Связанные не по воли

Нетейам спрыгнул с платформы и двинулся через весь народ, оставляя за спиной свет костра, шум праздника, тепло семьи. Он шёл к краю, туда, где деревья смыкались плотной стеной, и чем дальше он уходил, тем тише становилось вокруг, тем отчётливее он слышал биение собственного сердца — и её сердца, пульсирующего где-то рядом, в такт его шагам.

Он нашёл её там, где сказала Кири, на корнях старого дерева, поджав под себя ноги, с лицом, обращённым к празднику, который был для неё чужим. В свете далёкого костра её кожа казалась темнее, а глаза глубже. На ней был простой наряд, без украшений, без цветов в волосах, без той радости, что сияла на лицах других девушек. Она была здесь, но одновременно далеко. Среди всех, но одна.

Нетейам остановился в нескольких шагах, и она подняла на него глаза. В её взгляде не было удивления, только ожидание, смешанное с чем-то, что он не мог разобрать.

— Можно сесть? — спросил он, кивая на корень рядом с ней. Т/и посмотрела на него долгим взглядом, словно проверяя, не насмешка ли это, не очередная игра, в которой она окажется проигравшей.

— Твоё место там, — сказала она наконец, и её голос был ровным, почти равнодушным, но связь пульсировала в груди, выдавая всё, что она пыталась скрыть. — с семьей.

— Моя семья там, — согласился он. — но я здесь.
— Зачем?

Он не ответил сразу. Просто сел рядом, не спрашивая разрешения, устроился на соседнем корне, так близко, что чувствовал тепло её тела, и посмотрел туда же, куда смотрела она — на костёр, на танцующих, на свет и шум, которые были для них обоих одинаково далёкими.

— Ты смотрела на меня. — сказал он, и это прозвучало не как вопрос. Т/и замерла, он чувствовал, как её пульс участился, как она сжалась внутренне, готовая защищаться.
— Не знаю, о чём ты. — невзначай ответила она.
— Кири сказала.
— Кири слишком много говорит.
— Она говорит правду.

— Правда бывает разной, — Т/и отвернулась, и в её профиле, освещённом отражённым светом костра, Нетейам увидел то, что раньше не замечал, усталость. Не физическую, а ту, что живёт в душе, когда слишком долго ждёшь того, кто не приходит. — иногда лучше не знать её.
— Ты веришь в это? — спросил он.
— Я живу этим.

Слова повисли между ними, тяжёлые, как влажный воздух. Нетейам чувствовал её боль, не острую, не кричащую, а глубокую, въевшуюся, ставшую частью её так же, как цвет кожи или полоска на теле. И он знал, что он часть этой боли. Его слова, его взгляды, его равнодушие, всё это было кирпичами в стене, которой она окружила себя.

— Я был дураком, — сказал он, и это прозвучало слишком честно, слишком открыто для того разговора, который он планировал вести.
Т/и удивлённо подняла брови, и в этом жесте было что-то детское, незащищённое.

— Ты это уже говорил.
— И скажу ещё раз, если нужно. — Он повернулся к ней, и теперь они сидели лицом к лицу, разделённые только воздухом, который, казалось, стал плотнее от напряжения. — Я был дураком у Древа, был дураком, когда смотрел на тебя и не видел, был дураком, когда позволял другим называть тебя так, как ты не заслужила.

— Не надо, — голос её дрогнул, и Нетейам увидел, как её пальцы впились в кору дерева, словно она искала опору. — Не говори того, что не думаешь. Я не вынесу... — она замолчала, не договорив, но он и так знал, что она хотела сказать. «Я не вынесу, если ты тоже окажешься неправдой»

— Я думаю это, — сказал он, и положил руку поверх её, сжимавшей кору. Она вздрогнула, но не отстранилась, и это было больше, чем он ожидал. — каждый день, с тех пор как Эйва связала нас, я думаю об этом. И я не знаю, как сделать так, чтобы ты поверила.

