Глава 8
Егор не спешил уходить. Он стоял у стола, рассматривая что-то на стене — кажется, картину, которую отец купил на аукционе год назад. Его поза была расслабленной, почти ленивой, но Аня чувствовала, что он знает: они одни. И пользуется этим.
Она не двигалась. Сидела, вжавшись в спинку стула, сжимая медведя так сильно, что пальцы онемели. Она смотрела в стол, на догорающие свечи, на пятна воска, на пустые бокалы. Она боялась поднять глаза. Боялась, что если встретится с ним взглядом, то не выдержит, сорвётся, скажет что-то, чего не нужно говорить. Или, что хуже, — заплачет.
Тишина длилась вечность. А потом она услышала шорох.
Егор достал что-то из кармана пиджака. Аня не смотрела, но краем глаза уловила движение — рука, вынимающая что-то маленькое, блестящее. Потом звук разворачиваемой обёртки — шелест фольги, такой знакомый, такой домашний, что Аня невольно подняла голову.
Егор стоял напротив неё, опираясь бедром о край стола, и держал в пальцах конфету. Её конфету.
Золотистый фантик, который она узнала бы из тысячи, блестел под светом люстры, отражая крошечные зайчики на его пальцах. Он развернул её медленно, почти демонстративно, и Аня смотрела, как его длинные пальцы освобождают молочную начинку от обёртки, как он отправляет конфету в рот, как жуёт — не спеша, с явным удовольствием.
Она не могла отвести взгляд.
Это были её конфеты. Её любимые — с молочной начинкой и хрустящей вафлей внутри, которые она всегда носила с собой в сумочке. Те самые, что она купила в прошлую пятницу, в маленьком магазинчике около университета. Те самые, которые...
Аня вдруг вспомнила, что сегодня днём, когда она захотела взять из сумочки своё любимое лакомство, она полезла внутрь, пальцы нащупали помаду, карту, ключи, телефон... но не нащупали привычных золотистых прямоугольников. Конфет не было.
Она подняла глаза на Егора. Он смотрел на неё в упор, и на его губах застыла та самая ленивая усмешка — та, от которой у неё внутри всё переворачивалось.
— Откуда они у вас? — спросила она, и голос её прозвучал тише, чем она хотела. Почти шёпотом.
Егор медленно достал из кармана вторую конфету. Покрутил её в пальцах, разглядывая фантик, будто видел впервые.
— Нравится? — спросил он вместо ответа.
— Это мои, — сказала Аня, чувствуя, как в голосе проскальзывает растерянность. — мои любимые. Вы тоже их любите? Или... как они у вас оказались?
Она замолчала, пытаясь вспомнить. Клуб. Сумка. Конфеты. Она помнила, что они были, когда она собиралась. Помнила, как перекладывала их из старой сумки в новую. А потом... пустота. Воспоминания обрывались, не давая ответа.
Егор смотрел на её растерянное лицо, и его усмешка становилась шире.
— Не помнишь? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то тёплое, почти нежное. То, что она никак не ожидала услышать от этого холодного, хищного мужчины.
Она покачала головой, чувствуя, как щёки заливаются краской.
— Вчера, — сказал он, делая шаг к ней, — ты подошла ко мне на улице. Попросила вызвать такси. И в благодарность отдала мне четыре конфеты.
Аня смотрела на него, пытаясь представить эту сцену. Она? Подошла к нему? Отдала конфеты? В её голове не укладывалось. Она помнила, как вышла из клуба. Помнила, что пыталась вызвать такси. А потом — темнота. Провал.
— Я... не помню, — прошептала она.
— Я знаю, — сказал Егор, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на удовольствие. — Ты была пьяна.
Он сделал ещё шаг. Теперь они разделяло только несколько метров. Аня видела, как движутся его губы, когда он говорит. Видела, как его кадык двигается, когда он проглатывает конфету. Видела, как его пальцы — те самые, что держали её за талию в клубе, — достают из кармана третью конфету.
— Ты настаивала, чтобы я их взял, — продолжал он, и его голос становился ниже, тягучее. — Смотрела на меня своими большими глазами. Я не смог отказаться.
Он развернул третью конфету, отправил в рот. Аня смотрела на его губы, и ей казалось, что она чувствует вкус молочной карамели, хотя сидела на месте.
— И... вы их съели, — сказала она, чтобы сказать хоть что-то.
