Луч солнца во мраке души

Белые коридоры городской больницы пахли одинаково в любое время суток: едким хлором, безысходностью и застоявшимся страхом. Для Джуна этот запах стал персональным чистилищем. Первые три дня слились в один бесконечный, непрекращающийся кошмар, где время не текло, а застыло вязким желе. Ему не разрешали войти. Строгие, уставшие от чужого горя медсёстры и непреклонные врачи раз за разом повторяли одни и те же холодные, казенные фразы: «Палата интенсивной терапии», «Посторонним нельзя», «Состояние стабильно тяжёлое», «Ждите». И парень ждал. Он сидел на жёстком пластиковом стуле в приёмном покое, не снимая своей помятой куртки, уставившись невидящим взглядом в серый линолеум. Ему казалось, что если он уйдёт хотя бы на минуту, если посмеет закрыть глаза или сделать глоток горячего чая из автомата, тонкая ниточка, за которую Амайя все ещё цеплялась на грани жизни и смерти, окончательно оборвётся.

В его ушах всё ещё стоял тот страшный, глухой стук удара человеческого тела о безжалостный металл машины, а перед глазами - яркие, пугающе багровые брызги на девственно чистом, ослепительно белом снегу. Очередной прекрасный день в его жизни превратился в кровавую баню всего за долю секунды. И виной всему был он. Его медлительность. Его глупая, расслабленная улыбка.

На четвёртые сутки, когда серая январская мгла за окном сменилась очередной блеклой оттепелью, заведующий отделением наконец сжалился. Осмотрев осунувшееся, бледное лицо Джуна с глубокими чёрными тенями под глазами, доктор лишь тяжело вздохнул и молча кивнул в сторону тяжёлой двери в конце коридора. Запрет был снят. Но эта победа не принесла облегчения - она лишь открыла дверь в новую, ещё более тихую и мучительную реальность.

Когда Харуми впервые перешагнул порог стерильной палаты, его сердце пропустило удар, а в горле скопился тугой, удушливый ком. В центре комнаты, окружённая частоколом из мигающих мониторов, капельниц и сложных медицинских аппаратов, лежала она. Его маленькая принцесса. Его Амайя. Она казалась совсем крошечной, почти невесомой под грубым больничным одеялом. Лицо, обычно такое живое, подвижное, залитое румянцем от морозного воздуха или смущения, теперь напоминало изящную посмертную маску, выточенную из чистейшего прозрачного мрамора. На бледной коже отчётливо проступали синеватые венки, а лоб и левая щека были скрыты под слоями стерильных бинтов. Её шелковистые чёрные волосы, которые он так любил перебирать, были безжалостно спрятаны под медицинской шапочкой, лишая её привычного, родного облика. Но страшнее всего были трубки. Толстая пластиковая трубка аппарата искусственной вентиляции лёгких уходила прямо в её горло, заставляя девичью грудь мерно, механически вздыматься и опускаться с тихим, свистящим шипением. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Этот искусственный, не принадлежащий ей ритм жизни больно бил по барабанным перепонкам Джуна, отдаваясь глухим стуком в его собственном черепе.

Он подошёл ближе, ступая так тихо, словно боялся спугнуть само дыхание смерти, замершее у изголовья кровати. Опустившись на металлический стул рядом с постелью, светловолосый медленно, с величайшей осторожностью протянул руку. Его большие, сильные ладони, которые когда-то так уверенно и нежно грели её пальцы на замёрзшем пруду, теперь крупно дрожали. Он едва коснулся женской правой руки, на которой не было катетера. Кожа Танака была прохладной и пугающе сухой. В ней больше не было того обжигающего, живого тепла, которое всегда согревало Джуна изнутри. Это были руки куклы. Фарфоровой, хрупкой, сломанной чужой неосторожностью.

- Амайя... - едва слышно прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым и хриплым, словно он не разговаривал несколько лет. - Я здесь. Я рядом, слышишь? Ты только держись. Пожалуйста, держись...

Ответом ему был лишь монотонный, ритмичный писк кардиомонитора, отсчитывающий удары её израненного, но всё ещё бьющегося сердца.

С того самого дня время для Джуна потеряло всякий смысл. Оно разделилось на короткие часы вынужденного отсутствия дома, когда ему приходилось возвращаться в пустую, заиндевевшую квартиру, чтобы смыть с себя больничный запах и сделать пару глотков горького, остывшего кофе, и на долгие, бесконечные часы здесь, у её кровати.

