Глава 15
Но он не мог.
Он сидел, сжимая руль, и чувствовал, как внутри, сквозь пустоту и злость, прорастает что-то липкое, горькое, незнакомое. Он не знал, как это называется. Но он знал, что ненавидит это чувство.
Егор выжал газ, сорвался с места, унося его в ночь, прочь от этого офиса, прочь от этого отца, прочь от этой девчонки, которая посмела смотреть на него честными глазами, оказавшись лгуньей.
Аня не спала всю ночь. Она лежала в темноте, уставившись в потолок, и смотрела, как по белой поверхности скользят тени от проезжающих машин. В голове крутились обрывки того вечера — как он призвал, отчитал, неправильно все понял... Сказал, что всё доложит отцу, весь контракт пойдет коту под хвост. Всё кончено. Так быстро и глупо. По щекам катились слёзы. Она хотела не так, совсем не так.
А потом она вспоминала, как убежала, когда он ушел, хлопнув дверью. Она захлопнула дверь, прижалась к ней спиной и сползла на пол, чувствуя, как слёзы скатываются по щекам, как всё тело дрожит от того, что только что произошло.
Она не знала, что это значило.
И от этого незнания внутри разрасталась тревога, липкая, как смола, которая не давала дышать, не давала думать,не давала уснуть.
Она взяла телефон. Сто раз открывала диалог с ним — тот самый, где было только одно сообщение: «Егор Кораблин, абонент найден в ваших контактах». Сто раз хотела написать что-то — «почему ты так со мной?», или просто «привет» — но пальцы замирали над экраном, и она откладывала телефон в сторону.
Она ждала.
Ждала, что он напишет первый. Что позвонит. Что скажет хоть что-то — объяснит, простит, поймёт всё правильно...
Тишина.
И только под утро, когда за окном начало сереть небо, а силы окончательно иссякли, Аня провалилась в тяжёлый, липкий сон, в котором не было ни снов, ни облегчения. Она спала в обнимку с мишкой — самым большим, пузатым, светло-коричневым, с нашитыми заплатками на лапах. Она прижимала его к груди, как в детстве, когда боялась темноты или грозы, и он был её защитой от всего, что пугало.
Будильник зазвенел резко, противно, вырывая из сна. Аня вздрогнула, села на кровати, хватаясь за голову. Глаза слипались, веки были тяжёлыми, словно к ним привязали грузила. Она не понимала, почему ей так больно. Почему она ждала его сообщения, как манны небесной. Почему его молчание ранило сильнее, чем любой грубый отказ.
И вдруг её накрыла волна страха — другого, более острого, чем боль от его молчания.
Папа.
Что скажет отец, когда узнает от Егора, кем он её считает? Или, хуже того, что Егор передумал? Что свадьбы не будет? Что контракт рухнул из-за неё?
Она сжала мишку, прижимая его к груди, словно он мог защитить её от того, что должно было случиться.
Она заставила себя встать. Ноги были ватными, голова гудела от недосыпа, но нужно было собираться на учёбу. Сегодня был важный семинар по макроэкономике, и она не могла пропустить его — у неё был доклад, который она готовила две недели.
Аня подошла к шкафу, открыла дверцу и застыла, глядя на свои вещи. Розовое. Светлое. Открытое.
Сегодня она вдруг почувствовала, что не может надеть ничего из того, что носила раньше.
Аня перебирала вешалки, отодвигая всё, что было слишком светлым, слишком открытым, слишком... девчачьим. Наконец её пальцы замерли на чёрных джинсах — простых, облегающих, без дырок и вышивок. Сверху — чёрная худи с высоким горлом, мягкая, почти домашняя, которая скрывала всё, что можно было скрыть.
Она оделась быстро, не глядя в зеркало. Волосы собрала в высокий хвост — никаких распущенных локонов, никакой небрежной красоты. Только практичность. Только
Аня взяла телефон, ключи, сумочку. Потом замерла, глядя на мишку, который остался лежать на кровати. Самого большого. Того, с заплатками. Она не могла оставить его здесь — он был её защитой, её талисманом, её способом чувствовать себя в безопасности.
Она взяла его, прижала к груди, и понесла вниз, чтобы оставить в прихожей — потом заберёт, когда будет уходить.
Спускаясь по лестнице, она услышала запах кофе. Горький, тёмный, насыщенный. Отец был на кухне.
