Глава 4
Она помнила клуб. Помнила, как танцевала с подругами. Помнила... мужчину. Высокого. С серыми глазами. Его руки на её талии. Его губы на шее.
Дальше — провал. Смутные образы: улица, фонари, машина... Кажется, она разговаривала с кем-то. Но с кем? И как добралась домой?
— Надо было меньше пить, — прошептала она севшим голосом и потерла виски, пытаясь унять боль.
В этот момент дверь её комнаты открылась без стука.
Аня вздрогнула, инстинктивно натягивая одеяло выше, хотя была в пижаме — в длинной шелковой футболке, которую подарила ей Катя на день рождения.
На пороге стоял отец. Сергей Петрович выглядел, как всегда, безупречно: свежая рубашка, идеально выбритое лицо, волосы зачесаны назад. Он улыбался той самой улыбкой, которую Аня знала с детства, — мягкой, отеческой, но с примесью той деловой жесткости, которая проявлялась, когда речь заходила о чем-то важном. В руках он держал стакан воды. Прозрачный, с кубиками льда, которые тихо позвякивали о стекло.
— Доброе утро, — сказал он, входя в комнату и закрывая за собой дверь. — Как спалось?
Аня поморщилась от звука его голоса — слишком громкого для её раскалывающейся головы.
— Доброе, — прохрипела она. — Голова болит.
— Знаю, — отец поставил стакан на прикроватную тумбочку. — Пей. Вода поможет.
Аня потянулась к стакану, сделала несколько глотков. Холодная жидкость обожгла горло, но почти сразу стало легче. Она выпила почти половину, поставила стакан обратно и откинулась на подушки, закрывая глаза.
Отец не уходил.
Она чувствовала его присутствие — тяжелое, ожидающее. Он стоял у её кровати, скрестив руки на груди, и молчал. Это молчание было странным. Обычно он желал ей хорошего дня и уходил на работу, не задерживаясь в её комнате дольше чем на минуту.
— Пап? — Аня открыла глаза и посмотрела на него. — Ты чего?
Сергей Петрович сделал глубокий вдох, словно собирался с силами перед важным разговором. Он подошел к окну, поправил штору, хотя та висела ровно, потом повернулся к ней.
— Аня, — сказал он, и в его голосе появилась та самая деловая нотка, которую она так не любила. — Сегодня вечером у нас гость.
— Гость? — Аня нахмурилась, пытаясь сообразить, кого отец мог привести в понедельник вечером. — Кто?
— Егор Кораблин, — отец произнес это имя так, будто оно должно было что-то значить. И, судя по его интонации, значило очень много.
Аня пожала плечами. Имя было ей незнакомо.
— Я не знаю такого, — сказала она.
— Это крупный бизнесмен, — пояснил отец, и в его глазах загорелся тот самый огонек, который появлялся всякий раз, когда речь заходила о деньгах и возможностях. — Мой партнер. Вернее, скоро будет партнером. Мы заключили с ним соглашение.
— Какое соглашение? — Аня чувствовала, как внутри неё нарастает смутная тревога. Что-то в голосе отца было неправильным. Слишком... деловым. Слишком подготовленным.
Сергей Петрович подошел к кровати, сел на край, и Аня почувствовала запах его одеколона — резкий, мужской, который вдруг показался ей чужим.
— Дочка, — сказал он, беря её за руку. — Ты уже взрослая. Тебе девятнадцать. И я, как отец, должен думать о твоем будущем.
Аня смотрела на него, не понимая, к чему он клонит.
— Егору тридцать, — продолжал отец. — У него собственный бизнес, несколько компаний, недвижимость в Москве и за границей. Он из хорошей семьи. Стабильный, серьезный мужчина.
— Пап, — Аня попыталась высвободить руку, но он держал крепко. — Ты о чем?
Отец посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде она не увидела того, что ожидала увидеть. Не было там любви, не было заботы. Там была только решимость человека, который уже всё решил.
— Сегодня вечером ты познакомишься с Егором, — сказал он. — А через месяц вы поженитесь.
Тишина.
Аня слышала, как в груди что-то оборвалось. Сначала она подумала, что ослышалась. Что голова болит слишком сильно, чтобы правильно воспринимать слова. Что отец шутит.
Но он не шутил.
— Что? — выдохнула она, и голос её сорвался на шепот. — Пап, что ты сказал?
