его врач.

Он поставил передо мной и перед собой тарелки с яичницей, сосисками и овощами. Бросил короткое:
— Ешь.

Я смотрела то на тарелку, то на него. И вдруг во мне что-то ёкнуло. Не страх — азарт. Глупая, самоубийственная смелость, рождённая отчаянием и тем, что хуже уже, кажется, некуда. Захотелось поиздеваться над ним. Просто так. Потому что могу. Потому что внутри всё горело желанием хоть как-то уколоть этого невозмутимого монстра.

— Это вообще съедобно? — вырвалось у меня, и в моих глазах, наверное, пылало что-то опасное. Игра с тигром без клетки.

Он даже бровью не повёл.

— Попробуй — узнаешь.

— Не хочется рисковать.

— Давай без лишних слов, а? — его голос стал чуть ниже, но пока без угрозы.

— Тогда я откажусь от приёма пищи, — я демонстративно отодвинула тарелку от себя.

Он медленно отложил вилку. Оперся локтями о стол и наклонился вперёд, приближая лицо ко мне. Его глаза — два чёрных омута — смотрели прямо в мои. Тишина повисла в воздухе, густая и тягучая, как патока. Я чувствовала, как моя глупая смелость начинает трещать по швам под этим взглядом.

— Биатрис, — произнёс он тихо, почти ласково, и от этой ласковости по спине побежали мурашки. — Ты, видимо, решила, что я сегодня уже наигрался. Или хочешь проверить, насколько глубоко моё терпение?

Я сглотнула, но взгляда не отвела. Внутри всё дрожало, но где-то в глубине теплился тот самый дурацкий огонёк: не сдавайся, не показывай страх.

— Я просто не голодна, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он усмехнулся — одними уголками губ — и медленно, очень медленно, протянул руку через стол. Его пальцы легли на моё запястье, сжали чуть сильнее, чем следовало бы, и притянули мою руку к себе. Я замерла, чувствуя, как его большой палец гладит мою кожу там, где бился пульс.

— Знаешь, букашка, — его голос стал низким, почти мурлыкающим, но от этого ещё более опасным. — Мне даже нравится твоя наглость. В ней есть что-то… живое. Но всему есть предел.

Он отпустил мою руку и вдруг резко встал. Подошёл ко мне сзади, положил ладони мне на плечи. Я вздрогнула, вжалась в стул. Его пальцы сжались, массируя напряжённые мышцы, а затем он наклонился и прошептал прямо в ухо, обжигая дыханием:

— Ешь. Или я накормлю тебя сам. Так, как умею только я. И поверь, второй вариант тебе понравится меньше первого.

Я замерла, чувствуя, как его близость выбивает остатки воздуха из лёгких. В голове пронеслось воспоминание о том, как он уже «кормил» меня. С ложкой. Силой. И не только едой.

Медленно, стараясь не делать резких движений, я взяла вилку. Подцепила кусочек яичницы и отправила в рот. Проглотила, почти не жуя. Он выпрямился, но не отошёл. Стоял за моей спиной, и я чувствовала его присутствие каждой клеткой.

— Умница, — тихо сказал он и, прежде чем я успела среагировать, поцеловал меня в макушку. Коротко, почти невесомо. А потом отошёл, сел на своё место и продолжил есть, будто ничего не случилось.

Я сидела, уставившись в тарелку, и пыталась унять дрожь в руках. Что это было? Почему от этого короткого, почти нежного жеста стало страшнее, чем от любой угрозы? И почему внутри, глубоко-глубоко, что-то отозвалось на это прикосновение теплом, которое я ненавидела в себе больше всего на свете?

Мы ели в тишине. Каждый глоток давался с трудом, но я заставляла себя жевать, глотать, лишь бы не дать ему повода вернуться к «заботе». А он просто сидел напротив и смотрел. Смотрел так, будто видел меня насквозь. Будто знал все мои мысли. И, кажется, действительно знал.

— Сколько ещё осталось? — вдруг выдала я, нарушая тишину, наполненную только звоном вилок о тарелки.

Он поднял на меня взгляд, лениво жуя.

— Сколько чего?

— Не строй из себя дурака, ты же лучше всех знаешь, — я старалась, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало от собственной дерзости.

Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. На его губах заиграла та самая опасная полуулыбка.

— Да я и сам сбился со счёта. Думал, это тебе нужно знать. Я могу хоть вечность.

Моё сердце пропустило удар. Вечность в этой клетке, в его власти — мысль была невыносимой.

