Пепел между нами

Кэтлин Моррисон

Пощечина, которую я влепила ему в клубе, до сих пор горит на ладони. Он оставил меня. Снова выбрал одиночество, свою чертову броню, свой виски, контроль и равнодушие.

Я не соврала. Домой я еду на автомате, почти не видя дороги из-за слез, прорвавших плотину. Припарковавшись, я долго смотрю на темные окна. Этот дом... он больше не наш. Он пропитался несбывшимися надеждами, пустой детской, которую мы не начали обустраивать, и отстраненностью Майкла.

Я не разуваюсь. Ставлю посреди комнаты чемодан и принимаюсь швырять туда вещи — свитера, джинсы, косметику. Беру пока самое необходимое. Мне нужно вернуться туда, где я когда-то была целой. Где я была Кэтлин, а не сломанной женщиной, потерявшей ребенка и медленно теряющей любимого мужчину.

Застегнув молнию, я бросаю последний взгляд на кухню, где на столе стоит нетронутый утренний омлет.

— Прости, Майкл, — шепчу в звенящую пустоту. — Но я тоже не железная.

Хватаю ручку чемодана и выхожу, закрывая за собой дверь.

В машине звонит Грейс. Я включаю громкую связь, прочищая горло от хрипа:

— Да?

— Нашла его?

— Ага, — вытираю слезу свободной рукой, сбавляя скорость на повороте. — В клубе. В окружении каких-то девиц.

— Не шути так.

— Я серьезно. Без измены, но... Он оставил меня. Точнее, мы поцеловались, а затем он велел мне ехать одной. Сам ушёл куда-то.

На том конце провода Грейс панически выдыхает. По шороху понимаю, что она пересказывает информацию Кристоферу.

— Ты... может, я приеду? — предлагает она. — Или ты к нам?..

— Я еду в свой дом, оставленный родителями. Я предупредила Майкла: если он уйдет, то в «нашем» доме меня не увидит.

— Черт, Моррисон... Вы же были самыми гармоничными из всех нас, а проблем у вас больше, чем у нас с Кристофером!

Где-то на заднем плане раздается подразнивание Кристофера:

— Ты — одна сплошная моя проблема. Не ври людям.

Грейс цокает языком, бормочет ему что-то и возвращается ко мне:

— Я приеду к тебе.

— Исключено. У тебя Элли, я слышу, как она капризничает. Не вздумай.

— Ну пожалуйста? Я бы взяла... — Она осекается, будто боится предложить лишнее.

— Я сама заеду к вам завтра утром, договорились? — нахожу компромисс.

Возможно, я наконец преодолела барьер боли. Возможно, при виде малышки Элли внутри не разойдется шрам.

— Хорошо... Напиши, как доберешься. И, пожалуйста, аккуратнее на дороге.

— Люблю тебя.

Я отключаю телефон, слёзы интенсивно катятся, они душат. Я кусаю губы, шмыгаю носом, и в этот момент скучаю по Майклу так сильно, что не остаётся сомнений: я привязалась к нему и люблю до безумия. Я не хочу никуда убегать, не хочу прятаться у подруг и не хочу пытаться разжечь себя в одиночку. Я хочу быть с ним единым целым. Хочу, чтобы он помогал мне раскрывать себя, успокаивал и был рядом. Я хочу в его объятия так сильно, что кости ломит.

Ночью я ем пиццу и запиваю кока-колой — Грейс сделала мне доставку, хотя я не просила. Слёзы не прекращают литься, ведь вся эта еда напоминает мне о Майкле. Мы могли бы провести эту ночь вместе. Почему я не приехала раньше? Почему он так стремительно отдаляется?

Утром я выезжаю к Грейс. Ночь в доме не принесла облегчения, она измотала. А Элли не жалеет мать, просыпаясь в пять утра, — поэтому я так рано рассекаю дорогу. Грейс рассказывала, что этот чуткий сон начался у малышки после бойни с Кларком. Девочка проходит лечение, Кристофер контролирует процесс и постоянно на связи с больницей.

