Глава 2
Она вдруг осознала, что находится здесь, в этом темном клубе, в объятиях незнакомого мужчины, который даже не потрудился назвать ей своего имени. Что её губы всё еще помнят его поцелуй на шее. Что её пальцы всё еще сжимают ткань его рубашки.
Она отпустила.
Резко. Как будто обожглась.
— Простите, — выдохнула она, делая шаг назад. — Я... мне пора.
Голос дрожал. Она ненавидела себя за эту дрожь, за то, что не может выглядеть так же уверенно, как эта темноволосая женщина, за то, что её щеки горят, а глаза, кажется, вот-вот наполнятся слезами — от стыда и страха. Пришла в клуб, называется.
Егор повернул голову, посмотрел на неё. В его серых глазах мелькнуло что-то — удивление? Досада? Аня не успела разобрать. Она уже разворачивалась, делая шаг в толпу, слыша за спиной тихий смех Кристины — низкий, довольный смех женщины, которая только что отвоевала свою территорию.
Она шла сквозь танцпол, не разбирая дороги, не чувствуя под ногами пола, только одно желание: уйти, скрыться, спрятаться. Стыд душил её, смешиваясь с чем-то другим.
Она почти бежала, когда наконец увидела знакомый столик. Катя махала ей рукой, что-то кричала, но Аня не разбирала слов. Она опустилась на диван, чувствуя, как дрожат руки, как тяжело вздымается грудь, как всё внутри сжимается от унижения.
— Анька, ты чего? — Катя наклонилась к ней, заглядывая в лицо. — Ты какая-то бледная. С тобой всё в порядке?
— Да, — Аня выдавила улыбку, которая вышла кривой и неестественной. — Всё хорошо. Просто... толкнули в толпе.
— Нахал, — фыркнула Вика. — Ты запомнила, кто? Надо было в морду дать.
— Не запомнила, — тихо сказала Аня, беря в руки бокал с водой, чтобы хоть чем-то занять дрожащие пальцы. — Забудьте.
Она смотрела в прозрачную жидкость, видела, как пузырьки поднимаются ко дну, и думала о том, как быстро всё случилось. Десять минут — может, пятнадцать — и она уже успела потерять голову, забыть обо всём, позволить незнакомцу прикасаться к себе так, как никто и никогда не прикасался. А потом она бежала от его компании и от него самого быстрее всех.
— Ань, — Катя толкнула её локтем, — ты какая-то странная. Давай еще потанцуем? Или ты домой хочешь?
— Нет, — Аня подняла голову и посмотрела на подругу. В глазах ещё стояли слёзы, но она заставила себя улыбнуться. — Останусь. Мы же отдыхаем.
Она не собиралась уходить. Не сейчас. Они пришли с одногруппниками отдохнуть перед сложной неделей. Она что, хуже них?
Аня допила воду, поставила бокал на стол и расправила плечи.
— Давай еще потанцуем, — сказала она, вставая.
Катя удивленно подняла брови, но спорить не стала.
И когда они вышли на танцпол, Аня запретила себе оглядываться. Запретила себе искать глазами высокую фигуру в черном пиджаке. Запретила думать о том, что произошло.
Она танцевала, смеялась, — и делала это так, будто ничего не случилось.
Но внутри, глубоко в груди, остался холодный след. Там, где его губы касались её шеи.
Аня посмотрела на часы в телефоне — почти три часа ночи.
Цифры на экране плыли, двоились, складывались в непривычные комбинации. Она щурилась, пыталась сфокусироваться, но буквы и числа жили своей жизнью, прыгая перед глазами. Три часа. Или уже четыре? Она моргнула, посмотрела еще раз — да, без пятнадцати три.
Пора выдвигаться домой.
Голова была тяжелой, но при этом какой-то невесомой, словно внутри черепа плавал воздушный шар, который то опускался, то снова взмывал к темени. Всё вокруг плыло: лица друзей расплывались в мягкие пятна, огни клуба превращались в длинные светящиеся линии, а музыка — та самая громкая, навязчивая музыка — теперь доносилась словно из-под воды, глухо и далеко.
— Я поехала, — сказала Аня, перекрывая шум.
— Точно? — Катя взглянула на неё с тревогой. — Может, вместе?
— Нет-нет, оставайся. Я сама.
