Глава 5
Она встала с кровати, чувствуя, как боль в голове отступает перед чем-то более сильным — перед страхом, который превращался в решимость. Подошла к шкафу, открыла дверцу и посмотрела на свои вещи. Сегодня в семь вечера она встретится с этим Егором. И она должна быть готова.
*
Вечером Аня стояла перед открытым шкафом, растерянно перебирая вешалки, когда услышала голоса.
Мужские. Низкие. Доносились они из гостиной, что на первом этаже, и звучали слишком близко, чтобы это были случайные прохожие за окном. Аня замерла, прислушиваясь, и сердце её пропустило удар.
Не может быть.
Отец сказал — в семь вечера. На часах было только начало пятого. Она рассчитывала, что у неё есть несколько часов, чтобы прийти в себя, привести мысли в порядок, подготовиться. Чтобы хотя бы понять, что она скажет этому незнакомцу, которого отец выбрал ей в мужья.
Но голоса не стихали. Они становились громче, ближе, и в одном из них — властном, спокойном, не терпящем возражений — она узнала отца. Второй был чужим. Низким. С хрипотцой.
И этот голос показался ей смутно знакомым.
— Аня! — голос отца разнёсся по дому, не оставляя сомнений. — Аня, спускайся!
Она вздрогнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от паники. Волосы ещё мокрые после душа, на лице ни грамма косметики, а на ней — только то, в чем она обычно ходила дома, когда никто не видит.
Она заметалась по комнате, не зная, что делать. Переодеться? Некогда. Накинуть что-то сверху? Но он уже зовёт, уже ждёт, и если она будет медлить, отец поднимется сам.
Взгляд упал на кровать.
Она стояла посреди комнаты, большая, с высоким изголовьем, застеленная мягким розовым покрывалом. И на ней — целая компания плюшевых мишек. Семь штук. Маленькие, размером с ладонь, сидели в изголовье, прижавшись друг к другу. Чуть больше — двое, с бантами на шеях, расположились на подушках. А один, большой, пузатый, светло-коричневый, с нашитыми заплатками на лапах, занимал почётное место в центре, словно король на троне.
Мишки были её секретом. В розовой комнате, где всё было выдержано в нежных оттенках, они казались естественной частью декора, но на самом деле Аня никому не позволяла их трогать. Каждый был подарен в разное время — папой, кем-то из родственников, подругами, а самого большого папа подарил ей на восемнадцатилетие, чему она была безумно рада. Они были её утешением, её тихой радостью, её способом оставаться ребёнком в мире, который слишком рано начал требовать от неё взрослости.
Мишки всегда были с ней рядом. Она брала их в универ, на прогулку, на семейный ужин с отцом, ночью она крепко сжимала их в объятиях. Они были для неё самыми лучшими друзьями.
Сейчас, в этой внезапной, липкой панике, она инстинктивно потянулась к самому большому, её любимому. Схватила его, прижала к груди, чувствуя, как мягкий плюш успокаивает дрожащие руки.
Мишка был её защитой. С ним она чувствовала себя смелее.
— Аня! — снова раздался голос отца, на этот раз с нотками раздражения.
— Иду! — крикнула она в ответ, голос сорвался, прозвучал слишком тонко.
Она бросила быстрый взгляд в зеркало, висящее на внутренней стороне дверцы шкафа.
Из отражения на неё смотрела девушка в розовых шортах — мягких, вельветовых, которые сидели идеально, подчёркивая округлые бёдра и то, как они переходили в стройные ноги. Сверху — розовый топ из мягкого хлопка, с наивным рисунком: несколько медвежат, держащих сердечки, разбегались по ткани. Волосы, вымытые и ещё влажные, падали на плечи мягкими волнами, и в этом не было ни грамма укладки — только естественный, почти детский блеск чистого блонда. На лице — ни тени косметики, только лёгкий румянец, выступивший от спешки, и большие голубые глаза, в которых сейчас плескался страх.
Она выглядела не как невеста, которую представляют влиятельному партнёру. Она выглядела как девочка-подросток, которая выбежала из своей комнаты, забыв, что в доме гости.
Но времени что-то менять не было.
Аня глубоко вздохнула, крепче прижала к себе мишку — его мягкое тело закрывало половину груди, придавая ей уверенности, — и вышла в коридор.
