29 глава.
Я кое-как открыла глаза. Веки были свинцовыми, каждое движение отзывалось тупой, разлитой по всему телу болью. О боли между ног даже думать было страшно — она пульсировала жгучим, нестерпимым фоном, напоминая о каждом мгновении того кошмара.
Я лежала, не в силах пошевелиться, уставясь в белый потолок. Силы не было даже повернуть голову. Я вся была в засохших слезах, ссадинах, в крови и его сперме. Отвратительный, липкий запах смешался с запахом боли.
Слёзы нахлынули с новой силой, бесшумные и горькие. Картины того, что произошло, проносились перед глазами с пугающей чёткостью. Я не знала, сколько пролежала так, сбившись со счёта времени.
Вдруг я вспомнила. Телефон. Я же спрятала его под подушку. Слабая, дрожащая надежда шевельнулась внутри. Я с трудом, преодолевая сопротивление собственного тела, задвигала рукой под подушку. Пусто. Надежда рухнула, оставив после себя ледяную пустоту.
И в этот момент я услышала шаги. Медленные, тяжёлые. Я не успела даже среакгировать, как его тень упала на меня. Он стоял в дверном проёме с небольшим подносом в руках.
— Телефон ищешь? — его голос был ровным, будто он спрашивал о погоде. Как ни в чём не бывало.
Я не ответила, просто смотрела на него широко раскрытыми, мокрыми глазами.
— Не найдёшь, — продолжил он, входя и закрывая дверь за собой. — Телефона не видать, пока урок не освоишь.
Он сел на противоположный край кровати, поставив поднос на тумбочку. На нём стояла чашка с паром и тарелка.
— Подойди, — приказал он властно.
Я не сдвинулась с места. Не из упрямства. Мое тело отказывалось слушаться, скованное болью и животным страхом перед ним и его реакцией.
— Биатрис, идём сюда покушать. Потом ванну примешь, — произнёс он чуть мягче, но всё так же, не оборачиваясь.
И тогда из моего горла вырвался звук. Не плач. Истерический, надрывный смех. Он сотрясал моё измученное тело, обжигал горло. Я смеялась, глядя на его спину, пока слёзы снова не потекли по щекам.
Он медленно повернулся и посмотрел на меня. Как на сумасшедшую. Он сам сделал меня такой.
— Я тебе что, кукла? — выдохнула я, когда смех перешёл в хрип. — Когда хочешь — играешься. «Кушай, когда говорят. Ванну прими, когда велят». Да кто ты такой, чтобы так мной распоряжаться?! Может, мне и умереть по твоему приказу?! Ах да, простите, господин!
Он молчал. Просто сидел и наблюдал, его лицо было каменной маской.
Какая-то дикая, отчаянная сила подняла меня с постели. Я проползла к нему, встала, и мир завертелся. Ноги подкосились, но я успела схватиться за край тумбочки. Он чуть дёрнулся, как будто хотел помочь, но замер. Я сама не понимала, что делаю. Мне было до жути больно. Не только физически. Всё внутри кричало от боли, стыда и унижения.
— Биатрис, что ты творишь? — его голос по-прежнему был холодным, но с ноткой чего-то вроде… недопонимания.
— Слушаюсь и повинуюсь, господин! — я выкрикнула это и схватила чашку с супом. Не думая, я выплеснула ему в лицо тёплую жидкость, а саму чашку швырнула в стену. Потом взяла тарелку с салатом и запустила ей следом. Я начала хватать всё с подноса — хлеб, ложку — и швырять об стену, в пол, в окно. Глухой, бессмысленный бунт разбитой игрушки.
Он встал. Медленно. Грозно. И прежде чем я успела что-то ещё сделать, его рука впилась в моё запястье так, что кости хрустнули. Я еле стояла, жгучая боль между ног затуманивала сознание.
— И как это понимать? — прошипел он, его лицо было в сантиметрах от моего.
— Да понимай как хочешь, ублюдок! — я выплюнула слова, полные всей накопленной ненависти. — Ты — ошибка, которую недоделали!
Я начала лупить его свободной рукой. Била кулаками по груди, по плечам, орала и оскорбляла, пока в какой-то момент он не толкнул меня. Не сильно, но ровно настолько, чтобы я, потеряв и без того шаткое равновесие, врезалась спиной в стену и больно сползла на пол.
Он стоял надо мной, его грудь тяжело вздымалась. Он снял свою футболку, скомкал и отшвырнул в сторону. Потом наклонился, схватил меня и с силой развернул, прижав лицом к холодной стене, заставляя выгнуться.
