Глава 2.
Солнце того далёкого августа казалось бесконечным. Шестнадцатилетний Джун щурился от яркого света, сидя в густой траве залитого цветами луга. Рядом, надув губы и смешно сморщив носик, возилась десятилетняя Амайя. В её маленьких ладошках стебли одуванчиков и незабудок никак не желали сплетаться, постоянно распадаясь и пачкая пальцы горьким соком.
– Ну почему они не слушаются? – В голосе девочки послышались слёзы. Она отбросила измятый цветок, её ярко-красные глаза обиженно блеснули.
– Тише, принцесса. – Джун мягко улыбнулся и перехватил её ручки своими, тёплыми и уверенными. – Цветы чувствуют, когда ты злишься. Смотри, нужно вести стебель вот так... Плавно, как будто ты рисуешь.
В пятнадцати метрах от них на клетчатом пледе сидела тётя Нанами, перелистывая книгу и время от времени поглядывая на детей с тёплой улыбкой. Мир казался незыблемым и безопасным. Белобрысый за несколько минут закончил плетение и аккуратно, словно величайшую ценность, опустил пышный венок на чёрные волосы девочки.
– Вот и всё. Теперь ты настоящая королева этого луга. – Он в шутку, хотя с другой стороны со всей серьёзностью, встал на одно колено перед ней и склонил голову, прикладывая правую руку к груди, на стороне сердца – Клянусь вам, ваше высочество, я всегда буду рядом, оберегая от плохого настроения и людей. Буду вашим рыцарем, что бы ни случилось, до последнего вздоха. Обещаю.
Маленькая Танака рассмеялась, поправляя «корону», и это был самый чистый звук, который Джун когда-либо слышал. Она, стоя на ногах перед ним, гордо приподняла подбородок, принимая серьёзное выражение лица, что в её случае было довольно забавным.
– Я принимаю вас, Джун Харуми, в свои рыцари и принимаю вашу клятву. Отныне и до последнего дня я буду доверять вам.
***
Этот смех оборвался резким, противным писком кардиомонитора.
Прошло десять лет. Вместо цветочного луга – кафельный пол больницы, вместо солнечного света – мигающие люминесцентные лампы. Джун сидел в коридоре, сжав голову руками. Его светлые волосы растрепались, пальто висело на плечах грязным грузом. Каждые несколько минут мимо проносились медсёстры, и каждый грохот колёс каталки заставлял его вздрагивать. В операционной в это время шёл бой.
– Давление критическое! Вводите адреналин! – Голос хирурга звучал сухо, по-военному.
– Грудная клетка повреждена, внутреннее кровотечение в брюшной полости. Ассистент, зажим!
Врачи работали молча и быстро, обмениваясь короткими фразами. Один из интернов на мгновение замешкался, глядя на лицо девушки: её необычные глаза были плотно закрыты, но по бледной коже лба то и дело пробегала странная дрожь, будто она видела кошмар, из которого не могла выбраться.
– Не отвлекаться! – Рыкнул ведущий врач. – Если мы не остановим кровь сейчас, через пять минут спасать будет некого.
Прошла вечность, прежде чем двери операционной открылись. Харуми вскочил так резко, что у него потемнело в глазах. К нему шёл главный врач, на ходу стягивая окровавленные перчатки.
– Харуми-сан? – Мужчина тяжело вздохнул, глядя на измученного парня. – Мы сделали почти невозможное. Жизнь вашей... Подруги висела на волоске. Мы смогли её стабилизировать, но повреждения слишком серьёзны.
– Она очнётся? Когда я смогу её увидеть? – Джун затаил дыхание, боясь спугнуть надежду.
Врач положил руку ему на плечо, его взгляд был сочувствующим, но твёрдым.
– Амайя впала в глубокую кому. На какой срок – никто не скажет. Сейчас её состояние критическое, любые движения, даже самое лёгкое прикосновение, могут стать роковыми. К ней нельзя. Даже вам. Сейчас за неё дышат и живут аппараты.
Слова падали, как тяжёлые камни. «Нельзя». «Кома». «Неопределённый срок». Джун почувствовал, как внутри него что-то с хрустом ломается. Его принцесса, которой он обещал верность, теперь была заперта в стеклянной клетке боли, куда ему не было входа.
– Вам нужно идти домой, Харуми-сан. – Тихо добавил врач. – Здесь вы ничем не поможете, а вам нужны силы. Если что-то изменится, мы сразу позвоним.
Джун уходил из больницы на негнущихся ногах. Холодный январский ветер ударил в лицо, напоминая о том, что сказка закончилась. Он обернулся на тёмные окна реанимации, чувствуя невыносимую вину. Его рыцарская клятва была нарушена: он не защитил. Он оставил её там, одну, в безмолвной пустоте комы.
***
Дом встретил белобрысого оглушительной, мёртвой тишиной. Той самой, которая бывает только там, где ещё утром звучал смех. Он не стал зажигать свет. В полумраке прихожей его взгляд упал на аккуратно расставленную обувь. В горле встал комок.
Джун прошёл на кухню, стараясь не смотреть на обеденный стол. Но взгляд сам собой зацепился за две пустые чашки из-под шоколада, оставленные в раковине. На краю одной из них остался едва заметный след – Амайя не допила совсем чуть-чуть. Всего несколько часов назад она сидела здесь, живая, тёплая, с этими невероятными красными глазами, в которых отражалось солнце.
– «Ты и есть мой дом, Амайя». – Прошептал он свои же слова, и они отозвались в пустой комнате издевательским эхом.
Он сел на кухонный стул, не снимая куртки. Его трясло – не от холода, а от осознания собственного бессилия. Перед глазами, как заевшая плёнка, крутился один и тот же кадр: свет фар, её хрупкая фигура и то, как она отталкивает его. «Почему ты, а не я? Ты ведь должна была просто идти рядом...» – мысли жалили, как осы. Он вспомнил ту клятву на лугу. Венец из незабудок. Он обещал быть её рыцарем, обещал защищать. А в итоге она, его маленькая принцесса, защитила его, ценой своей жизни, от многотонной махины железа. Сероглазый посмотрел на свои руки – широкие, сильные ладони, которые казались ему бесполезными.
Он медленно прошел в её комнату. На кровати всё ещё лежала та самая чёрная пижама, которую она в спешке бросила утром. Запах её духов – лёгкий, цветочный, с ноткой ванили – всё ещё висел в воздухе. Джун опустился на край постели и уткнулся лицом в подушку, вдыхая этот родной аромат.
– Пожалуйста... – Сорвалось с его губ. – Господи, сохрани ей жизнь... Она всё, что у меня осталось.
В ту ночь он так и не уснул. Он сидел в темноте, сжимая в руке мобильный телефон, боясь пропустить звонок и в то же время до ужаса боясь, что этот звонок принесёт плохие вести. Мир за окном продолжал жить, падал снег, а в этой квартире время застыло, как тот лёд на проезжей части, навсегда разделивший их жизнь на «до» и «после»...