Луч солнца во мраке души

Время - самый безжалостный и равнодушный хищник. Ему плевать на человеческое горе, на разбитые судьбы и на застывшие в коме жизни. Оно просто идёт вперёд, стирая грани между днями, неделями и месяцами.

Прошло полгода. От той свирепой, ледяной зимы, которая в одночасье разрушила мир Джуна на том проклятом перекрёстке, не осталось и следа. Февральские метели сменились сырой мартовской грязью, затем робкой апрельской зеленью, а теперь на дворе вовсю властвовало жаркое, душное лето. Июльский зной плавил асфальт на городских улицах, загонял людей под спасительную тень навесов и кондиционеров, заставляя город лениво плавиться под прямыми солнечными лучами. Изменилось всё: одежда людей, пейзаж за окном, разговоры прохожих.
Не изменилось только одно - Джун Харуми всё так же каждое утро переступал порог городской больницы.

За эти шесть месяцев его маршрут не изменился ни на сантиметр. Он выучил наизусть каждую выбоину на тротуаре по дороге от их опустевшей квартиры до больничного корпуса, каждую трещину на стене в коридоре и количество ступенек, ведущих на нужный этаж. Медперсонал отделения интенсивной терапии уже давно перестал воспринимать его как посетителя. Джун стал безмолвным призраком этого места, человеком, чьё упорство вызывало у врачей смесь глубокого уважения и глухого, бессильного сострадания. Они знали: надежда - это всё, что у него осталось. А надежда, как известно, умирает последней, даже если медицинские показатели упрямо твердят обратное.

Яркое, агрессивное летнее солнце беспрепятственно пробиралось сквозь чистые стёкла светлой палаты. Его золотистые лучи крупными, слепящими пятнами ложились на линолеум, на край белой тумбочки и на край больничной койки, словно пытаясь согреть то, что уже полгода оставалось холодным. В палате царила изнуряющая, звенящая тишина, которую не могла разогнать даже летняя свежесть за окном. Эту тишину нарушали лишь те же самые, ставшие родными и одновременно ненавистными звуки - мерный, ритмичный писк аппаратов и тихое, механическое шипение искусственной вентиляции лёгких. Пип... Пип... Пип... Вдох... Выдох... Хронометр застывшего времени.

Тяжёлая пластиковая дверь тихо скрипнула, нарушая стерильный покой комнаты. В палату вошёл Харуми. Летняя жара оставила свой след и на нём: вместо тяжёлой куртки на нём была простая, слегка помятая светлая футболка и лёгкие брюки, рукава которых были небрежно закатаны. Лицо парня ещё сильнее осунулось за эти месяцы, черты стали более резкими, жёсткими, а в серо-стальных глазах залегла глубокая, вековая усталость, которую невозможно было смыть никаким сном. Его белобрысые волосы, растрёпанные горячим уличным ветром, отросли и теперь падали на лоб. Он мягко закрыл за собой дверь и на мгновение остановился у порога, переведя взгляд на кровать.

Амайя лежала всё в той же позе, что и полгода назад. Летнее солнце освещало её лицо, и в этом ярком, безжалостном свете она казалась ещё более хрупкой, почти прозрачной. Её кожа потеряла ту пугающую серую бледность первых недель, приобретя ровный, мраморный оттенок, но на ней по-прежнему не было ни капли живого румянца. Длинные чёрные волосы, которые медсёстры по его просьбе аккуратно расчёсывали и укладывали вдоль подушки, тёмным шёлком обрамляли её голову, контрастируя с белизной простыней. Её веки были плотно сомкнуты. Она спала своим бесконечным, заколдованным сном, не обращая внимания ни на смену времен года, ни на тепло, пришедшее в мир.

Джун сделал глубокий вдох, прогоняя подступивший к горлу привычный ком, и подошёл ближе.

- Привет, принцесса, - негромко, но мягко произнёс он, садясь на неизменный металлический стул у её правой руки. - Я пришёл. На улице сегодня просто пекло, асфальт плавится. Ты бы точно ворчала, что в такую погоду честным людям нужно сидеть дома под кондиционером и есть вёдрами твоё любимое шоколадное мороженое...