На улице мрачно, но небо уже окрашивается ледяным прозрачным светом. Я подхожу к калитке, видеодомофон распознаёт меня и щёлкает замком. Цербер с тихим поскуливанием бежит мне навстречу, я мимоходом глажу его по макушке, затем поднимаюсь к крыльцу. Стучу. Жду.

Дверь открывается минут через пять. На пороге стоит растрепанная Грейс — сонная, без капли макияжа... если не считать мазка румян на щеке. Маленький «художник» Элли сидит у нее на руках, сжимая в кулачке кисточку.

— Доброе утро, проходи, — зевает Грейс, отступая.

Я закрываю за собой дверь, чтобы не напустить в прихожую морозный воздух, и снимаю куртку. В доме тепло. Грейс одета в домашние штаны и легкую водолазку, а Элли — в одном памперсе и с соской во рту.

— Привет... — растерянно улыбаюсь я.

Видеть подругу такой домашней непривычно, но эта ответственность ей очень идёт. Рядом с дочерью она словно заземляется, её привычное безумие затухает, уступая мягкости.

Опомнившись, я наклоняюсь и целую Грейс в щёку, а затем сталкиваюсь с большими голубыми глазами Элли. Её светлые волосы пушатся, как у маленького птенца. В животе неприятно крутит. Она… такая трогательная. Чёрт. Если бы у нас с Майклом родилась дочь — унаследовала бы она его цвет радужки?

— Пошли попьем какао, у меня и зефир есть, — направляется на кухню Грейс, придерживая ребенка на бедре.

Пока она хозяйничает у плиты, я прислоняюсь спиной к столешнице. Обычно я помогаю, но сейчас будто застряла в вакууме. Голова туманная от недосыпа. Элли тем временем размахивает кистью, пачкая румянами нос матери.

— Блин... Элли.

— Так... когда у неё день рождения? — подаю голос я, чтобы взбодриться.

— Пятнадцатого марта, — Грейс протягивает мне дымящуюся чашку. — И что-то мне подсказывает: легко с ней не будет.

Элли утыкается носом в шею матери и затихает, сладко посапывая, будто засыпает на ходу.

— По-моему, она у тебя достаточно спокойная.

Грейс быстро жует зефирку, пряча её от дочки.

— Кристофер тоже так говорит. Но попомните мои слова: вырастет — устроит нам всем.

— Кстати, а где Крис? Раньше его и силой спать не уложишь, караулил ночами.

— Поверь, он и сейчас держится до рассвета. Ушел за час до твоего приезда.

— Куда?

Грейс медлит с ответом. Бережно поправляет малышку, чтобы та не сползла с рук.

— По работе, наверное. Я сама только глаза продрала, не успела расспросить. Он поцеловал меня, потом Элли и ушел.

В дверь начинают стучать, затем, поняв, что она открыта, внутрь кто-то влетает, как мяч по кеглям. По полу гремят каблуки, их с лязгом отбрасывают в сторону.

Я напрягаюсь и тянусь к ножу, а Грейс бесстрастно жуёт зефир. Холли забегает на носочках. Кучерявые волосы лезут ей в рот, руки приподняты.

— Девочки!

— И давно у неё разрешение в домофоне? — спокойно спрашиваю я.

Грейс отпивает какао, проглатывает и кивает:

— Кристофер вписал. Сказал, она пробивная.

— Она часто вот так врывается?

— Ну... раз в две недели. И всегда из-за бизнеса.

— Девочки! — повторяет Холли, чуть ли не закатывая истерику. — У меня важный вопрос!

Она выхватывает у Грейс чашку, садится на стул и пьет какао, нервно листая ленту в телефоне.

— То есть она встала в пять утра из-за... магазина? — изумляюсь я.

— Именно поэтому она нравится Кристоферу.

