Пепел между нами

Кэтлин Моррисон

Я готовлю завтрак под плейлист Rihanna. Спала я крепко и выспалась. Сделала себе причёску с рожками, макияж с длинными стрелками, надела серые линзы и... да, в принципе наслаждаюсь. Впервые я чувствую сдвиг, будто ветер наконец правильно направляет меня, а я расправляю крылья, доверяя ему.

Майкл как раз приезжает в это время — я слышу, как глушится мотор. По телу бежит дрожь, и я знаю: я соскучилась. Вчера мы задали друг другу жару, но это расстояние будто пошло нам на пользу...

Ладно, мне.

Ему — не знаю.

Грейс ночью написала, чтобы я приуменьшила свой пыл. Мама тоже говорила: «Держись за него. Но не ломай. Такие парни надёжные, но не бессмертные».

Решив, что Грейс имела в виду не ругать его за похмелье, я даже не спорю. Я не против свободы Майкла — теперь это отлично поняла. Свобода дана, чтобы разгрузить мысли, и раз мне это на пользу, то ему — определённо.

— Майкл! — оборачиваюсь я на его тяжёлые шаги.

Он долго не появляется, поэтому я отключаю плиту и направляюсь в прихожую. Майкл тем временем падает в гостиной на диван — щека упирается в подушку, рука свисает. Я подхожу ближе, сажусь на корточки, чувствуя запах виски. Убираю светлые локоны с его лица — они давно не были обновлены.

— Ты отдохнул на славу, малыш.

— Если это называется отдыхом, то я ненавижу отдыхать, — бубнит он, не открывая глаз.

— Ты любишь это дело.

— Ненавижу. Всей душой.

Я молчу некоторое время, затем поправляю ему подушку под головой, чтобы шея не затекла.

— Наверное, ты ещё пьян. Обычно ты весёлый.

— Я неимоверно счастлив, — его тон пропитан сарказмом.

— Кто тебе испортил настроение, хм? Скажи, и я разберусь, — нянчусь с ним. — У ребят не было выхода, кроме как прогнать тебя. Им сегодня забирать Элли. Не злись на них.

Майкл не подаёт признаков жизни, губы надуты, одежда помята. Давно я не видела его таким.

— Слышишь? — громче говорю я. — По какому поводу пьянка была?

— Молодость вспоминал, — продолжает он, и снова двусмысленно.

— Ты о том, что девчонки завалили комментариями твой Instagram? Я осведомлена.

Тянусь к карману его штанов, чтобы вынуть телефон. Майкл не сопротивляется. Я захожу на его страницу, пролистываю свежие лайки и сообщения.

— Ты замечаешь только их, Моррисон, — отзывается он.

— Разве смысл не в этом? Для чего-то же ты выложил свою смазливую мордашку. Одна девушка прислала тебе свою грудь в лифчике. Дать взглянуть?

Майкл кривится, на ощупь отбирает у меня телефон и швыряет куда-то на диван. Затем тянется к змейке на моей мастерке и дёргает вниз, бормоча:

— Давай взгляну.

Я не пытаюсь его остановить — просто выдыхаю, глядя на него как на… как на человека с похмельем. Глаза у него всё ещё закрыты, но ладонь ложится не на грудь, а ниже — туда, где бьётся сердце.

— Всё на месте? — усмехаюсь я.

Майкл убирает руку и кивает. Я застёгиваю змейку обратно, встаю на ноги.

— Поспи. Завтрак оставлю на плите, таблетки тоже...

Он тут же хватает меня за запястье, открывая веки.

— Подожди... а ты куда?

Его беззащитность бьёт меня под дых.

— К Грейс. Давно не была в её кафейне, хочу навестить.

— Но вы вчера весь день пробыли вместе. Вы каждый день переписываетесь или звоните друг другу.

— И? Это проблема? Ты не ревнивый, Джонс.

— Я не ревную. Но ты моя девушка, и я хочу претендовать на законное время с тобой! — Он принимает сидячее положение и тут же хватается за голову от боли.