Каждое утро, едва рассвет окрашивал серое городское небо в грязно-розовые тона, он уже стоял у дверей отделения, покорно дожидаясь начала часов посещения. Он сидел рядом с ней по шесть, по восемь часов в сутки. Джун не читал книг, не листал бесконечные ленты новостей в телефоне - весь его мир теперь сузился до размеров этой больничной койки и одной-единственной хрупкой фигурки на ней. Он неотрывно смотрел на её плотно сомкнутые веки, за которыми скрывались те самые невероятные, ярко-красные глаза. Глаза, которые всегда смотрели на него с такой безграничной верой, нежностью и скрытым, лукавым огоньком.

Каждую секунду, каждую грёбаную минуту он надеялся заметить хотя бы малейшее движение. Вот сейчас дёрнутся её длинные ресницы. Вот сейчас её пальцы едва заметно сожмутся в его ладони. Вот сейчас она сделает свой собственный, глубокий вдох, и этот проклятый аппарат у её рта наконец замолчит. Но ничего не происходило. День сменялся ночью, за окном то падал пушистый январский снег, то начинал бить по стёклам ледяной дождь, а Амайя оставалась неподвижной, запертой в своей глубокой, беспросветной тьме, куда он не мог за ней последовать.

Чтобы не сойти с ума в этой звенящей, прерываемой лишь техникой тишине, Харуми начал говорить. Он рассказывал ей обо всём, что происходило на улице, словно она просто ненадолго приболела лёгкой простудой и скоро должна была поправиться.

- Знаешь, на улице сегодня ужасный гололёд, - негромко говорил он, бережно поглаживая её неподвижные пальцы, стараясь передать им хотя бы каплю своего тепла. - Точно такой же, как в тот день... Но коммунальщики наконец-то додумались посыпать дороги солью. Машины ездят медленно, осторожно. Никто больше не спешит, Амайя. Все вдруг стали такими аккуратными... Почему же они не были такими тогда?

Он умолкал, сглатывая подступившие слёзы, и утыкался лбом в край её матраса. В такие минуты его сознание предательски уносило его назад, в прошлое. В те дни, когда они были шестнадцатилетним парнем и десятилетней девочкой на залитом солнцем лугу. В памяти отчётливо всплывал запах цветущих трав, дикой ромашки и свежей зелени. Он видел, как маленькая Амайя, надув губы, плачет из-за того, что цветы не слушаются её пальцев, и как он, улыбаясь, перехватывает её ручки, обучая плетению.

«Я принимаю нас, Джун Харуми, в свои рыцари...» - звенел в его ушах её детский, чистый смех.

Сероглазый горько усмехался, не поднимая головы. Какой из него, к чёрту, рыцарь? Рыцари защищают своих принцесс. Они подставляют под удар собственные щиты и грудь, а не прячутся за хрупкими девичьими спинами. Амайя, его маленькая, тонкая Амайя, обладающая невероятной внутренней силой, вытолкнула его из-под колёс летящего монстра. Она спасла его, пожертвовав собой. И эта мысль выжигала в душе парня огромную, чёрную дыру, которую невозможно было ничем заполнить. Чувство вины грызло его изнутри каждую ночь, лишая сна и остатков рассудка.

Иногда в палату заходил лечащий врач - тот самый усталый мужчина с измученными глазами. Он проверял показатели приборов, менял настройки капельниц и всякий раз смотрел на Джуна с глубоким, молчаливым сочувствием, в котором, однако, не было ни капли надежды.

- Есть какие-то изменения, доктор? Хоть малейшие? - каждый раз с замиранием сердца спрашивал светловолосый, поднимая на него воспалённые, полные отчаяния глаза.

Врач лишь качал головкой, поправляя очки.

- Состояние прежнее, Харуми-сан. Стабильно тяжёлое. Мозг не подаёт признаков активности, все функции поддерживаются исключительно аппаратами. Организм перенёс слишком сильный шок и множественные внутренние травмы. Сейчас всё зависит только от её собственного желания жить. Мы сделали всё, что в человеческих силах. Теперь... остаётся только ждать и молиться, если вы верите в это.

