Глава 6
Отец что-то говорил — о контрактах, о сделках, о том, как удачно сложились обстоятельства. Егор слушал вполуха, кивал в нужных местах, но всё его внимание было приковано к девушке напротив.
Аня сидела на краешке стула, прямая, как струна. Её пальцы судорожно сжимали плюшевого медведя, которого она так и не выпустила из рук, спускаясь с лестницы. Он заметил это сразу — как она прижала игрушку к груди, как спрятала за ней половину лица, когда он представился. Детская защита. Смешная. Трогательная.
— Аня, — голос Сергея Петровича прозвучал с лёгким недовольством. — Егор Владимирович с тобой здоровается.
Она подняла глаза. Те самые — огромные, голубые, в которых сейчас плескался страх, смешанный с чем-то ещё. С узнаванием. С воспоминанием. Он видел, как она пытается держаться, как расправляет плечи, как выдавливает из себя улыбку, которая должна выглядеть приветливой.
— Добрый вечер, — сказала она, и голос её прозвучал тише, чем хотелось бы. — Очень приятно познакомиться.
Она не возразила, не спросила, зачем он пришёл, не устроила сцену, которую, честно говоря, он ожидал от девятнадцатилетней девушки, которую выдают замуж без спроса. Она просто сидела, прижимая к груди медведя, и смотрела на него снизу вверх.
Это сбивало с толку... И возбуждало.
— Взаимно, — ответил Егор, и уголок его губ дрогнул. — Сергей Петрович много о тебе рассказывал.
Она ничего не ответила. Только кивнула, опуская глаза, и её пальцы снова сжали мягкую лапу медведя.
Сергей Петрович нахмурился. Егор заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих бокал. Он не привык, чтобы дочь не оправдывала ожиданий. Не привык, чтобы его планы нарушались из-за чьего-то молчания.
— Аня, — голос отца стал жёстче, — убери медведя. Мы за столом.
Она вздрогнула.
Егор видел, как её лицо заливает краской — от шеи до корней волос. Как опускаются плечи, как взгляд уходит в пол, становясь стеклянным. Он видел, как её пальцы разжимаются, потом сжимаются снова, как она борется с собой, пытаясь подчиниться, но не находя в себе сил.
Она не убрала медведя. Она просто прижала его крепче, спрятав лицо за мягкой головой игрушки, и опустила глаза в пол. В этом жесте было столько детской, беззащитной гордости, что у Егора внутри что-то ёкнуло.
Сергей Петрович уже открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но Егор опередил его.
— Сергей Петрович, — сказал он, делая глоток виски и отставляя бокал в сторону, — вы говорили о проекте на востоке. Расскажите подробнее.
Вопрос был задан так, что не оставлял выбора. Отец на секунду замешкался, перевел взгляд с дочери на Егора, и что-то в его глазах дрогнуло — понимание, что сейчас не время давить. Что Егор сам решит, когда и как говорить с его дочерью.
— Конечно, — отец откинулся на спинку стула, принимая правила игры. — Есть несколько интересных предложений...
Их разговор полился дальше — о цифрах, сроках, долях. Егор отвечал автоматически, поддерживая беседу, но мысли его были далеко. Они были там, напротив, за скатертью, где сидела девушка в розовом топе с медвежатами и сжимала в руках плюшевую игрушку, как последнюю защиту.
Она почти ничего не ела. Егор наблюдал краем глаза, как её вилка ковыряется в тарелке, поддевает листья салата, подносит ко рту. Она делала крошечные укусы, почти незаметные, словно боялась, что её осудят за аппетит. Большую часть времени она просто сидела, опустив глаза, и её длинные ресницы отбрасывали тени на раскрасневшиеся щёки.
Иногда она поднимала взгляд.
Смотрела на него снизу вверх — исподлобья, украдкой, как нашкодивший котёнок, который не знает, наказание его ждёт или ласка. И в этих взглядах было всё: страх, любопытство, узнавание, воспоминание о том вечере в клубе, когда его руки лежали на её талии, а губы — на шее.
Она смотрела, а потом снова опускала глаза, и её губы сжимались, и она кусала нижнюю — нервно, неосознанно, оставляя на нежной коже белые следы, которые тут же наливались розовым.
Егор почувствовал, как по телу разливается жар.
Чёрт.