Аня замерла на секунду, собираясь с духом. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя сделать шаг, потом другой, и войти.
Сергей Петрович сидел за столом, в своей обычной утренней позе — одна рука на чашке с кофе, другая на телефоне, который он листал с сосредоточенным, почти мрачным видом. Он не поднял голову, когда она вошла. Не сказал «доброе утро». Даже не взглянул на неё.
— Доброе утро, пап, — сказала Аня, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Тишина.
Отец продолжал смотреть в телефон, и его лицо было непроницаемым, как каменная маска. Аня почувствовала, как внутри неё разрастается тревога. Что-то было не так. Что-то было очень не так.
Она прошла к кухонному гарнитуру, открыла шкафчик, достала кружку — свою любимую, розовую, с надписью «Princess». Налила воду в чайник, поставила на плиту. Ждала, когда закипит, чувствуя спиной его молчание, тяжёлое, давящее.
Чайник закипел. Она заварила чай — зелёный, с жасмином, который всегда пила по утрам. Кофе она не любила. Слишком горький. Слишком взрослый.
Она села за стол напротив отца, обхватив кружку ладонями, чувствуя тепло, которое шло от фарфора. Чай был горячим, но она не делала глотка. Просто смотрела на отца, ждала, когда он поднимет голову.
Он поднял. И в его глазах она увидела то, чего не видела никогда. Злость. Холодную, тяжёлую, почти ненавидящую.
— Пап? — голос дрогнул. — Что случилось?
Сергей Петрович медленно отложил телефон, отодвинул чашку с кофе и сложил руки перед собой. Его поза была спокойной, но Аня видела, как под этой спокойной оболочкой бурлит ярость, готовая вырваться наружу.
А потом отец заговорил — и его голос, сначала тихий, быстро набирал силу, становясь громче, злее, резче.
— Ты хоть понимаешь, что ты наделала, Аня? — он не кричал ещё, но в его голосе уже звенело напряжение. — Ты хоть понимаешь, как ты меня подставила?
— Я? — Аня подняла глаза, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Я ничего не делала...
— Ничего не делала? — отец усмехнулся, но в усмешке этой не было веселья. — Егор вчера был у меня в офисе. Рвал и метал. Говорил, что ты крутишь хвостом перед какими-то парнями, садишься в чужие машины, обнимаешься. Что ты его обманывала, как и меня. Что ты... — он запнулся, и его лицо исказилось от гнева, — что ты ведёшь себя как...
Он не договорил. Но Аня поняла. Она поняла, какое слово повисло в воздухе.
У неё закружилась голова. Комната поплыла перед глазами, и она вцепилась в кружку, чтобы не упасть.
— Пап, это был мой друг из универа, — сказала она, и её голос прозвучал глухо, словно издалека. — Мы просто вышли из университета, он подвёз меня до дома. Мы не...
— Мне плевать, кто это был! — рявкнул отец, и Аня вздрогнула всем телом. — Ты должна была сидеть дома, вести себя тихо, не высовываться! Я говорил тебе: Егор — важный человек. От него зависит всё. ВСЁ, Аня! А ты своими выходками...
— Я... — она запнулась, не зная, что сказать.
— Молчи, — отец поднялся из-за стола, и его фигура нависла над ней, огромная, тёмная, угрожающая. — Молчи, я сказал! Я не хочу слышать твои оправдания. Ты провалила всё. Ты провалила самую простую роль, которую могла получить. Всё, что от тебя требовалось — быть милой, послушной, тихой, через месяц ты бы жила свою лучшую жизнь в роскоши с проверенным мужчиной. И ты не смогла даже этого!
Аня сидела, вжавшись в стул, чувствуя, как дрожат колени. Она боялась криков. Всегда боялась. С детства, когда кто-то повышал голос, она замирала, не могла сказать ни слова, только сжималась в комок и ждала, когда это закончится.
Сейчас было то же самое.
— Я что, шлюху воспитал? — голос отца сорвался на крик, и это слово ударило Аню, как пощёчина. — Моя дочь не может быть шлюхой! А ты? Ты ведёшь себя так, будто... будто...
Он не договорил. Его лицо покраснело, жилы на шее вздулись, кулаки сжались.
— Папа, пожалуйста, — прошептала Аня, и слёзы покатились по её щекам. — Я ничего плохого не делала. Я просто...
— Просто молчи! — заорал он, ударив ладонью по столу так, что чашки подскочили.