— Тебе следует протрезветь и уже потом думать о времяпровождении. Я вернусь сегодня пораньше. Договорились?

Майкл трёт глаза, подбородок, потом всё лицо. Волосы лезут на лоб. Он неохотно кивает. Я наклоняюсь поцеловать его в щёку, но он вдруг обхватывает мои бёдра и тянет к себе на колени. Руки смыкаются замком, притягивая ближе.

— Оу... — вырывается у меня смешливо и удивлённо. — Любвеобильность в тебе не пропала, да?

Он прижимается лбом к моему плечу, и каждое слово дёргает за ниточки моих нервов:

— Ты правда считаешь, что я ничего не испытываю, когда тебе больно? Что я не понимаю, что такое дети? Что я не знаю... — он запинается, мысли путаются.

Под кожей поднимается волна старой обиды, цепкая и горькая.

— А разве нет? — тихо спрашиваю я. — Ты ушёл в работу. Закрылся от меня за своим контролем.

— Это то, как я справляюсь. Мне нелегко, Кэтлин. Я не могу... не умею по-другому. Если начинаю об этом думать — меня разносит.

— Значит, это единственное, на что ты способен? Я понимаю, но равнодушие — не способ что-то исправить.

Горячий, с перегаром выдох обжигает шею. Он качает головой, и во взгляде на миг мелькает злость — то ли на меня, то ли на себя.

— Да, наверное, — роняет он и откидывается на подушки. Руки соскальзывают, будто ему вдруг стало плевать. — Пусть будет так. Ты строишь новую жизнь, красишь волосы, тусуешься с Грейс, а у меня привычная рутина: работа, только никаких клубов. Почти всё как раньше. Вычеркнули — и погнали дальше.

— Без клубов? — завожусь я.

В его голосе столько отрешённости, что внутри всё сжимается. Я ведь пришла с добром: приготовила завтрак, не ругаю за пьянку — а он выплёскивает непонятно что.

— Ау? Ты вернулся в свой образ, собираешь внимание девушек, пьёшь и, дай бог, приходишь ноч...

— Ночью я дома! — рявкает он. — Это тебя нет, чтобы это заметить. Ты говоришь, что мне плевать, а сама? Тебе показать нашу переписку? Или поспорим, что ночью ты изумительно спала одна? Без меня. У меня такое ощущение, что если я приду с девушками, ты приготовишь нам ужин!

Мой рот приоткрывается. Его слова настолько абсурдны, что я не знаю, с чего начать.

— Понятно, — поднимаюсь с его колен я. Кровь обжигает щёки. — Ты не меняешься, Джонс. Иди протрезвей. Надоело уже. Омлет на плите.

Он с сожалением подаётся вперёд, пытаясь схватить меня за руку, — голос полон раскаяния:

— Чёрт, принцесса... это не то, что я имел в виду. Я правда скучал... Я скучаю по тебе, поэтому злюсь...

— Пожалуйста, протрезвей, — повторяю я, быстрыми шагами направляясь к выходу.

За спиной раздаётся глухой стук — кажется, он ударил кулаком по диванной подушке, но я отрезаю себя от этого звука, чтобы не расклеиться.

Я выхожу на декабрьский воздух, сажусь в машину и завожу мотор. В ушах звенят его пьяные упрёки. Я не хочу принимать это близко к сердцу. Но... Майкл всегда контролирует эмоции, даже когда пьян, а здесь... то он поёт о любви, то швыряет в меня обвинениями.

Я выруливаю и еду к Грейс. Переключаю трек на более громкий, изо всех сил стараясь не смотреть в зеркало заднего вида на наш пустеющий дом. Душа невольно рвётся на лоскуты.