— Не все, — ответил Егор. — Одну оставил.
Он полез в карман и достал последнюю, четвёртую конфету. Золотистый фантик блеснул в воздухе. Егор покрутил её в пальцах, потом убрал обратно в карман — медленно, будто нехотя.
— Эту приберегу, — сказал он. — На память.
Аня не знала, что ответить. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а в голове билась только одна мысль: Он помнит. Он помнит, как я подошла к нему. Он помнит конфеты. Он помнит всё.
— Аня, — сказал Егор, и её имя в его устах прозвучало так, что у неё подкосились колени.
Она подняла глаза. Он стоял совсем близко — она не заметила, как он подошёл. Теперь между ними был только воздух, тяжёлый, наэлектризованный.
— Ты не помнишь ту ночь, — сказал он, глядя на неё сверху вниз, — но я помню. И ты запомнишь эту.
В этот момент из кабинета вышел отец, всё ещё говоря по телефону, но уже сворачивая разговор.
— Да, да, завтра всё подпишем. Хорошо. До связи.
Он положил трубку, взглянул на них, и на его лице появилась довольная улыбка — он увидел то, что хотел: дочь и жених стоят рядом, общаются, всё идёт по плану.
— Егор Владимирович, прошу прощения за ожидание, — сказал он, подходя к ним. — Дела.
— Ничего, — ответил Егор, и его голос снова стал спокойным, деловым. — Мы как раз беседовали.
Он повернулся к Ане, и на секунду их взгляды встретились. В его серых глазах она увидела то, что заставило её сердце остановиться, а потом забиться с удвоенной силой.
— Провожу вас, — отец уже двинулся в сторону прихожей.
Егор пошёл за ним. Аня, не понимая зачем, встала со стула. Она не знала, зачем идёт за ними. Тело двигалось само, повинуясь какому-то неведомому импульсу.
Они шли по коридору — отец впереди, за ним Егор. Аня чуть позади. Она смотрела на его спину — широкие плечи, идеальная посадка пиджака, и вдруг почувствовала, как его рука касается её бедра.
Это было так неожиданно, что она не успела отреагировать.
Он просто провёл ладонью по её бедру — медленно, едва ощутимо, через ткань розовых шорт, — и так же спокойно убрал руку. Будто ничего не случилось. Будто это была случайность.
Но это не было случайностью.
Аня замерла на месте, чувствуя, как по коже, там, где его пальцы прошлись по её бедру, разливается жар. Всего пять секунд. Может, меньше. Но этого хватило, чтобы она забыла, как дышать.
Он не обернулся. Просто продолжил идти, как ни в чём не бывало, и Аня осталась стоять в коридоре, чувствуя, как дрожат колени, как сердце колотится где-то в горле, как предательский румянец заливает щёки.
О боже.
Она прижала медведя к груди, словно он мог защитить её от того, что только что произошло. От того, что этот мужчина — холодный, властный, опасный — только что прикоснулся к ней так, будто уже имел на это право.
И самое страшное было не в том, что он это сделал. Самое страшное было в том, что ей это понравилось.
В прихожей отец помог Егору надеть пальто, обменялся ещё парой фраз о завтрашней встрече, о документах, о сроках. Аня подошла к ним, чувствуя, как ноги всё ещё дрожат.
— До свидания, — сказала она, и голос её прозвучал тихо, почти неслышно.
Егор повернулся к ней. Его серые глаза скользнули по её лицу, задержались на губах, на медведе, и на его губах снова появилась та самая усмешка.
— До свидания, Анна, — сказал он, и её полное имя в его устах прозвучало как обещание. Или как угроза.
Он кивнул отцу, открыл дверь и вышел в темноту ночи. Дверь закрылась.
Аня стояла в прихожей, чувствуя, как всё внутри неё дрожит. На бедре всё ещё горел след от его прикосновения. В ушах звучал его голос. В голове крутились обрывки мыслей, которые она не могла собрать воедино.
— Молодец, — сказал отец, и его голос вырвал её из оцепенения. — Держалась хорошо. Ему ты понравилась.
Аня повернулась к нему, хотела что-то сказать, спросить, как он может так спокойно говорить о том, что её судьбу только что решили без неё, но слова застряли в горле.
Отец уже уходил в свой кабинет, набирая новый номер.
Аня осталась одна в прихожей.