Ноги ступали по пушистому ковру бесшумно, но сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всём доме. Она прошла мимо закрытых дверей спальни отца, мимо ванной, мимо фотографий на стенах, где она была ещё маленькой, и остановилась у лестницы.
Отсюда уже было слышно всё.
Голоса доносились из гостиной, расположенной внизу, и с каждым шагом вниз они становились отчётливее. Отец говорил что-то о контрактах, о сделках, о том, что «всё готово». Второй голос отвечал коротко, односложно, и в этой сдержанности чувствовалась сила, которая не нуждается в громких словах.
Аня начала спускаться. Она шла медленно, стараясь ступать бесшумно, но деревянная лестница всё равно скрипела под её весом. Она слышала, как смолкли голоса. Они ждали её.
Каждый шаг давался с трудом. Ноги дрожали, руки, сжимавшие мишку, вспотели. Она чувствовала себя так, будто идёт на эшафот, хотя всего несколько минут назад уговаривала себя, что будет сильной, что не сдастся, что сможет посмотреть в глаза этому незнакомцу и сказать «нет». Сейчас все эти обещания казались пустыми.
Она спустилась почти до конца. Оставалась последняя ступенька — широкая, дубовая, на которую она ступала тысячи раз, не задумываясь. Но сейчас она замерла на предпоследней, чувствуя, как воздух внизу стал плотнее, тяжелее.
Она подняла глаза. Просторная гостиная, которую она знала с детства, сегодня выглядела иначе. Стол был накрыт — не как обычно, когда они ужинали вдвоём, а по-праздничному: белая скатерть, тяжёлые серебряные подсвечники, хрусталь, который отец доставал только для особых случаев. В воздухе пахло дорогим парфюмом и чем-то ещё — чем-то чужим, мужским, властным.
Отец стоял у окна, в своём любимом сером костюме, с бокалом в руке. Он выглядел довольным, расслабленным — таким, каким она не видела его раньше. Когда он заметил её, его губы растянулись в улыбку, но глаза остались холодными, оценивающими.
— Аня, наконец-то, — сказал он, делая шаг в её сторону. — Мы уже заждались.
Но Аня не смотрела на отца. Её взгляд был прикован к фигуре, стоящей у камина.
Мужчина стоял спиной к ней, рассматривая фотографии на каминной полке. Его поза была расслабленной, почти ленивой — одна рука в кармане брюк, другая держит бокал с чем-то тёмным, скорее всего виски. Чёрный пиджак сидел на нём безупречно, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. Белая рубашка, тёмные брюки, дорогие часы на запястье. Он не оборачивался. Словно знал, что она стоит здесь, и заставлял её ждать.
— Егор Владимирович, — голос отца стал почти подобострастным, — позвольте представить вам мою дочь, Анну.
Мужчина медленно повернулся. И Аня перестала дышать.
Серые глаза. Острые скулы. Тёмные волосы, идеально уложенные. Лёгкая усмешка на губах — та самая, которую она уже видела.
Её руки разжались. Мишка — её защита, её смелость, её детская наивность — выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на ступеньку, покатился вниз, замер у её ног. Но она не заметила, потому что перед ней, в гостиной её отца, стоял тот самый мужчина из клуба. Тот, чьи руки сжимали её талию. Тот, чьи губы касались её шеи. Тот, кому она отдала свои любимые конфеты.
— Очень приятно, Анна, — сказал он, и его низкий голос разлился по гостиной, обволакивая, лишая воли.
Его губы дрогнули в улыбке — той самой, ленивой, хищной, от которой у неё подкосились ноги.
Аня стояла на лестнице, в розовых шортах и топе с медвежатами, с упавшим у ног плюшевым мишкой, и чувствовала, как мир уходит из-под ног.
И сейчас, глядя в его серые глаза, она поняла, что у неё нет шансов.
Они сели за стол. Отец занял своё привычное место во главе — там, откуда был виден весь зал, где всё подчинялось его воле. Егор расположился сбоку от него, с правой стороны, и Аня, сама не понимая как, оказалась слева. Напротив него. Так, что между ними не было ничего, кроме скатерти, хрусталя и нескольких свечей, чьи язычки пламени дрожали от их дыхания.
Егору это нравилось. Он откинулся на спинку стула, взял в руки бокал с виски, позволил себе расслабиться. Теперь он мог смотреть на неё в полный рост, не поворачивая головы, не привлекая внимания. Мог изучать, разглядывать, пронзать взглядом, когда захочет.