Он сделал глоток виски, надеясь, что холодная жидкость остудит то, что начало подниматься внутри. Не помогло.
Он смотрел на неё и не мог оторваться. На эти огромные глаза, которые смотрели на него с такой смесью ужаса и доверия, что у него перехватывало дыхание. На губы, которые она кусала от волнения, и он представлял, как её зубы впиваются в его плечо, когда она будет кончать. На грудь — мягкую, высокую, которую розовый топ с медвежатами то ли скрывал, то ли, наоборот, подчёркивал, дразня контурами, угадывающимися под тканью. На волосы — влажные, рассыпанные по плечам, пахнущие чем-то сладким, цветочным, таким молодым и невинным, что у него внутри всё переворачивалось.
Такая невинная. Такая желанная...
Он чувствовал, как возбуждение накатывает волнами, пульсирует где-то внизу живота, сжимает мышцы в тугой узел. Он не мог вспомнить, когда в последний раз его так заводила девушка. Просто сидящая напротив. Просто смотрящая на него испуганными глазами. Просто кусающая губу.
Кристина, подруга Егора, была удобной. Опытной. Она знала, как доставить удовольствие, как разрядить напряжение, как вести себя в постели, чтобы ему не было скучно. Но она никогда не вызывала в нём этого — этого животного, первобытного желания взять, прижать к стене, зарыться лицом в её волосы и вдыхать этот сладкий, детский запах, пока она будет стонать под ним.
Егор перевёл взгляд на её руки. Маленькие, с аккуратными ногтями, без яркого маникюра — просто прозрачное покрытие, почти незаметное. Они сжимали плюшевого медведя с такой силой, что ткань на лапе пошла складками. Ему захотелось, чтобы эти руки сжимали его. Впивались в его спину, оставляя следы. Умоляли.
Он сделал ещё один глоток виски, чувствуя, как напряжены мышцы, как тяжело дышать, как штаны становятся тесными в паху.
— Егор Владимирович?
Голос Сергея Петровича вырвал его из размышлений. Егор моргнул, повернул голову к отцу, но уголком глаза всё ещё видел её — как она опустила взгляд, как её щёки пылают, как она снова кусает губу.
— Прошу прощения, — сказал Егор, голос его прозвучал ниже, хриплее, чем обычно. — Задумался. Повторите.
Отец что-то говорил — о сроках, о документах, о том, что всё готово к подписанию. Егор кивал, отвечал односложно, но мысли его были заняты другим. Он думал о том, что через месяц эта девушка будет носить его фамилию. Спать в его постели. Смотреть на него каждое утро этими огромными голубыми глазами.
Он думал о том, как разденет её. Медленно. С наслаждением. Как снимет этот дурацкий розовый топ с медвежатами и увидит наконец то, что сейчас так дразнит его, скрываясь за тканью. Как она будет дрожать под его пальцами, бояться, но не смеет отказать. Как он войдёт в неё — первый, единственный, — и она запомнит это навсегда.
Чёрт.
Он почувствовал, как кровь прилила к паху, и заставил себя отвести взгляд. Сейчас не время. Не здесь. Не при отце.
Но он знал, что будет думать об этом всю ночь. О её взгляде снизу вверх. О губах, которые она кусает от волнения. О медведе, которого она сжимает в руках, как последнюю надежду.
Он поднял бокал, делая вид, что слушает Сергея Петровича, но все его чувства были устремлены туда, напротив. На девушку, которая сидела на краешке стула, опустив глаза, и даже не подозревала, какие мысли роятся в голове мужчины, который через месяц станет её мужем.
Егор улыбнулся своим мыслям и сделал ещё один глоток. Игра только начиналась.
Аня сидела на краешке стула, чувствуя, как под тяжестью чужого взгляда её тело становится чужим, непослушным. Она боялась поднять глаза, боялась встретиться с ним, но при этом всё внутри тянулось к нему, как цветок к солнцу, и она не могла с этим справиться.
Она поднимала взгляд украдкой. Сначала — на его руки. Они лежали на столе, расслабленные, уверенные. Широкие ладони, длинные пальцы, на одном из которых — массивное кольцо из тёмного металла. Кожа на тыльной стороне ладоней была покрыта едва заметными линиями вен, и эти руки уже были на её теле, она помнила их тяжесть, их жар, их уверенность.