«Молиться», - мысленно повторял Харуми, когда доктор уходил, тихо прикрывая за собой дверь. Кому молиться? Богам, которые допустили это? Судьбе, которая сначала подарила ему самое прекрасное существо во вселенной, сделала его счастливым, а затем так жестоко, со звериным оскалом, отобрала её у него на пороге их общего дома? Нет, в богов Джун больше не верил. Единственным его божеством, его солнцем и смыслом жизни была эта спящая девушка. И если она уйдёт, его собственная жизнь оборвётся в то же мгновение, пусть даже его сердце продолжит механически гонять кровь по венам.

Ближе к концу второй недели его ежедневных бдений Джун поймал себя на том, что начинает терять грань между реальностью и галлюцинациями от хронического недосыпа. Ему казалось, что в углах стерильной палаты мелькают тени их прошлого. Вот у окна стоит Амайя в своей забавной чёрной пижаме, недовольно морщит носик и требует приготовить ей блинчики с шоколадом и принести чашку горячего американо. А вот она, смеясь, убегает от него по коридору, рассыпая вокруг себя тепло и свет. Но когда он моргал, иллюзии рассеивались. Оставался лишь бездушный, холодный пластик, блеклый свет люминесцентных ламп и непрекращающийся, сводящий с ума писк.

Джун снова брал её прохладную руку, прижимал её к своим губам, к щеке, закрывал глаза и шептал, срываясь на глухой, беззвучный плач:

- Пожалуйста, принцесса... Проснись. Не оставляй меня одного в этом холоде. Ты ведь обещала, что мы всегда будем вместе. Ты ведь говорила, что я - твой дом... Но без тебя этого дома больше нет. Здесь только руины. Пожалуйста, вернись ко мне...

Но прекрасные, ярко-красные глаза Танака оставались закрытыми, храня свою страшную, вечную тайну, а мониторы всё так же равнодушно продолжали отсчитывать секунды её нескончаемого зимнего сна.

-----

Шёл двадцать седьмой день её комы. На календаре застыл глухой, ветреный февраль - месяц, который Джун всегда ненавидел за его серость и обманчивую тишину. В этот день зима словно решила окончательно выстудить город: за окнами больничной палаты бушевала сухая, кусачая метель, швыряя мелкую снежную крупу в толстые стёкла. Небо над крышами домов напоминало грязную, измятую простыню.

Харуми пришёл, как обычно, к восьми утра. Медсёстры на посту уже даже не спрашивали у него пропуск - они просто молча кивали, провожая его сочувственными, но уже слегка замыленными взглядами. Для этого стерильного этажа он стал такой же привычной частью интерьера, как старый фикус в углу или скрипучая каталка. Он вошёл в палату, тихо прикрыв за собой тяжёлую дверь, и на мгновение замер. Ничего не изменилось. Всё тот же удушливый запах лекарств, всё то же мерное, механическое шипение аппарата ИВЛ и монотонный, сводящий с ума писк кардиомонитора. Пип... Пип... Пип... Этот звук уже давно выжег в голове Джуна глубокую колею. Иногда ему казалось, что если этот прибор вдруг замолчит, его собственное сердце тоже остановится.

Амайя лежала среди белых простыней, тонкая, хрупкая, похожая на забытую в сугробе фарфоровую куклу. Отёки с её лица почти сошли, обнажая острые, изящные скулы. Кожа казалась полупрозрачной, словно пергамент, сквозь который на висках проступала тонкая сетка голубоватых вен. Её длинные чёрные ресницы лежали на щеках неподвижными стрелами, плотно запечатывая те самые невероятные, багрово-красные глаза, которые Джун не видел уже почти месяц.

Он снял тяжёлую зимнюю куртку, бросил её на подоконник, где уже скопился тонкий слой больничной пыли, и подошёл к кровати. Опустившись на металлический стул, парень привычным, доведённым до автоматизма движением взял женскую правую ладонь в свои большие, мозолистые руки. Её пальцы были холодными. Несмотря на то что в палате было тепло, Танака всегда оставалась прохладной, словно лёд, сковавший её тело в день аварии, так и не растаял до конца.

- Привет, принцесса, - негромко произнёс он, и его голос, хриплый и надтреснутый от долгого молчания, растворился в гуле вентиляции. - Я снова здесь. На улице сегодня настоящий ад. Метель такая, что соседнего дома не видно. Ты бы точно отказалась выходить и заставила бы меня весь день пролежать за просмотром фильмов...