Паркуюсь у обочины. Вывеска кафе горит издалека. Зимой её лилово-чёрный «волшебный рай» преобразился, подстраиваясь под предпраздничную суету. Обои в нежно-лиловую полоску теперь кажутся не просто коктейльными трубочками, а рождественскими леденцами. Вместо цветов — пушистые еловые ветки с серебряным инеем, а в углах зала и на потолке вместо круглых фонариков мерцают гирлянды-шторы. На каждом столике рядом с тейбл-тентами красуются новые фигурки пряничных человечков.

Народу прилично. Девчонки и парни оккупировали высокую стойку вдоль окна, заряжая телефоны, играя в настолки и кутаясь в пушистые пледы. Из колонок льётся атмосферный трек The Weeknd — The Hills, смешиваясь с гулом, ароматом ванили и обжаренных зёрен.

— Кэтлин! Ты выглядишь потрясающе! Эти рожки и стрелки... Возвращаешь меня в институтские дни! — налетает на меня Грейс с новогодним ободком на макушке. Её зелёные глаза горят азартом бизнес-леди.

— Привет... спасибо, — крепко обнимаю её я. — Чем занимается начальство?

— На кухне колдуем над декабрьским меню, — вздыхает она. — Идём со мной, будешь критиком.

Мы проходим мимо столиков с куколками, поднимаемся по лестнице на второй этаж, направляясь прямиком к кухне.

— Я не критик. А вот Джонс отлично бы вписался.

— Натворил делов, да?

В нос ударяет запах запечённых яблок, карамели и тёрпкого алкоголя.

— Просто пьян, — отмахиваюсь я. — Оставила ему таблетки, омлет. Пусть трезвеет.

— «Пьян» для Майкла — понятие растяжимое. Обычно он игривый, ты бы не дулась на него. — Грейс осекается, припоминая что-то, и меняет тему: — Садись на диван. Я вынесу нам по экземпляру.

Я сажусь у окон в пол, сквозь которые виден центр города. Красота неимоверная. Грейс добилась своего — не высот, расти есть куда, — но справляется. Насколько мне известно, Кристофер прилагает к её бизнесу минимум усилий. Оно и видно: иначе бы у неё появилось не два этажа, а небоскрёб.

Грейс расставляет две тарелки с поджаренным, разрезанным багетом, смазанным маскарпоне. Сверху — красная рыба и россыпь граната.

— Принесу ещё напитки!

Она скрывается на кухне, а я не успеваю отвести взгляд, как залетает Холли — в чёрных капроновых колготках, сапожках до колен и пальто с ремнём, который собирает низ, как юбку. Её волосы немного отрасли, выбеленных кончиков практически не видно, губки выделяются розовым блеском, а ресницы густо прокрашены.

— О, тёзка по цвету кожи. — Я улыбаюсь ей, опустив подбородок на ладонь.

Холли на высоких каблуках крутится вокруг своей оси, снимает перчатки и плюхается напротив меня.

— Где моя детка?

— Она скоро придёт. У тебя что-то случилось?

Она нервно стучит каблуком, вдруг переводит взгляд на меня и несколько раз кивает, протягивая мне свой телефон.

— Как тебе это?

Я вглядываюсь в открытую страницу нового профиля в Instagram. На фотографиях — безупречно разложенные кожаные сумки от известных брендов. В шапке красуется адрес шоурума буквально в паре кварталов от бутика Холли.

— Новый магазин? — догадываюсь я, не спеша оценивать.

— Не просто магазин! Кэтлин, это катастрофа! — Холли драматично всплескивает руками, едва не задевая стоящую на столе тарелку с багетом.

Она всё-таки замечает еду, откусывает. Я открываю рот, но не успеваю сказать, что это для пробы. Грейс выходит с напитками и при виде Холли закатывает глаза. Ставит перед нами горячий шоколад с малиновым сиропом, сверху — взбитые сливки и крошка меренги, и бормочет:

— Я сейчас.

Грейс уходит за очередной порцией, а Холли уже пьёт, оставляя на губах сливки.