Он замолчал, бережно беря её прохладную, тонкую ладонь в свои теплые руки. Харуми опустил взгляд на их соединённые пальцы. В очередной раз - в какой уже по счёту за эти сто восемьдесят дней? - его сердце болезненно сжалось от острой, пронзительной волны огорчения и бессилия. Она лежала абсолютно неподвижно. Никакой реакции. Ни малейшего вздрагивания ресниц, ни едва заметного ответного давления пальцев. Полгода. Половина целого года жизни, наполненной солнцем, птичьим щебетом и суетой, прошли мимо неге, пока она оставалась запертой в своей непроницаемой темноте. Чувство вины, ставшее за это время его постоянным спутником, вновь шевельнулось в груди светловолосого, напоминая о себе тупой, ноющей болью.

Джун тяжело вздохнул, стараясь отогнать мрачные мысли. Он обещал себе, что не будет сдаваться. Раз она борется там, внутри, он будет держать оборону здесь, снаружи. Парень потянулся к своей сумке, стоявшей на полу, и достал оттуда небольшую книгу в твёрдом переплёте. Это был старый сборник приключенческих романов, который Амайя когда-то очень любила перечитывать, уютно устроившись на диване в их гостиной. Сероглазый начал читать ей книги вслух ещё весной, когда один из молодых врачей вскользь упомянул, что пациенты в коме иногда могут улавливать звуки и знакомые голоса, и это помогает мозгу искать путь назад. С тех пор чтение стало их особым ритуалом.

Джун аккуратно раскрыл книгу на заложенной странице, прокашлялся и начал читать. Его голос, поначалу немного хриплый, постепенно набрал силу, звуча ровно, спокойно и выразительно в тишине стерильной палаты:

- «...Ветер надувал паруса, унося старый фрегат всё дальше от скалистых берегов, ставших для героев ловушкой. Солнце садилось за горизонт, окрашивая океан в глубокие, багровые тона, напоминающие свет далёкого, неизведанного маяка. Капитан стоял у штурвала, всматриваясь в бескрайнюю водную гладь, и в его сердце, вопреки всему, жила твёрдая уверенность: они обязательно найдут свой дом...»

Он читал не торопясь, бережно выговаривая каждое слово, словно пытался соткать из этих предложений прочный спасательный трос и забросить его туда, в глубины её подсознания. Он делал паузы между абзацами, переводил взгляд на лицо спящей девушки, надеясь увидеть хотя бы тень узнавания или слабую эмоцию на её бледном лице. Но Танака оставалась безучастной. Лучи июльского солнца медленно скользили по её неподвижной фигуре, аппараты продолжали свой бездушный писк, а за окном, где-то далеко внизу, шумел чужой, живой и счастливый летний город, которому не было дела до трагедии, застывшей в этой светлой комнате.

-----

Спустя время Харуми мягко закрыл книгу. Шелест бумажных страниц утонул в неизменном, монотонном гуле медицинских приборов. Он аккуратно отложил сборник на край тумбочки, провёл ладонью по лицу, пытаясь смахнуть липкую усталость, и бросил короткий взгляд на настенные часы. Время посещения неумолимо подходило к концу. Пора было уходить в опустевшую, холодную даже в разгар июля квартиру, где его никто не ждал.

Он поднялся с жёсткого стула, чувствуя, как затекли мышцы от многочасового сидения. Перед тем как сделать шаг к двери, Джун по привычке наклонился к Амайе. Он обеими руками сжал её тонкую, прохладную ладонь, прижал к своим губам и прикрыл глаза, безмолвно посылая ей остатки своих душевных сил.

- Я пойду, принцесса, - негромко прошептал он в её пальцы. - На сегодня всё. Но ты же знаешь... я вернусь завтра. Самым первым утром. Ты только держись там. Не сдавайся.