— Он говорит, что я должна научить Грейс целеустремленности и отдаче делу, — вскидывает указательный палец Холли, будто ей важно одобрение Кристофера.

Грейс усмехается, делая себе еще одну порцию какао:

— Он скажет что угодно, чтобы вывести меня на эмоции. Так что случилось?

— Вот! — Холли показывает экран телефона, где видно, что её сайт заблокирован. — Кто-то специально снёс мне сайт! Я за него столько денег отвалила! Что делать?

— Как что? — пожимает плечом Грейс, обнимая проснувшуюся Элли. — Пиши Шону.

— Э... — Холли запинается. — Это тот, который был со мной в ту ночь? Разбирал суперсложные программы, в очках и...

— Ты краснеешь, Райт? — подкалываю её я, прищурившись. — Он тебе нравится, хмм?

Грейс выпучивает глаза и шлепает меня по плечу:

— Не туда!

Я не улавливаю намека, поэтому вопросительно вскидываю брови. Грейс жестом показывает укол в вену. Холли первая вскрикивает:

— Мне не нравится Джейс! Тема закрыта! — Она шумно выдыхает и уже деловито обращается к Грейс: — Ты! Помоги связаться с вашим гением интернета.

Элли начинает хныкать, подпрыгивать и дрыгаться. Руки чешутся забрать её к себе, и я сильнее сжимаю чашку. Грейс пытается успокоить малышку, одновременно диктуя сообщение для Шона. Не выдержав, я предлагаю:

— Я могу подержать её… если хочешь.

Грейс слегка удивляется, но черты её лица с удовольствием смягчаются. Она охотно отдаёт мне Элли, отодвигает стул и садится к Холли.

Малышка на руках мягкая, весомая, пахнет детским печеньем. Сердцебиение учащается, и по нервам бежит волна любви — самое приятное, что я испытывала за последнее время. Я увожу Элли в гостиную, покачиваю, целую в пухлые щёки и что-то рассказываю. Она тычет кисточкой в мою шею, угукает и роняет соску.

Я поднимаю соску, иду с Элли в ванную и мою её, пока малышка тянется к брызгам воды. Затем, придерживая за обе ручки, даю ей походить. Она то бежит, заставляя меня поспевать и приподнимать её в воздух, то замедляется и падает на пол, ударяясь коленкой.

Холли и Грейс приходят в комнату, когда за окном уже светает. Проблеск солнца выглядывает из-за туч, но украшенная ёлка в доме горит ярче. Элли ползёт к ней, однако я успеваю подхватить её и покружить.

— И ведь не надоест, я уверена, — указывает Холли на меня.

— Я обожаю детей. А кто нет? — щекочу я животик Элли, и она смеется.

— Как сказать, — хмыкает Холли, падая на диван с тарелкой клубники. — Я не хочу детей.

Я замираю, переглядываясь с Грейс — та не реагирует, видимо, знает. Для меня это новость, учитывая, как болезненно и сильно я...

Хочу детей?

— Джейс тоже не хочет, — глумится Грейс. — Вот видишь, как вы совместимы.

Я сажусь между ними. Элли становится ножками мне на бёдра и начинает подпрыгивать — я удерживаю её за талию, вернее, за детский животик. Грейс украдкой с кем-то переписывается, Холли строчит Шону. Я одна вожусь с ребёнком, и мысли заполняются чем-то невинным.

— Кстати... Грейс? — зову я.

— Да?

— А ты собираешься крестить Элли?

— Хотелось бы, — кивает она, не отрываясь от телефона.

Мне не хватает храбрости попросить стать крёстной. Не знаю, что больше толкает на этот шаг: смерть Лии — ведь ей я тоже обещала, что с Элли всё будет в порядке, — или страх, что у нас с Майклом не сложится и я не рожу.

Грейс отвлекается от экрана, словно ощутив мою загруженность, и кладёт голову мне на плечо.

— Хочешь быть её крестной?

Жар приливает к телу, я открываю рот.