— А что будет дальше? — спросила я, не сводя с него глаз.

— Ты про что, букашка? — он издевался. Я видела это по его глазам, по тому, как он смаковал каждое моё слово, каждую нотку неуверенности в моём голосе.

— Когда время истечёт, я смогу вернуться к прежней жизни? — выпалила я, чувствуя, как внутри закипает отчаяние.

Он сделал вид, что задумался,  потом пожал плечами.

— Ну, это уже на твоё усмотрение.

Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось.  На моё усмотрение? Пфф

— Давай тогда договоримся, — я подалась вперёд, вцепившись в край стола.

— И о чём же? — его бровь поползла вверх, в глазах заплясали чёртики.

— Когда время выйдет, мы больше не увидимся. Ты отпустишь меня, и между нами всё закончится.

Он засмеялся. Низко, гортанно, будто я рассказала лучшую шутку в его жизни. Этот смех прозвучал для меня хуже любого крика.

— Деймон, я не шучу! — выкрикнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы отчаяния.

Он перестал смеяться так же внезапно, как начал. Его лицо стало серьёзным, почти мрачным. Он наклонился ко мне через стол, сокращая расстояние между нами. Я чувствовала его дыхание.

— Ну, сперва надо дожить до этого момента, — произнёс он тихо, вкрадчиво. — А потом уже как пойдёт.

Опять повисла тишина. А боль была всё такой же невыносимой. И тогда я решилась...

— Деймон, — тихо позвала я, не поднимая глаз от пустой тарелки. — У меня живот болит. Сильно. И там тоже… ну, ты сам знаешь.

Он молчал несколько секунд. Потом я услышала, как скрипнул его стул. Шаги. Он подошёл ко мне, остановился за спиной.

— Повтори, — сказал он просто.
— Мне правда больно. Я не могу больше.

Я не врала. Боль пульсировала где-то глубоко внутри, напоминая о каждом его грубом толчке. Тело ломило, низ живота тянуло, а между ног горело огнём.

Он обошёл меня, протянул руку и помог встать. Без лишних слов повёл наверх, но не в мою комнату — в свою. Усадил на край кровати и вышел. Я слышала, как он гремит чем-то в ванной, потом шаги обратно.

Вышел с аптечкой в руках. Достал две таблетки, протянул мне вместе с бутылкой воды.

— Пей.

Я послушно проглотила. Он убрал воду и сел рядом на корточки, заглядывая мне в лицо.

— Ложись.

Я замерла. В голове пронеслось чёрт знает что. Он хочет продолжения? Сейчас? Когда мне и так больно.

— Я… — начала я, но он перебил.

— Биатрис, ложись. Я сказал.

Я медленно легла на спину, чувствуя, как всё внутри сжимается от страха. Он взялся за край моих трусов, и я дёрнулась, попытавшись отползти.

— Нет! Деймон, не надо…

Его рука мгновенно оказалась на моей лодыжке, пригвоздив к месту. Глаза потемнели, голос стал низким и опасным:

— Будешь дёргаться — будет хуже. Я просто хочу помочь. Но если ты продолжишь, я могу и передумать. Лежи смирно.

Я замерла, закусив губу, чтобы не расплакаться. Он медленно стянул с меня трусы, и я закрыла глаза, не в силах смотреть на это унижение. Но вместо того, что я ожидала, я почувствовала прохладное прикосновение крема. Его пальцы — аккуратно, почти невесомо — начали втирать бальзам в воспалённую, саднящую кожу. Там, где ещё несколько часов назад было так больно.

Я лежала, затаив дыхание, и не верила. Это было странно. Непривычно. Он не делал больно. Он просто… помогал. Закончив, он накрыл меня одеялом, куда-то убрал аптечку, а потом лёг рядом. Сзади. Я чувствовала его грудь у своей спины, его дыхание на затылке.

Он взял мою руку, положил мне на живот, а сверху накрыл своей ладонью.

— Если станет хуже — разбуди, — тихо сказал он прямо в мои волосы.

Я молчала. Смотрела в темноту и пыталась понять, что происходит. Он разорвал меня, а теперь лечит. Сделал больно, а теперь держит за руку. И в этом было что-то настолько неправильное, настолько чудовищное, что мозг отказывался это осмысливать.

Но рука не дрогнула. Боль отступала. И в этой вынужденной, уродливой близости было что-то, от чего хотелось одновременно кричать и провалиться в сон. Я закрыла глаза.