Она обняла подруг, чувствуя, как их объятия качают её из стороны в сторону, словно она находилась на палубе корабля. Парни что-то говорили ей, желали спокойной ночи, кто-то предложил проводить, но она отмахнулась, улыбнулась той самой пьяной, расфокусированной улыбкой, которая должна была изображать, что с ней всё в полном порядке.
Она взяла свою маленькую розовую сумочку — крошечный клатч на тонкой цепочке, который вмещал только телефон, карту, помаду и несколько любимых конфет, — накинула черную кожанку на плечи, ощущая, как прохладная ткань оседает на разгоряченной коже, и шагнула к выходу.
Воздух на улице ударил в лицо свежестью.
Ночь была прохладной, но не холодной. Майская Москва дышала весной: где-то вдалеке шумели шины по асфальту, редкие фонари отбрасывали на тротуар оранжевые круги, а над головой висело темное, почти чернильное небо, в котором не было видно ни одной звезды — город слишком ярко горел, чтобы пропустить их свет.
Аня отошла от входа в клуб, сделала несколько шагов в сторону, чтобы не стоять у самой двери, где толпились курящие и ждущие такси люди, и достала телефон.
Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от выпитого, то ли от того, что внутри всё еще билось где-то под ребрами, напоминая о себе темным воспоминанием. Она открыла приложение такси, привычно вбила адрес домашний, который знала наизусть, и нажала на кнопку вызова.
Телефон завибрировал, экран моргнул... и ничего не произошло.
Аня нахмурилась, посмотрела на дисплей. Приложение подвисло, иконки застыли, словно примерзли к месту. Она ткнула пальцем еще раз — не тыкалось. Палец попадал мимо, экран не реагировал, или она жала не туда, или приложение просто издевалось над ней, решив, что три часа ночи — неподходящее время для поездок.
— Да что ж такое, — пробормотала она себе под нос, тыча в экран снова и снова. — Ну же... тыкайся...
Слова выходили сбивчивые, язык заплетался, а буквы на экране казались слишком мелкими, слишком ровными, слишком правильными для её нынешнего состояния. Она от разочарования чуть не швырнула телефон в сумочку, но в последний момент передумала и снова уставилась в экран, надеясь, что сейчас он образумится.
И в этот момент она услышала смех.
Мужской, низкий, свободный — такой смех, который не требует повода, который рождается из простого удовольствия от компании, от сигареты, от ночи. Аня подняла голову и повернулась в сторону звука.
У входа в клуб, чуть поодаль от основной толпы, стояла группа мужчин. Пятеро. Может, шестеро. Они курили, перекидывались фразами, жестикулировали, и в их позах чувствовалось то особое расслабление, которое бывает только у людей, которые знают, что этот вечер уже удался. Дорогие пальто, расстегнутые пиджаки, блеск часов на запястьях.
Аня смотрела на них рассеянно, не узнавая никого, пока её взгляд не зацепился за одну фигуру.
Высокий. Стоял чуть в отдалении от остальных, опираясь плечом о колонну. В одной руке — сигарета, тонкий столбик дыма тянется вверх, в другой — телефон, который он крутил в пальцах, не глядя на экран. Черный пиджак расстегнут, белая рубашка при свете уличных фонарей кажется почти серебряной, цепь на шее блеснула, когда он повернул голову, чтобы ответить кому-то из компании.
Тот мужчина. Тот самый.
Аня замерла. Сердце — которое, казалось, уже успокоилось за последние часы — снова пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и глухо. Она смотрела на него, и в голове, сквозь алкогольный туман, проносились обрывки: его руки на её талии, его губы на её шее, его голос, сказавший «Аня», и её смех — той женщины, Кристины — который звучал как приговор.
Она должна была развернуться и уйти. Вызвать такси другим приложением. Попросить охранника помочь. Сделать что угодно, только не это.
Но ноги сами сделали шаг. Потом другой.
Она подошла к группе мужчин неслышно, на своих белых каблуках, которые теперь, после нескольких часов танцев, казались ей орудием пытки. Она не знала, как они её заметили — возможно, она светилась в темноте своим коротким розовым платьем, как маяк, — но когда она оказалась на расстоянии вытянутой руки, все разговоры стихли.
Мужчины обернулись. Кто-то усмехнулся, кто-то оценивающе оглядел её с ног до головы, кто-то уже открыл рот, чтобы что-то сказать.
Но Аня смотрела только на него.