— Да... да, — губы расходятся в улыбке. — Конечно, хочу.

— Вам мало нужно для счастья, — бубнит сбоку Холли.

Мой телефон вибрирует в кармане штанов. Прижав Элли к себе, пока она жует мои волосы, я проверяю уведомление. Пальцы слегка дрожат, в горле образуется ком.

— Ты чего? — выводит меня из транса Грейс, забирая дочку.

— Майкл... Он просит меня сходить с ним к его родителям. Они позвали нас завтра в гости.

— Ну супер, — откликается Холли. — Или нет?

— Они поссорились и разъехались, — с сожалением объясняет Грейс.

— От мужиков одни проблемы.

Грейс цокает и, назло, передаёт Элли Холли, а меня притягивает к себе и заглядывает в мой телефон.

От кого: Мордашка
Сообщение: «Доброе утро. Прости за прошлую ночь. Мне писала мама, они с отцом ждут нас завтра на ужин. Я пойму, если ты откажешься ехать со мной. Но если согласишься — я сделаю все, как ты захочешь. Мне нужен твой ответ».

Грейс кусает губы, а Холли разевает рот, заглядывая в переписку.

— Как... слащаво. Но, эй, ты владеешь им, — с восхищением хлопает она.

— Я... не знаю, что ответить. Он обидел меня. Я не могу вернуться из-за одного его сообщения.

— Никто не говорит тебе залезть к нему в постель, — вставляет Холли, не зная, как успокоить рыдающую Элли.

Я закатываю глаза, забираю у нее ребенка, позволяя Элли прыгать на мне, и с ироничной усмешкой парирую, чувствуя, что мы уже перешли в ту стадию дружбы, когда можно не фильтровать колкости:

— Райт, ты как скажешь — хоть стой, хоть падай.

— Холли права, — рассуждает Грейс. — Тебе же нравится Клара. Может...

Я киваю, вздыхая. Знаю. Я не оставлю Майкла одного, не заставлю его объясняться родителям, почему мы не вместе перед новогодним праздником. Особенно когда Клара волнуется. Она часто пишет и звонит, поддерживая меня.

Кому: Мордашка
Сообщение: «Я приду, не забудь сказать время».

От кого: Мордашка
Сообщение: «К шести подъеду. Люблю тебя».

Холли морщит лоб, жуя клубнику и читая текст на экране.

— Напомните, почему вы не вместе, если он признаётся тебе в любви?

— Можно любить и причинять боль. Без света не бывает тьмы, — поясняет Грейс.

— К чёрту ваши отношения.

Майкл Джонс

Голова тяжёлая и мутная, во рту — привкус алкоголя, а ноги почти не слушаются после долгой прогулки и той боли в груди, что разъедает душу.

Вокруг начинает светать, а я всё пытаюсь открыть домофон, чтобы попасть в наш... в мой дом. Калитка наконец поддаётся, но в этот момент я слышу знакомый звук мотора. Сердце пропускает удар — надежда вспыхивает обжигающей мыслью: «Кэтлин». Я оборачиваюсь, но...

Это Кристофер.

Он паркуется у обочины, выбирается из машины, на ходу застёгивая молнию на слегка надутой куртке. Во рту у него жвачка — он жуёт её с нарочитым спокойствием.

— Ты откуда так рано?

Я устало выдыхаю — и, хоть убейте, с языка срывается колючая ирония:

— Кэтлин мозг проела, что я всё время прихожу поздно. Вот и пришёл утром.

Кристофер косится на меня, как на клоуна. Взъерошивает мои волосы, открывает дверь и пропускает меня, как заключённого.

— Шевелись. У нас с тобой намечается серьёзный разговор.

— С поцелуем? — плетусь к дому я.

— Тебе ещё весело?

— Ну так... не особо.

Снимаю обувь и плетусь к лестнице, раздеваясь по дороге в ванную. Я не готов разговаривать в таком виде.