— Я два месяца выбивала эксклюзивный контракт с миланскими поставщиками на эти сумки. Хотела расширяться, завезти люкс, утереть всем нос. И что в итоге? Эта выскочка завезла партию этого бренда! И ладно бы открыла, она выставила цены на двадцать процентов ниже моих!

Я мягко улыбаюсь, понятия не имея, что говорить в такой ситуации. Я не сильна в бизнесе.

Холли, несмотря на внешнюю хрупкость и гламурный стиль, по-детски паникует. Она громкая, гордая, но внутри ранимая и боится упасть. А вот по какой причине — я не знаю.

— Панику в сторону, — подбадриваю её я. — Посмотри на Грейс: сама тревожной была, а теперь шаг за шагом побеждает.

— В том-то и дело, что у меня эмоции сдают только в бизнесе! — Холли жуёт багет, вдруг вглядывается в меня. — Кстати, красивые рожки. Линзы, если честно, выглядят пугающе — будто на меня смотрит призрак.

Её прямолинейность всегда выливается рекой.

— Мне нравятся твои сапожки и... блеск на губах, — указываю пальцем на свои. — Никогда не пробовала нанести розовый.

— Попробуй, под наш оттенок кожи подойдёт. Но сделает тебя ангелочком. А то, что я вижу перед собой, — это копия Кристофера Фореста, ухажёра Грейс.

Я смеюсь, а Холли допивает горячий шоколад. Грейс возвращается, кладёт ещё одну порцию пробы и ощущает перемену в воздухе:

— Ох... Я что-то пропустила? Мои любимые шоколадные девчонки решили объединиться против этого мира? Холли, ты голодна? Принести меню?

— Нет! — Она кулачками бьёт по столу. — У меня стресс. Садись и слушай!

Грейс приземляется рядом с ней, и мы принимаемся за еду, пока Холли заново пересказывает свою историю для неё.

— Погоди, — деловито начинает Грейс. — Если она выставила цены ниже, значит, работает себе в убыток. Или товар палёный. Зачем тебе монополия? Твой магазин — это имя. Весь мой гардероб обуви — твоя заслуга. Девчонки идут к Холли Райт за статусом и качеством, а не за дешёвыми скидками. Мы в Лос-Анджелесе, и покупатели найдутся для каждого.

Я жую багет, получая неимоверное удовольствие, и подкалываю шёпотом:

— Кто-то до сих пор пользуется советами Кристофера.

Грейс подмигивает мне, а Холли вдруг успокаивается, будто из неё вытащили батарейки.

— А если они все уйдут туда? У меня сотрудники, аренда помещения, поставки обуви... Я не могу позволить себе прогореть. — Она переводит взгляд на меня, будто я разбираюсь в этом. — Бизнес — это война, а я чувствую, что у меня отбирают моё оружие, Кэтлин!

Я впервые вижу за маской успешности девушку, которая чертовски устала всё контролировать. В этом она напоминает мне Грейс — и, пожалуй, Майкла тоже.

— Знаешь, в чём твоя ошибка, Райт? — Я пододвигаю к ней свою тарелку с багетом и рыбой. — Ты меряешь успех только цифрами и конкуренцией. Забываешь про людей. Сделай ставку на сервис. Твой магазин — это уют. Диваны, вазочки с угощениями, личный подход к каждой клиентке. Устрой закрытый показ новой обуви, пригласи постоянных девчонок, сделай предзаказ на сумки через других, честных закупщиков. Создай дефицит — и покажи, что в твоём бутике семья и элита, а у той выскочки — дешёвая попытка поиграть в моду.

Грейс пробует напиток и вместе с этим с удовольствием следит за нашим общением.

— Кэтлин Моррисон... — Холли качает головой. — Ты принята! Поможешь с декором!

— А у тебя зубки поострее, чем кажется, — пожимаю плечами я. — В войне их демонстрируют.

— Она ценит верность и правильное отношение, — присоединяется к нам Грейс, восхваляя меня. — В бизнесе, как и в жизни, если человек играет грязно — он долго не протянет. Рано или поздно его домик посыплется.