В палате повисла секундная тишина, нарушаемая лишь привычным, ритмичным пощёлкиванием. Парень уже собирался отпустить её руку, как вдруг воздух в комнате словно наэлектризовался.

Пип-пип-пип-пип!

Монитор сердечного ритма внезапно сорвался на рваный, испуганный, частый писк. Джун резко распахнул глаза, его сердце испуганно ухнуло куда-то вниз. Но прежде чем он успел нажать на кнопку вызова персонала, в его ладони произошло то, чего он ждал долгие, мучительные сто восемьдесят дней. Пальцы Амайи дрогнули. Сначала это было едва заметное, слабое сокращение мышц, словно лёгкий разряд тока прошёл по её коже. Светловолосый замер, боясь даже вздохнуть, решив, что у него начались галлюцинации. Но в следующую секунду её тонкие пальчики медленно, с колоссальным, видимым усилием пошевелились, слабо царапая его мозолистую ладонь.

- Амайя?.. - сорвался на сиплый выдох его голос.

Её длинные чёрные ресницы, застывшие на полгода, вдруг затрепетали. Веки медленно, словно преодолевая сопротивление налитого свинца, начали приподниматься. Мир вокруг Джуна перестал существовать. Он смотрел, не моргая, как сквозь узкие щёлки пробивается тот самый, родной, невероятный багрово-красный цвет её глаз. Они открылись. Полностью. Они были мутными, затуманенными, не сфокусированными, но это были не глаза. Танака смотрела прямо перед собой, в белый потолок палаты. Её сухие, потрескавшиеся губы слабо шевельнулись, но из горла вырвался лишь глухой, едва слышный сип. Она не могла ничего сказать - пластиковая кислородная маска, плотно прижатая к лицу, мешала сделать нормальный вдох.

Харуми захлестнула такая бешеная, оглушительная волна радостных эмоций, что у него перехватило дыхание. В груди что-то с треском лопнуло, освобождая место для безумного, ликующего счастья. Это произошло! Она проснулась! Она вернулась к нему, вопреки всем прогнозам врачей, вопреки законам медицины! На его бледном, исхудавшем лице расцвела широкая, искренняя улыбка, а на глаза навернулись слёзы - впервые за полгода это были слёзы абсолютного, чистого счастья. Из его груди вырвался полусмех-полувсхлип.

- Боже, Амайя... Ты очнулась... Ты здесь, - шептал он, едва сдерживаясь, чтобы не сжать её в объятиях, покрывая её руки быстрыми, хаотичными поцелуями.

Девушка медленно перевела взгляд вбок, на его лицо. В её глазах отразилось глубокое замешательство. Она снова шевельнула губами, и в тишине палаты прозвучал тихий, хриплый, похожий на шелест сухой листвы голос:

- Во-ды...

Джун незамедлительно среагировал. Он отпустил её руку и в одно мгновение оказался у столика. Его руки крупно дрожали от избытка адреналина, когда он хватал стеклянный кувшин. Послышался звонкий плеск - чистая, прохладная вода наполнила гранёный стакан. Возвращаясь к постели, сероглазый бережно, с величайшей осторожностью протянул руку к её лицу и аккуратно снял фиксирующие ремешки кислородной маски, которая всё это время помогала ей дышать. Он аккуратно подсунул свою широкую ладонь под её затылок, бережно приподнимая голову Амайи над подушкой. Её шелковистые чёрные волосы рассыпались по его предплечью. Другой рукой он поднёс стакан к её пересохшим, бледным губам. Красноглазая сделала несколько жадных, судорожных глотков, капли воды стекали по её подбородку, но для Джуна этот момент был самым прекрасным в жизни. Утолив мучительную жажду, она слабо качнула головой, давая понять, что больше не хочет. Парень так же бережно опустил её обратно на мягкую подушку и поставил стакан на тумбочку.

Он снова опустился на стул, буквально светясь от счастья. Его сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. Он перехватил её руку, нежно сжимая хрупкие пальцы.