— Нет! Отпусти! — я закричала, но это уже был крик обречённости.
— Тебе всё мало, да? — его голос прозвучал прямо у уха, хриплый от ярости. — Почему до тебя не доходит, Биатрис, а? Не надо мне тут, ты сама согласилась, надо было догадаться на что, но сейчас уже поздно.
И он вошёл. Без предупреждения, без подготовки. Больно, грубо, разрывающе. Из моего горла вырвался пронзительный, нечеловеческий крик.
— Какая же всё-таки узкая… — прорычал он со злобным удовлетворением, начиная двигаться. Быстро, жёстко, не думая ни о чём, кроме собственной ярости и желания сломить.
Я не могла. Было невыносимо. Я карабкалась ногтями по стене, пытаясь отодвинуться, но он входил во всю длину, не обращая внимания на мои крики. Он наклонился, откинул мои волосы и снова впился губами в шею, оставляя новые синяки поверх вчерашних.
Это длилось несколько мучительных минут, после чего он развернул меня, легко поднял, и мои ноги инстинктивно обвились вокруг его талии.
— Деймон, прошу… — я успела только прошептать, но фраза оборвалась новым криком. Он снова вошёл. Грубо. Очень быстро. Очень больно.
Я впилась ногтями ему в спину, оставляя кровавые полосы. Кричала, била его по плечам, кусала в шею и плечи, таскала за волосы — всё, чтобы остановить эту боль. В какой-то момент крики перешли в беззвучные рыдания. Я просто обхватила его, прижавшись лицом к его шее, и дрожала, оставляя на его коже следы своих слёз.
И тогда я прошептала ему прямо в ухо, еле слышно, голосом, полным полной капитуляции:
— Прошу, Деймон… я не могу больше…
Он на секунду замер. Потом выдохнул: — Чёрт… — резко вышел, и, не сказав больше ни слова, сбросил меня на пол. Не грубо, но достаточно, чтобы я больно шлёпнулась о деревянные доски. Он развернулся и вышел. Я услышала щелчок замка. Он запер меня. Оставил одну на холодном полу, в полумраке комнаты, в полном беспорядке и собственном смраде.
Я поджала ноги, обхватив колени руками, уткнулась лбом в них и тихо, беззвучно зарыдала, сотрясаясь от холода, боли и полной, беспросветной безнадёги.
Я не помнила, сколько просидела так, скорчившись на холодном полу. Я боялась пошевелиться, затаив дыхание при каждом шорохе за дверью. Казалось, он вернётся в любую секунду, чтобы закончить начатое. Я то проваливалась в беспамятство, то приходила в себя. Так наступил вечер. Живот урчал от голода, тело знобило, а боль между ног была тупой, постоянной и невыносимой.
Я даже представить не могла, что Деймон такой. Нет, я слышала, что он страшный, грозный, что его боятся, временами мне и самой было страшно находиться рядом с ним. Но чтобы он был настолько… жестоким. Чтобы получал удовольствие от того, чтобы ломать.
Вот опять… веки слипались сами собой, сознание уплывало.
Звук открывающегося замка, шум льющейся воды где-то вдалеке, едкий запах сигаретного дыма. Я открыла глаза.
Он сидел на краю кровати прямо передо мной, курил и смотрел на меня. Не изучающе, а просто смотрел, как на непонятный предмет. Я быстро отвела взгляд, уткнувшись в свои колени, и затаила дыхание.
— Подохнуть решила? — спросил он на полном серьёзе, без тени насмешки.
Из моего горла вырвался еле слышный, хриплый смешок. Это было истерично и горько. Смешно? Это было верхом цинизма. Сперва он сам убил во мне всё, сделал вот такой — грязной, сломанной, затравленной. А теперь задаёт такие вопросы. Это было не вопросом. Это было издевательством.
— Вставай и иди в ванну, — вдруг скомандовал он своим привычным, властным тоном.
Я даже не пошевельнулась. Просто сидела, уставившись в пол.
Его лицо мгновенно изменилось. Глаза сузились, губы плотно сжались. Он злился.
— Биатрис, — его голос стал низким и опасным. — Неужели тебе всё мало? Хочешь, я могу вечность продолжать?
Воспоминание о том, что было всего пару часов назад, ударило по мне с новой силой. Холодный ужас заставил тело дёрнуться. Я резко, почти рывком, попыталась встать. Боялась, что это повторится. Сейчас. Снова.