— Так ты домашняя девочка? — тычет маникюром в меня Холли.

— Что-то вроде того... Кстати, Грейс, разве ты не должна быть с Элли?

— У меня завал на работе! — надувает она губы. — Кристофер проследит... или его родственники. В любом случае всё под контролем!

Холли подозрительно молчит, только поглядывает на нас. Она не умеет скрываться, поэтому я киваю:

— В чём дело?

— Ни в чём, — слишком быстро отвечает она.

— Кукла?

— Холли... — тянет Грейс. — Холли знает о твоей ситуации.

Я не против. Она близкая подруга Грейс, так что я могу ей доверять.

И меня настолько несут эмоции, что я засиживаюсь с ними до ночи, рассказывая про Майкла, чтобы ввести Холли в полный курс дела. За окном мерцают вывески, огни и лампы. Грейс часто отходит по работе, а мы с Холли находим общий язык.

— И он говорит: если я приду с девушками, ты приготовишь нам ужин? — цитирую я и выпиваю текилу.

— Сделай ход конём: приди ты с двумя, — закидывает в рот виноград она.

— Он убьёт их, — морщусь я.

— Видишь? Тогда ему не всё равно! А ты всё ноешь: плевать ему, плевать!

Я впервые задумываюсь об этом. Возможно, его чувства скрыты где-то под коркой льда, и если я приложу усилия...

— Чёрт. Возьми. — Я напрягаюсь, проверяя время. — Блин...

— Что я опять пропустила?! — задыхаясь, присоединяется к нам Грейс.

— Я обещала Майклу приехать пораньше и провести с ним время. Но... забыла.

— Это прокол, подруга, — прямо говорит Холли, забирая весь виноград.

— Не руби с горяча, Райт! Ещё не поздно приехать! — заявляет Грейс. — Давай, иди.

Майкл Джонс

Кэтлин не объявилась к четырём, к пяти... даже к восьми. Оставаться наедине со своими мыслями было таким же мучением, как пить. Но вот я в клубе, где обычно сходил с ума по свободе, а теперь она ощущается как пустота. Не слишком пьян и не трезв — где-то между глотком воздуха и удушьем.

Я не танцую, не нахожусь в центре вечеринки. Сижу на диване в самой обычной зоне клуба, пью виски и закусываю ломтиками сыра. Музыка не даёт задумываться о многом, особенно если я знаю текст песни. Это становится маленьким спасением.

Проверяю телефон в надежде увидеть сообщение от Кэтлин, но — глухо. Опустошаю стакан, и вдруг ко мне подсаживаются две девушки. Я неосознанно напрягаюсь. Они болтают о моей известности и социальных сетях. Я устало провожу ладонью по волосам, прерывая их:

— Мне невероятно приятно, но я не Брэд Питт, и фотографироваться не стану.

— Пожалуйста! Всего одно фото! — просит брюнетка в коктейльном платье, прижимаясь плечом к моему. — Ничего интимного!

— Мне за одно фото рёбра сломают, а вас... — я лениво окидываю их взглядом. Худенькие, как тростинки. — Вас она на тот свет отправит.

— Кто она? — хмурится вторая.

Первая, истинная фанатка, следящая за каждым моим вздохом, тут же принимается просвещать подругу:

— Кэтлин! Кэтлин Моррисон... Они же встречаются... Или встречались.

— Разве не расстались?

Я потираю лоб, наблюдая за этим спектаклем — будто наказание за мои провокационные сторис.

— Он недавно выкладывал, что его сердце занято!

— Тогда что он делает в клубе?

Девушки недоумённо смотрят на меня, требуя ответа. Вот только у меня его нет. Я развожу руками:

— Понятия не имею.

— Тогда мы составим тебе компанию, — не отступает брюнетка. — Обычный вечер... Закажем ещё напитки.