Заглядываю в нашу спальню и вижу разбросанные вещи. Она ушла. Сердце ноет, будто его вырвали вместе с плотью и костями, а глаза пекут от невыплаканных слёз. Я бью ладонью по двери, заставляя её заскулить и задрожать. Хватаю штаны, футболку и иду в душ.

Надолго меня там не хватает — мысли заползают под корку, как тараканы, так что я выхожу оттуда в свежей одежде и пускаюсь вниз. Кристофер курит, сидя в гостиной. Он слышит меня по шагам и подзывает:

— Сюда иди.

— Что опять? — я недовольно падаю рядом с ним, колени подпрыгивают, пальцы переплетаются между собой.

— Тебя трясёт, как наркомана, — выдыхает он дым, кивая на мои ноги. Прежде чем я оправдаюсь, он продолжает: — Не утруждай себя, я знаю причину. Держу в курсе — Кэтлин рано утром уехала к Грейс.

— Так ты знаешь… — поникше бормочу я.

— Естественно, знаю, — тушит он сигарету в пепельнице, сам напряжён. — Грейс мне всю ночь не давала спать, причитая: «Я же говорила, но никто не слушает». Утром будила меня ногами и руками со словами: «Форест, проваливай, скоро приедет Кэтлин, ты должен найти Майкла». Сказочная ночь у меня была, если понимаешь, о чём я.

Я вытираю ладони о бёдра, собираюсь с мыслями, но, будь я проклят, — ни одной. Меня будто замуровали. Ни рта открыть, ни эмоций, ни двинуться.

— Может, объяснишь, что Грейс имела в виду, говоря, что мы её не слушаем? — давит Кристофер.

— Послушай, друг, — ворчу я, грудная клетка вздымается. — Если ты не понял свою девушку, я тем более.

— Тогда говори. Какого хрена ты губишь ваши отношения с Кэтлин? Поцеловал и ушёл? Это моя тактика, но с заземлённой Кэтлин такой номер не пройдёт.

— Я не гублю, — слабо отзываюсь я, впиваясь взглядом в дрожащие ладони. — Я спасаю её. От себя же. Ты видел, какая она вернулась после Грейс? Броская, счастливая. Без меня. Стоило мне уйти на работу и не дышать ей в затылок, как девчонка ожила. А со мной она... она снова замкнётся в себе, вспомнит боль и наши ссоры. Я не могу этого допустить.

Кристофер несколько секунд молчит, а затем издаёт издевательский смешок. Он качает головой, доставая из пачки ещё одну сигарету.

— Знаешь, Джонс, я смотрю на тебя и вспоминаю вечер после вечеринки Аннет. Помнишь, как я сцепился с Грейс, забрав её от Энтони? Я был в бешенстве из-за её контракта с Кларком. Помнишь, что ты мне тогда втирал на моей же кухне, пока я пинал диваны?

Память неохотно подкидывает обрывки того разговора. Кэтлин тоже там была, но я давил сильнее.

— Ты тогда стоял с умным видом, жрал мой лайм и читал мне нотации, — Кристофер щёлкает зажигалкой, и огонёк выхватывает его жёсткие черты лица. — Ты говорил, что я заранее решил за Грейс. Что я защитил её, построил гребаную империю, дал ей деньги и безопасность, но убрал её с поля и лишил выбора. Ты сказал, что я дал ей всё, кроме себя. Помнишь?

Слова Криса бьют под дых сильнее, чем пощёчина Кэтлин у клуба. Челюсть сводит от укола вины.

— Это то же самое, Майкл, — не щадит меня друг. — Посмотри на себя. Ты выстроил вокруг Кэтлин идеальную зону комфорта. Заказываешь ей заколки, возишь коробки, не ругаешь за опоздания и вежливо улыбаешься, когда она динамит твои свидания. Ты дал ей свободу, Джонс. Ту, что была у тебя до отношений, и, по-моему, она не работает. Ты убрал из этой свободы себя. Ты решил, что знаешь лучше, как ей исцелиться от потери. И вместо того, чтобы сесть и, блядь, поговорить с ней, пореветь вместе, если надо, ты выдал ей пустую спальню и кричишь недовольства ей в спину, надеясь, что она услышит. А как только она поворачивается к тебе лицом, ты затыкаешься.