Т/и смотрела на его руку, лежащую на её ладони, и молчала.
— Не знаю. — прошептала она наконец. — Я не знаю, как верить, я не умею.
— Тогда не надо, — он сжал её пальцы, чувствуя, как они холодны, как дрожат. — Просто будь здесь, прямо сейчас. Не уходи.

Она подняла на него глаза, и в них, в глубине, за слоями боли и недоверия, он увидел то, что искал — свет. Тихую, робкую надежду, которая не смела разгореться, потому что слишком часто её гасили.

— Я здесь. — сказала она, и эти два простых слова прозвучали как обещание.

Нетейам не отпускал её руки. Праздник шумел где-то далеко, костёр догорал, и на краю поляны, в тишине, которую никто не нарушал, они сидели рядом, и связь между ними пульсировала ровно, спокойно, впервые не принося боли.

А на платформе, среди своих, Кири улыбнулась чему-то, что видели только её глаза, и прошептала так тихо, что никто не услышал.
— Наконец-то.

Позже, когда гости начали расходиться, когда костёр прогорел до углей и песни смолкли, когда даже самые неутомимые танцоры устали и разбрелись по своим жилищам, Т/и всё ещё сидела на дереве. Нетейам был рядом, и их руки всё ещё соприкасались, и в этой простой близости было что-то, что не нуждалось в словах.

Они остались одни. Свет мхов угасал, ночь сгущалась, и в тишине, которая опустилась на поляну, можно было слышать, как дышит лес, как шепчет что-то древнее, невысказанное.

Нетейам знал, что сейчас время для слов. Время для того, что он откладывал долго. Он чувствовал её рядом — тёплую, живую, настоящую и боялся, что если не скажет сейчас, то не скажет никогда.

— Почему ты не разговариваешь с другими? — спросил Нетейам.
— О чём?
— Ну..просто так, не по делу, не ссорясь.

Т/и долго смотрела вдаль, её лицо в потухающем свете пламени казалось вырезанным из тёмного дерева, резкие линии, глубокие тени.

— Потому что они не хотят разговаривать со мной, — сказала она наконец. — я для них напоминание. О том, что чужие приходили, что некоторые уходили и не возвращались, что обещания..не всегда выполняются. — Нетейам молчал, он чувствовал тяжесть этих слов, она легла ему на грудь, словно камень.

— Мой отец, — продолжила Т/и. — он был воином, хорошим воином, мать говорит, он обещал вернуться после битвы с людьми, обещал научить меня летать на икране, я ждала его. А потом пришли другие воины и сказали, что он теперь с Эйвой.
Она замолчала, Нетейам не знал, что сказать, он никогда не терял близких, его мир был цельным, правильным, защищённым.

— Я не знал. — выдавил он.
— Откуда тебе знать? — она горько усмехнулась. — Ты сын вождя, твоё место всегда будет тёплым, тебя всегда ждут.
— Это не значит, что мне не бывает страшно. — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать.

Т/и повернулась к нему, в её глазах отражался огонь.
— Чего бояться тебе?

Нетейам замялся, он никогда не говорил этого вслух, никому. Но сейчас, сидя у костра с девушкой, которую ещё недавно ненавидел, он вдруг почувствовал, что может.

— Я боюсь не справиться, — сказал он тихо. — быть вождём, вести клан, принимать решения, от которых зависят жизни. Мой отец он всегда знает, что делать, а я иногда просыпаюсь ночью и думаю, а вдруг я не услышу Эйву? Вдруг она отвернётся от меня, как от тех, кто был до? Она молчала, потом медленно, словно боясь спугнуть, протянула руку и коснулась его плеча.

— Ты услышишь, — сказала она — ты упрямый, Эйва таких любит. — Нетейам рассмеялся, коротко, удивлённо. И вдруг понял, что в груди у неё тоже разливается тепло, её собственное, не его. Ей было хорошо, рядом с ним.

— Тсаха, — сказал он.
— Что?
— Я не буду звать тебя так больше, но я не знаю твоего настоящего имени.. — Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Т/и, — ответила она. — меня зовут Т/и.
— Т/и..— повторил он, пробуя имя на вкус — красиво.
— Заткнись. — буркнула она, но тепло в груди стало ещё ярче.