Глава 16
— Я не хочу слышать твой голос! Ты не представляешь, во что мне обойдётся твоя глупость! Контракт рухнул! ВСЁ рухнуло! Из-за тебя!
— Я не знала, — всхлипнула Аня. — Я выходила из универа как обычно, я не думала...
— ТЫ НИКОГДА НЕ ДУМАЕШЬ! — отец сделал шаг к ней, и Аня инстинктивно вжалась в спинку стула, закрывая лицо руками. — Ты думаешь своей пустой головой? Думаешь своими ногами? Думаешь своей...
Он не закончил.
Потому что в следующую секунду его рука взлетела в воздух и опустилась — тяжело, резко, со всей силы.
Пощёчина.
Аня даже не успела вскрикнуть. Голова мотнулась в сторону, щёку обожгло огнём, в ушах зазвенело. Она сидела, не веря, что это случилось. Никогда. Никогда в жизни отец не поднимал на неё руку.
Никогда.
— Что... — прошептала она, поднимая глаза. — Папа...
Он стоял над ней, тяжело дыша, и в его глазах плескалось что-то, чего она не узнавала. Злость. И... что-то ещё. Удовлетворение? Или, наоборот, ужас от того, что он сделал? Аня не знала. Она знала только боль. И страх. Такой сильный, что она не могла дышать.
— Ты сегодня никуда не идёшь, — сказал отец, и его голос снова стал спокойным. Слишком спокойным. — Ни на какую учёбу. Сидишь дома. Думаешь над своим поведением. И запомни: если я узнаю, что ты крутишь жопой перед малолетками...
Он не закончил. Не нужно было.
Аня вскочила, не помня себя. Кружка с чаем упала на пол, разбилась, обжигающая жидкость разлилась по плитке, но она не заметила. Она бежала — из кухни, в коридор, вверх по лестнице, не чувствуя ног, не слыша ничего, кроме звона в ушах и своего собственного прерывистого дыхания.
Влетела в комнату, захлопнула дверь, заперла на замок. Схватила мишку, прижала его к груди, чувствуя, как мягкий плюш впитывает слёзы, текущие по её лицу. И сползла по двери на пол.
Сидела, сжавшись в комок, прижимая к себе единственную защиту, которая у неё осталась, и плакала — тихо, беззвучно, так, чтобы он не услышал.
На щеке горел след от его ладони. В груди разрывалась боль, которую нельзя было потрогать.
Папа ударил меня. Папа, который водил меня в парк, который учил кататься на велосипеде, который говорил, что я его принцесса, — ударил меня.
Аня закрыла глаза и зарылась лицом в мягкий бок мишки.
Аня сидела на полу, прижавшись спиной к двери, и смотрела в стену. Она не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, три. Часы на стене давно стёрлись в расплывчатое пятно — слёзы мешали смотреть, а вытирать их не было сил. Они текли сами, горячие, солёные, беззвучные, оставляя на щеках мокрые дорожки.
В голове крутились мысли — рваные, злые, бессмысленные.
Что я сделала не так?
Она не знала, что делают девушки в таких ситуациях. Она вообще ничего не знала о мужчинах. О том, как с ними говорить. О том, чего они хотят. О том, когда нужно улыбаться, а когда — молчать. О том, как вести себя, чтобы не выглядеть глупо. Или доступно. Или слишком холодно.
Я ничего не знаю. В школе подруги обсуждали парней, первых поцелуев, ночные приключения. Аня слушала, кивала, делала вид, что понимает, о чём речь. Но внутри всегда было пусто. Она не понимала, как можно вот так — легко, просто, без страха — отдаваться кому-то. Позволять прикасаться. Целоваться в губы. Идти дальше.
Ей было страшно. Страшно даже думать об этом.
А папа...
Мысль об отце обожгла болью острее, чем пощёчина.
Она поднесла руку к щеке, всё ещё горящей, всё ещё помнящей тяжесть его ладони. На коже, наверное, остался след — красный, уродливый, как клеймо. Как напоминание о том, что она больше не его принцесса. Что она теперь — разочарование. Провал. Обломанная сделка.
Что я сделала плохого? Она прокручивала в голове события последних дней. Встреча в клубе — случайность. Конфеты — глупость. Мотоцикл — его инициатива. Друг в универе — обычная реальность, которая никому никогда не вредила. В первую очередь, самой Ане. Она ни разу не сделала первый шаг. Ни разу не попросила о большем. Она не была готова. Она вообще не знала, что значит быть готовой. А её уже обвинили. В том, чего она не делала. В том, о чём даже не думала.