От этого предложения веет жареным. Я медленно отрываю спину от дивана и награждаю их давящим взглядом:

— Вряд ли вы сможете меня споить. Я не первый день живу, девочки. У меня есть девушка, и...

В этот момент взгляд сам собой цепляется за силуэт. Кэтлин уже приближается и мгновенно сканирует двух девиц, пристроившихся рядом со мной. Я вскакиваю раньше, чем осознаю это движение, чтобы не дать ей совершить убийство.

— Кэтлин...

— Ни. Слова.

Она часто дышит, зрачки сужаются в неоновом свете, и я читаю в них всё, что она думает о моём «обычном вечере».

— Пойдём отсюда, — фыркает подружка брюнетки, дёргая плечом. — Сейчас начнётся драма. Она это, видимо, умеет.

Кэтлин не пропускает этот выпад. Она хватает незнакомку за локоть — так, что белая кожа проминается под пальцами до костей. Та вздрагивает, но Кэтлин уже толкает её, чеканя каждое слово:

— Проваливай. Я не бью слабых.

Вторая, не дожидаясь приглашения, подхватывает телефон и сумочку и ретируется вслед за первой.

Алкоголь в крови не даёт мыслить трезво, но я вижу этот замах и успеваю сказать:

— Блядь.

Прежде чем мне прилетает пощёчина. В ушах звенит, голова слегка наклоняется вбок. Кожа пульсирует. Я выдыхаю через нос, кулаки в карманах штанов сжимаются, как и челюсть.

— Доволен?

Как можно спокойнее я спрашиваю в ответ:

— А ты?

— Очевидно, что... — Басы гремят, и её это раздражает. Она хватает меня за руку. — На выход.

Мы выходим на улицу, натягивая куртки. Мороз охлаждает её отпечаток на моей щеке, замораживает горло. Я вынимаю сигарету, закуриваю, пока Кэтлин кричит на пол-улицы:

— Очевидно, что не довольна! Я приехала домой, а тебя нет! Ты в компании этих двух девчонок, и что я должна думать после твоих утренних слов!?

— А что я должен думать после твоих утренних обещаний? — роняю я, не испытывая ни капли раскаяния, лишь глубокое разочарование. — Я ждал тебя. Всегда жду. Как Хатико.

— Я была с подругами, а не с мужиками! — вопит она, вены на шее напрягаются.

Как бы умело я ни контролировал себя, за всё это время болты начинают раскручиваться. Я лишаюсь брони, оставаясь обнажённым.

— Ты та, кто дала мне свободу! Ты сама толкала меня к ней. Я свободен, чёрт возьми!

— О, так ты свободен настолько, чтобы быть с другими девушками? — с болью усмехается она.

— Что? Нет! — Я выкидываю сигарету, шагаю к ней. — Я не изменял тебе, принцесса. Мы вместе, чтобы ты там себе ни надумала.

— Ну, я начинаю сомневаться, потому что это выглядит так, будто ты ведёшь двойную игру! Вчера пьян, сегодня... Уже ночь. Ты снова начнёшь приходить домой поздно?

— А тебе есть до этого дело?

— Конечно, есть! Я пыталась дать нам время восстановиться! Теперь мне обидно, что я получаю то же равнодушие, что и раньше, а эти девчонки...

— Что эти девчонки? — перебиваю её я, впившись напряжённым взглядом.

Кэтлин замолкает. Грудная клетка ходит ходуном, но она не находит слов. Потому что я, блядь, не изменяю. Никогда. Но она мучается — это видно по тому, как её колотит, будто она наглоталась ледяной воды. Или грязи. И не знает, как это выплеснуть.

Я не могу переступить через себя и дать ей то, что она хочет, — свои эмоции. Я думал об этом, пытался, но каждый раз запинаюсь. Каждый раз рот отказывается произносить нужные слова. Даже наедине с собой — это проблема. Я умею анализировать, раскладывать по полочкам, но не умею понимать то, что блокируется где-то в груди. Я привык подавлять первые импульсы, даже не осознавая их. Надеялся, что алкоголь развяжет язык, но в пьяном уме мысли только глубже зарываются во тьму.

