. Она перевела взгляд на свои руки, потом на заляпанное окно, за которым продолжало сереть небо, а потом она снова улыбнулась.
— Нет, — сказала она. — Не перестал.
Они просидели в полной тишине еще пару минут, прежде чем Вика медленно подалась вбок и, не раздумывая, просто уронила голову на плечо Адель.
Адель почувствовала жесткую, холодную ткань её куртки и то, как Вика судорожно, рвано втягивает воздух носом, уткнувшись лицом куда-то в район ключицы Адель.
Николаева не плакала на разрыв, но слез не удержала.
— Спасибо, — прошептала Вика так тихо, что Адель скорее почувствовала движение её губ через ткань одежды, чем услышала сам звук. — Спасибо, что не стала меня жалеть. Я бы этого сейчас не вынесла.
— За что? — Адель нахмурилась. — Я ничего не сделала.
— За то, что не стала говорить, что всё будет хорошо, — Вика чуть сильнее прижалась лбом к её плечу, и Адель почувствовала, как от этого простого жеста по телу разливается странное, колючее тепло.— За то, что сказала правду.
Адель медленно и неуверенно подняла руку и положила её Вике на затылок, чувствуя пальцами мягкие волосы.
Вика закрыла глаза, и её дыхание постепенно стало ровным.
— Ну, я вообще не умею врать, — выдавила Адель, пытаясь разрядить обстановку.
— Умеешь, — Вика вдруг отстранилась и встала.
Адель не успела подготовиться к этой резкой смене дистанции. Вика оказалась слишком близко, на расстоянии одного шумного вдоха. В её глазах, всё еще подернутых усталостью, теперь горело что-то пугающе ясное и прямое.
— Просто мне не врёшь, — добавила она, глядя Адель прямо в зрачки.
Адель не знала, что на это ответить. Воздух в туалете будто закончился. Она сидела, чувствуя, как сердце колотится где-то в самом горле, мешая дышать.
«Она специально?»
— Пошли, — сказала Шайбакова хрипло, первой нарушая этот гипноз.
Она резко подорвалась и вышла в коридор, не дожидаясь ответа. Ноги казались ватными, а на затылке всё еще горело ощущение того, как Вика на неё смотрела. Адель шла вперед, не видя никого вокруг, и только по шагам сзади понимала — Вика идет следом.