Он сделал паузу, всматриваясь в её лицо. Джун судорожно ловил каждое малейшее изменение - тень от ресниц, вздрагивание угла губ, едва заметное движение пальца. Но Амайя не двигалась. Она была здесь и одновременно бесконечно далеко, запертая в той глубокой, бездонной темноте, куда медицинские приборы не могли дотянуться.

- Знаешь, я сегодня утром заходил на кухню, - продолжил светловолосый, аккуратно поглаживая большим пальцем её тыльную сторону ладони. - Там на раковине до сих пор стоят те две чашки. Из-под шоколада. Помнишь? Одна из них с твоим недопитым какао. Я так и не смог их помыть, Амайя. Мне кажется... мне глупо кажется, что если я их помою, то окончательно сотру то утро. Наш последний нормальный день. Наш последний разговор.

Он горько усмехнулся, утыкаясь лбом в край её матраса. Жёсткая ткань больничного белья пахла хлоркой и старой прачечной - отвратительный, чужой запах, который теперь въелся в его собственную одежду и кожу.

- Я постоянно прокручиваю это в голове. Каждый божий день, каждую минуту, когда закрываю глаза. Зачем мы пошли через тот перекрёсток? Почему я не настоял на том, чтобы остаться дома? Ведь ты же говорила... ты говорила, что тебе так уютно в нашей квартире. Что тебе больше ничего не нужно. А я, идиот, потащил тебя на улицу. Хотел прогуляться...

Харуми сжал её руку чуть сильнее, но тут же испуганно ослабил хватку, боясь причинить вред её хрупким костям. Металлические катетеры, закреплённые на её предплечье медицинским пластырем, выглядели уродливо и грубо на её нежной коже.

- Врачи говорят, что твой мозг спит, - его голос опустился до едва различимого шёпота, вибрирующего от сдерживаемых слёз. - Они приходят, смотрят на свои графики, качают головами и говорят мне: «Харуми-сан, наберитесь терпения. Динамики нет». Какое терпение, Амайя?! Как можно терпеть то, что тебя медленно заносит снегом, а я стою рядом и ничего не могу сделать? Я ведь твой рыцарь... Ты сама меня им назвала. Помнишь тот венок из одуванчиков? Ты смеялась и говорила, что принимаешь мою клятву. А теперь... какой из меня защитник, если я позволил тебе подставиться под этот удар вместо меня? Это я должен лежать здесь. Не ты.

За окном с новой силой завыл ветер, швырнув в стекло пригоршню ледяной крошки. Этот звук показался Джуну издевательским смехом судьбы. Он поднял голову, всматриваясь в осунувшееся лицо девушки. Его взгляд скользнул по её бледным, сухим губам, которые когда-то улыбались ему так тепло и искренне.

- Пожалуйста, Амайя... Ну подай хотя бы знак. Хоть какой-нибудь маленький, ничтожный знак, что ты меня слышишь. Сожми мою ладонь. Или просто вздохни чуть глубже, чтобы этот чёртов аппарат пискнул по-другому. Ну же... Ты ведь сильная. Ты всегда была сильнее меня, хоть и притворялась хрупкой девочкой. Ты вытащила меня из моей собственной темноты, когда я потерял всё. Не бросай меня сейчас посреди этого зимнего кошмара. Без тебя вокруг меня только лёд. Сплошной, непробиваемый лёд.

Он замолчал, задыхаясь от подступившего к горлу тугого, болезненного комка. Слёзы, которые он так долго сдерживал внутри себя, всё-таки перешагнули черту. Одна горячая, тяжёлая капля упала на холодную тыльную сторону ладони Танака, скатилась по бледной коже и исчезла в складках простыни. Сероглазый прижался губами к её пальцам, закрывая глаза и пытаясь силой своего воображения вернуть то тепло, которое они потеряли на том проклятом перекрёстке.

Но комната оставалась глуха к его молитвам. Аппарат искусственного дыхания продолжал своё мерное, равнодушное шипение. Вдох. Выдох. Кардиомонитор всё так же монотонно отсчитывал ритм жизни, которая сейчас теплилась в теле Амайи лишь благодаря электрическим проводам и пластиковым трубкам. Она не проснулась. Её веки даже не дрогнули, оставляя Джуна один на один с его разрывающим душу чувством вины и воющим за окном февральским ветром.