- Всё хорошо, всё позади, маленькая моя, - без умолку заговорил Харуми, чувствуя, как из него лавиной изливается всё то, что он копил в себе эти месяцы. - Ты в больнице, но самое страшное кончилось. Ты справилась. Я так верил, я так ждал тебя... Амайя, ты даже не представляешь, что я пережил, но теперь всё будет хорошо, мы со всем разберемся, мы...

Он замолчал, давая ей возможность вставить слово. Он так хотел услышать, как она назовёт его по имени. Как скажет ту самую фразу, которую говорила перед аварией.

- Амайя? - ласково повторил он, заглядывая в её багровые глаза.

Услышав это имя, девушка вздрогнула. Вся её хрупкая фигура напряглась. Она медленно, со странным усилием повернула голову сначала налево, рассматривая мигающие мониторы и капельницы, затем направо - на залитое солнцем окно, и наконец, её взгляд остановился на самом парне. Она смотрела на Джуна долго, пристально. Но в этом взгляде не было ни тепла, ни узнавания, ни облегчения. В нём сквозил леденящий, дикий, первобытный страх. Она смотрела на него недоверчиво, с явным отторжением, словно перед ней сидел абсолютно чужой, пугающий незнакомец. Её брови нахмурились, а в глубине зрачков застыл немой вопрос.

- Где... где я? - её голос прозвучал чуть громче, но в нём отчётливо слышалась дрожь паники. Она попыталась вырвать свою руку из его ладони, но у неё просто не хватило сил. - Кто... кто такая Амайя?

Она сделала рваный вдох, переводя испуганные глаза на Джуна, и тихо, с искренним непониманием спросила:

- И... кто вы такой?

В эту секунду мир вокруг Джуна обрушился. Широкая, счастливая улыбка мгновенно исчезла с его лица, словно её стёрли ледяной тряпкой. Всё тепло, что только что переполняло его душу, в одно мгновение испарилось, оставив после себя звенящую, мёртвую пустоту. Его сердце, секунду назад бешено стучавшее от радости, пропустило удар и, казалось, превратилось в кусок гранита. Оглушительный, безжалостный удар реальности выбил воздух из его лёгких. Она не узнала его. Она не знала себя. Полгода комы стерли её память, уничтожив всё, что связывало их вместе. Все их воспоминания, их детство, их клятвы - всё превратилось в пепел.

- Амайя, ты... ты чего? Это же я, Джун... - выдавил он из себя, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а голос срывается на жалкий, испуганный лепет.

Но договорить ему не дали. Громкий писк приборов, отреагировавших на резкий скачок пульса испуганной девушки, наконец привлёк внимание персонала. Тяжёлая дверь палаты с грохотом распахнулась. В комнату стремительно вошли две медсестры, а за ними - лечащий врач, тот самый мужчина в очках. Оценив обстановку и увидев открытые глаза пациентки, они на мгновение замерли от шока, но тут же взяли себя в руки.

- Невероятно... Она пришла в себя! - воскликнула одна из медсестёр, быстро направляясь к приборам.

Врач тут же подошёл к кровати, аккуратно оттесняя Джуна в сторону.

- Харуми-сан, отойдите, пожалуйста, - строго, но решительно скомандовал доктор, осматривая зрачки Амайи маленьким фонариком. - Пациентка в состоянии сильного стресса, показатели нестабильны. Ей нужен срочный осмотр.

- Но она... она не... - попытался протиснуться назад парень, его лицо стало мертвенно-бледным, руки дрожали.

- Харуми-сан, выйдите из палаты! - более жёстко повторила медсестра, буквально выставляя его спиной к двери. - Не мешайте работать. Ждите в коридоре!

Дверь перед его носом захлопнулась со зловещим, глухим щелчком, отрезая его от Амайи. Харуми остался стоять посреди пустого, залитого душным летним солнцем коридора. Он уставился невидящим взглядом в белую стену, чувствуя, как внутри него разрастается огромная, чёрная дыра. Она проснулась. Его принцесса вернулась к жизни. Но цена за это возвращение оказалась слишком страшной.