— Ты выйдешь за него замуж, Аня, — повторил отец спокойно, будто речь шла о том, чтобы сходить в магазин за хлебом. — Это решенный вопрос.
— Какой замуж?! — Аня выдернула руку, отодвинулась к изголовью кровати, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле. — Я не собираюсь замуж! Мне девятнадцать! Я учусь! Я...
— Аня, — голос отца стал жестче, и в нём появились металлические нотки, которые она слышала только тогда, когда он разговаривал с подчиненными. — Не истери.
— Я не истерю! — её голос сорвался на крик, и боль в висках стала невыносимой. — Ты с ума сошел?! Ты не можешь просто взять и выдать меня замуж за какого-то... за какого-то мужика, которого я даже не знаю!
— Егора Кораблина знают все, — отрезал отец. — Это не «какой-то мужик». Это человек, который обеспечит тебе достойную жизнь. Ты будешь жить в роскоши, ни в чем не нуждаться.
— А если я не хочу?! — Аня чувствовала, как к глазам подступают слезы — злые, горькие, обиженные. — Если я хочу учиться, работать, выбирать самой?!
Отец посмотрел на неё долгим, тяжелым взглядом. В его глазах не было сочувствия. Не было понимания. Была только усталость человека, который уже всё просчитал и не собирается менять свои планы из-за детских капризов.
— Аня, — сказал он тихо, и этот тихий голос испугал её больше, чем крик. — Ты не понимаешь ситуации. Мои дела идут не так хорошо, как ты думаешь. Егор — это шанс. Для меня. Для нашей семьи.
— А я? — прошептала Аня, чувствуя, как слезы катятся по щекам. — Я что, разменная монета?
— Ты моя дочь, — сказал отец, и в его голосе на секунду проскользнуло что-то, похожее на боль. Но она исчезла так же быстро, как появилась. — И я желаю тебе только добра. Егор — хороший мужчина. Лучший, на которого ты могла бы рассчитывать.
— Я не хочу рассчитывать, — Аня вытерла слезы тыльной стороной ладони, чувствуя, как дрожат руки. — Я хочу жить своей жизнью. Я хочу...
— Ты хочешь того, что тебе дают, — перебил отец, вставая с кровати. Его голос снова стал твердым, деловым. — Сегодня в семь вечера ты будешь одета, накрашена и будешь вести себя подобающе. Егор приедет знакомиться. Ты будешь мила, вежлива и никаких истерик.
— А если я откажусь? — Аня смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде было что-то от загнанного зверька.
Отец остановился в дверях, обернулся. И в этот момент Аня увидела в его глазах то, чего не видела никогда — холодную, расчетливую жестокость.
— Не откажешься, — сказал он спокойно. — Потому что я твой отец. И ты сделаешь, как я скажу.
Он вышел, закрыв за собой дверь.
Аня осталась сидеть на кровати, чувствуя, как мир рушится вокруг неё. Она смотрела на закрытую дверь, на стакан с водой, на розовое платье, висящее на стуле, и не могла поверить в то, что только что произошло.
Отец. Её отец, который водил её в парк, когда она была маленькой, который учил её кататься на велосипеде, который говорил, что она его принцесса, — этот отец только что продал её. Как вещь. Как контракт. Как выгодную сделку.
Ей стало страшно. Так страшно, как не было никогда в жизни.
Аня обхватила колени руками, прижалась лбом к коленям и заплакала — горько, беззвучно, чувствуя, как слезы пропитывают ткань пижамы. В голове билась только одна мысль, пульсирующая в такт с болью в висках:
Кто этот человек? Кто этот Егор Кораблин, ради которого отец готов отдать свою дочь?
Она не знала.
Аня просидела так, не поднимая головы, не знаю сколько. Может, десять минут. Может, час. Слезы высохли, оставив на лице соленые дорожки, а внутри — странную, звенящую пустоту.
Она подняла голову, посмотрела на свое отражение в зеркале туалетного столика. Из рамы на неё смотрела девушка с распухшими глазами, растрепанными волосами и напуганным взглядом.
— Нет, — сказала она своему отражению. Голос дрожал, но в нем появилось что-то новое — то, чего раньше не было. — Я так просто не сдамся.
Она не знала, что будет делать. Не знала, как противостоять отцу, который никогда не привык, чтобы ему перечили. Не знала, кто этот Егор Кораблин и что ему от неё нужно.