Но тело мне не принадлежало. От голода и боли всё поплыло перед глазами, в висках застучало. Ноги, едва коснувшись пола, подкосились. Я ухватилась за стену, сползая по ней обратно. Встать ровно не получалось, внизу всё кололо и горело. Я сделала несколько жалких попыток шагнуть в сторону ванной, но каждый шаг отзывался новой волной боли.
Он встал. Подошёл и взял меня за локоть. Я инстинктивно вздрогнула и попыталась вырваться, но его пальцы лишь сильнее впились в кожу.
— Пора купаться, — произнёс он ровно и, не обращая внимания на моё сопротивление, помог добрести до ванной.
Ванна была уже наполнена. Вода парила, наполняя комнату тёплым влажным воздухом. Я стояла на краю, глядя на воду, но не могла заставить себя поднять ногу. Боль была слишком острой. Я просто стояла, дрожа от холода и слабости.
— Если не можешь — так и скажи, — его голос прозвучал у меня над ухом.
Я молчала, стиснув зубы. Тогда он наклонился, без лишних слов взял меня на руки и, нежно, почти бережно, опустил в тёплую воду. Ожог сменился облегчением. Я не сказала ни слова, просто смотрела на него, не понимая, что будет дальше.
Он достал из шкафчика мочалку, взял гель для душа и… начал мыть меня. Медленно. Методично. Сначала плечи, руки, спина. Движения были не грубыми, почти… ласковыми. Это было пугающе. Когда мочалка скользнула по животу и стала спускаться ниже, к внутренней стороне бедра, я вскрикнула и инстинктивно сжала ноги, защищая самое больное место.
Он не сказал ни слова. Просто второй рукой мягко, но неумолимо отодвинул моё бедро в сторону, освобождая доступ. Он выбросил мочалку и кончиками пальцев коснулся той самой воспалённой, разорённой кожи. Я резко приподнялась, схватила его руку и посмотрела на него. Взгляд мой был чистым, не замутнённым ненавистью, страхом и мольбой.
— Деймон… прошу…
Он посмотрел на меня. Долго. Потом медленно поднял свободную руку, завёл прядь мокрых волос за моё ухо. Его пальцы скользнули по щеке к подбородку, большой палец провёл по моей нижней губе, а указательный палец мягко приложил к моим губам.
— Тсссс, — прошептал он, заставляя меня замолкнуть.
Я замерла. Он вернулся к тому, что делал. Но теперь его прикосновения изменились. Это не было мытьё. Его пальцы скользили по самой чувствительной коже с лёгкостью пера. Вверх-вниз. Круговые движения. Мозг, отвлечённый странностью и… неожиданной нежностью этих прикосновений, начал сдаваться. Боль отступила, сменившись чем-то тёплым, щекотливым, глубоко внутри.
— Больно? — тихо спросил он, не прерывая движений.
Я помотала головой.
— Нравится? — неожиданно задал он следующий вопрос.
Я растерялась. Что ответить? Он причинил такую боль, надругался… Но сейчас… сейчас было не больно. Было… хорошо. Но признаться в этом? Показать ему эту слабость? Нет. Я снова помотала головой, опустив глаза.
Уголки его губ едва заметно дрогнули. Не улыбка. Что-то другое. Он встал, взял большое банное полотенце и помог мне подняться из воды, тут же закутав с головы до ног. Он посадил меня на закрытую крышку унитаза и принялся сушить мои волосы вторым полотенцем. Движения были умелыми, даже заботливыми.
Потом он помог мне встать и со спины обхватил меня, прижал к себе. Я почувствовала его запах — теперь чистый, мыльный — и тепло его тела. Его губы коснулись моего мокрого плеча, оставив влажный след. Я почувствовала его напряжение, твёрдый выступ в районе моей поясницы. Он был возбуждён. Сейчас. Меня сковал знакомый страх.
Но ничего не произошло.
— Пойдём, покушаем, — тихо произнёс он прямо у моего уха, и его голос был низким, хрипловатым, но без той привычной угрозы.
Он отвёл меня не в мою комнату, а в свою. Дал свою чистую, тёплую футболку и велел сидеть, пока сам не примет душ.
Я так и сделала. Сидела на краю его огромной кровати, закутанная в его одежду, пахнущую им, и слушала шум воды за дверью ванной. Тело медленно оттаивало, боль притупилась, а сознание заволакивало тяжёлой, свинцовой усталостью. Я откинулась на его подушки, у изголовья, и сама не заметила, как провалилась в сон. Глубокий, беспробудный, как у раненого зверя, нашедшего временную нору. Я спала всё больше — возможно, тело просто сдавалось, не в силах больше выносить этот бесконечный стресс. А может, это был единственный доступный мне побег.