От безысходности я притягиваю Кэтлин за талию и прижимаюсь губами к её рту. Целую глубоко, жадно, вкладывая в это всё, что осталось. Я скучаю. Мне не хватает её заботы, её тепла, её любви.

Нужна опора, чтобы не бояться отпустить контроль.

Увы, сейчас я этого не чувствую в наших отношениях.

Кэтлин отвечает на поцелуй, обнимая мою шею, но её тело не тает — она будто сама нуждается в капле огня и страсти, чтобы напомнить себе: мы вместе. Это не та чистая любовь, которую мы жаждем. Наши языки сплетаются, зубы кусают губы, ладони впиваются в кожу — это похоже на заявление прав на территорию, обмен адреналином, но никак не на прощение и принятие.

По её щеке течёт слеза — доказательство моих мыслей: ей больно, и она берёт чуточку терпения у меня. Я размазываю эту слезу большим пальцем по её щеке. Моё сердце разбивается, ноет. Я не могу вернуться домой в таком состоянии. Я тону, тону... и боюсь, что снова потащу её на дно.

Мы одновременно отстраняемся друг от друга. Прерывисто дышим. Неоновые вывески клуба окрашивают лицо Кэтлин в мертвенно-синий оттенок, и этот цвет ей не идёт. Она должна быть огненной. Со мной она становится ледяной.

Я смотрю на её подрагивающие губы, на эти стрелки, которые она рисовала утром, чтобы казаться счастливой, и болты окончательно срываются. Контроль мёртв. Если я поеду с ней в наш дом, мы сожжём его дотла вместе с остатками того, что у нас осталось.

— Поезжай домой, Кэтлин, — негромко говорю я, голос сел от сигаретного дыма и невыплаканных слёз.

— Подожди, я же приехала за тобой. Машина там, я отвезу нас...

— Нет, — я убираю её руки со своей шеи, и это отзывается физической болью в груди. — Я не поеду. Не в таком виде.

— Ты остаёшься здесь? Снова пить? Снова с этими...

— Кэтлин, замолчи, пожалуйста, — я закрываю глаза, собирая остатки самообладания. — Дело не в девчонках. Мне плевать на них, и ты это знаешь. Дело во мне. Посмотри на себя — тебя трясёт. Посмотри на меня — я едва держусь, чтобы не разгромить этот чёртов город. Мне нужно... нужно собрать себя в кучу.

Её подбородок дрожит, на лице проступает усталость и страдание. Она не станет умолять, я это знаю.

— То есть ты уходишь? Оставляешь меня одну на улице?

— Дойди до машины, заблокируй двери и езжай домой. Там тепло. Мне нужно проветриться. Одному.

Я не жду ответа. Не жду, пока из глаз хлынут слёзы, потому что тогда я точно сломаюсь, упаду на колени прямо здесь, на грязный асфальт, — и сорвусь. Сорвусь на крик, на злость, на всю ту боль, которую ношу в себе. Но я не могу. Слова застревают где-то глубоко, и я знаю — если начну, то либо убью всё, либо захлебнусь. Поэтому разворачиваюсь и иду прочь от входа в клуб, натягивая капюшон куртки.

— Джонс! — кричит она мне в спину. — Если ты сейчас уйдёшь, не надейся, что по возвращении найдёшь меня у себя дома!

Я замираю. Внутри всё кричит: «Вернись, идиот, обними её, увези домой!». Но я заставляю ноги сделать следующий шаг. Шаг в темноту декабрьских переулков Лос-Анджелеса.

«Пусть так», — думаю я, глотая морозный воздух. Если ей нужно уйти, чтобы спастись от меня, — пусть уходит. Я заслужил. Официальный факт: я не могу удержать нас. А ведь она мне доверилась, она на меня рассчитывала. У меня не осталось сил, чтобы тащить это на себе.