Отец назвал меня...
Она не могла произнести это слово даже про себя. Оно было слишком грязным, слишком страшным, слишком несправедливым.
Я даже не знаю, как разговаривать с мужчинами о сексе. Я ничего не знаю. А меня уже обвиняют в том, что я...
Аня закрыла лицо руками и зарыдала — громко, взахлёб, не скрываясь. Впервые за несколько часов она позволила себе плакать в полную силу, не боясь, что отец услышит. Всё равно он был внизу. Всё равно он уже всё сказал. Всё равно хуже уже не будет.
Мишка намок от её слёз, но она не отпускала его. Он был единственным, кто не обвинял, не кричал, не требовал. Он просто был рядом. Тёплый. Мягкий. Молчаливый.
Она не знала, сколько ещё прошло времени. Слёзы иссякли, оставив после себя пустоту и усталость такую глубокую, что хотелось просто лечь и уснуть, забыться, не просыпаться. И в этот момент телефон завибрировал.
Аня вздрогнула, посмотрела на экран. Сообщение. От отца.
Она не хотела открывать. Боялась. Знала, что там не будет ничего хорошего. Но пальцы сами нажали на уведомление.
«Аня. Ты должна исправить то, что натворила. Егор хочет разорвать контракт. Если это случится, я потеряю всё. Ты понятия не имеешь, во что мне обойдётся твоя глупость. Поэтому ты сделаешь так, чтобы он передумал. Как угодно. Подлизывайся. Ублажай. Делай что хочешь. Но чтобы контракт остался в силе. Иначе я тебе этого никогда не прощу. Ты меня поняла?»
Аня перечитала сообщение три раза.
Слова плыли перед глазами, складывались в страшные, унизительные фразы. Подлизывайся. Ублажай. Делай что хочешь.
Она смотрела на эти слова и не узнавала отца. Тот человек, который когда-то учил её, что она должна уважать себя, что она принцесса, что никто не имеет права заставлять её делать то, чего она не хочет, — этот человек теперь писал ей: «Ублажай».
Она почувствовала, как к горлу подступает тошнота.
Как угодно.
Значит, не важно, как она себя чувствует. Не важно, хочет она или нет. Не важно, готова ли. Важен только контракт. Только деньги. Только его бизнес, который рушится без Егора Кораблина.
А она — просто инструмент. Просто разменная монета. Просто дешёвый способ сохранить сделку.
Аня отложила телефон, чувствуя, как внутри всё леденеет.
Как мне это сделать? Она думала, и мысли были тяжёлыми, липкими, как смола.
Егор не слушает её. Он уже всё решил. Он был у отца в офисе, кричал, обвинял, требовал. Он не хочет её слышать. Он не хочет её видеть. Он, наверное, уже вычеркнул её из своей жизни, как ненужную вещь, которая оказалась бракованной.
Как мне до него достучаться?
Она не умела подлизываться. Не умела ублажать. Не умела играть роли, которые от неё требовали. Она умела только сидеть в своей розовой комнате, обнимать мишку и бояться. Всегда бояться.
Позвонить ему?
Она посмотрела на контакт в телефоне — «Егор Кораблин». Пальцы замерли над кнопкой вызова.
Что я ему скажу?
«Прости, что я села в машину к другу»? «Прости, что я не та, кем ты меня считаешь»?
Он не поверит. Он уже всё решил. Он уже поставил на ней крест.
Не знала, как уговорить мужчину, который её ненавидит. Не знала, как извиняться за то, чего не совершала. Не знала, как быть «удобной», когда внутри всё кричит: «Это неправильно».
Вечер опустился на город синими сумерками. Аня сидела на подоконнике, прижав колени к груди, и смотрела, как за окном зажигаются фонари. Отец не вернулся. Уехал сразу после того разговора — хлопнул дверью так, что дрожали стёкла, и с тех пор от него не было ни звонка, ни сообщения. Наверное, задержался на работе. Или поехал к кому-то из друзей — заливать горе, обсуждать, какая бестолковая у него выросла дочь.
Аня не знала. Она сидела одна в пустом доме, и это одиночество было почти облегчением. Никто не кричит. Никто не смотрит с ненавистью. Никто не требует невозможного.
Телефон лежал на подоконнике, экраном вверх. Аня смотрела на него уже полчаса, может, больше. Контакт был открыт — «Егор Кораблин». Палец завис над кнопкой вызова, не решаясь нажать.