Воздуха в лёгких становится мало, колени дёргаются сильнее. Я выхватываю у него сигарету и глубоко затягиваюсь.

— Она думает, что мне плевать, — выдавливаю я, сжимая пальцы до хруста. — Она думает, я вычеркнул смерть нашего ребенка. И что мне ей сказать? Если я начну говорить об этом... Не знаю. Что-то меня сожрёт. Не уверен. Я не умею по-другому. Рот замыкает, как только я начинаю анализировать этот год.

— Вот поэтому Грейс и бесилась всю ночь, — догадывается Кристофер. Он тушит едва прикуренную сигарету, поднимается с дивана и подходит к окну, за которым разгорается декабрьское утро. — Скорее всего, она изначально хотела предложить подлатать тебя первым. Потому что ты опора. Кэтлин любит тебя всей душой, именно поэтому, если потонешь ты, рано или поздно она пойдёт на дно за тобой. Сколько бы шоппингов и тренировок она ни посетила, ты идиот, если думаешь, что сейчас она развлекается, а не пытается пережить тот же пожар.

Я потираю виски, откидываю голову к дивану. Тело ноет и ноет... физически больно. Мысли перемешались, и я не уверен, где правильный выход.

— Не знаю, что у моей Смит в голове, я не силён в этих женских психологических дебрях, — болтает Крис. — Но она видит вас насквозь. И тебя она видит тоже.

Мне поступает сообщение от мамы. Я отвлекаюсь от речи друга, включая телефон.

​От кого: Мама
Сообщение: «Милый, доброе утро. Не могу спать по ночам — у меня сердце разрывается от того, каким бледным и уставшим ты выглядишь сейчас. Умоляю тебя, не закрывайся в себе, поговори со мной или с Кэтлин. Мы очень ждём вас завтра к шести. Отец специально отменил вечернее совещание в управлении и приедет пораньше — он тоже очень переживает за тебя, пусть и не умеет этого показывать. Привези Кэтлин, я приготовлю её любимый пирог. Пожалуйста, сынок, побудьте завтра с нами».

Я перечитываю сообщение дважды, и во рту сушит. «Отец специально отменил совещание...» — надо же. Мартин, который всегда выбирал службу, устав и отчёты, ради которого мне приходилось выворачиваться наизнанку, решил прийти пораньше. Мама права, он не умеет показывать чувства. В тот проклятый день он выбрал приказы, а не защиту моей девочки, не зная, что в её животе в этот момент умирало наше будущее.

Но маму... маму я мучить не имею права. Её тревога сквозит в каждой строчке, и от этого меня тошнит ещё сильнее — от самого себя.

Я открываю диалог с Кэтлин, пальцы слегка подрагивают. Текст даётся с трудом, каждая строчка ощущается как капитуляция перед собственной уязвимостью.

— Родители пригласили нас на ужин перед Новым годом. Напишу Кэтлин, — говорю я вслух, чтобы Кристофер знал.

Крис застёгивает куртку, направляясь к прихожей, и говорит через плечо:

— Езжай к Грейс — чуть позже, когда Кэтлин уедет или они закончат свои девчачьи дела. Я буду там, займусь Элли. А ты разберись с вашей проблемой. Мне нужен мой жизнерадостный друг, рассказывающий анекдоты, Майкл.

Дверь за Кристофером закрывается, оставляя меня один на один с тиканьем кухонных часов и звенящим уведомлением от Кэтлин.

Она согласна. Даже после того, как я повёл себя как мудак. Она не разбрасывается словами на ветер, поэтому я не ожидал от неё снисходительности. Либо она действительно безнадёжно любит меня, либо уважает мою маму.