Глава 26
Майкл Джонс
Смена тактики. Смена тактики. Смена грёбаной тактики.
Кристофер предупреждал меня, чтобы я не отбирал у Кэтлин крылья, а я рискнул попробовать это. И вот она уже на грани: кричит при малейшем ласковом или грубом жесте, распределяет роли в наших отношениях и... что я ей могу сказать? Запретить? Запреты больше не работают.
Услышав её упрёк в том, что я забочусь о ней не так, как о той потерявшейся девочке, я почувствовал вторую волну боли — первая накрыла меня после выкидыша. Всю ночь я не спал, наблюдая за Кэтлин: за тем, как дёргается её носик, как она вздыхает во сне, как невольно тянется ко мне. К утру я пришёл к выводу: моя гиперопека ранит её сильнее, чем любая неосторожность. Значит, пора притормозить. Я попробую уступить.
— Принцесса, хочешь какао или сок? — спрашиваю я по телефону, когда захожу в магазин на заправке.
Она пыхтит, стонет — насколько мне известно, готовит новое блюдо, и, похоже, дела не так хороши.
— Джонс, без разницы! Хоть воду из-под крана принеси, но не отвлекай!
Следуют гудки. Я прячу телефон в карман, потираю затылок, рассматриваю еду на витрине. Место прежнее, а удовольствия не приносит.
— Выбрал, жених? — хмыкает Чен, готовая считать на калькуляторе.
— Сок и... булочки с корицей.
— Знакомое что-то, — улыбается она. — Для той девочки с чёрными волосами?
— Да, — выдыхаю я. — Для той самой.
— Не вздыхай так, будто на тебе кредиты и пятеро голодных детей, — отчитывает она, забирая деньги.
— Лучше бы так. Кредиты закрыть — не проблема. Пятеро детей? Звучит как мечта.
Чен протягивает мне пакет, некоторое время тычет в меня пальцем, прежде чем напоследок сказать:
— Любые проблемы кажутся непостижимыми, пока с ними не столкнёшься. Единственный плюс здесь в том, что отношения — это не боевая операция. В них нельзя победить. Можно только сдаться друг другу.
Она не знает ситуации. Это провальный план. Сдаться? Как? Сесть с ней и рыдать ночами напролёт, что жизнь — дерьмо? Кэтлин уже отталкивает меня, а я теряю контроль. Снова теряю. Если мы упадём, если я покажу слабость, которую Кэтлин избегает, — она разрушит наши отношения.
— Не так легко, когда твоя девушка не размазня, а дерётся наравне с агентами, — говорю я, шагая к выходу.
— Если она злится — это повод держаться за удачу, — кричит Чен из подсобки. — Пока женщина кричит, она хочет, чтобы ты её услышал. Бойся того дня, когда она молча примет твою булочку и уйдёт.
Я приезжаю домой. Коридор, гостиная... всё пахнет чем-то пригоревшим. Едкий запах жжёного мяса и соевого соуса висит в воздухе, смешиваясь с ароматом моих дурацких булочек в пакете.
Я захожу на кухню. Кэтлин стоит у плиты: в одной руке полотенце, в другой — лопатка, которой она яростно скребёт сковороду. На столе гора нарезанного лука, а в центре — тарелка с тем, что должно было быть ломо сальтадо. Это обжаренное мясо с картошкой, луком и помидорами. Подают с рисом и картошкой фри.
— Чёрт... давай, оттирайся! — шипит Кэтлин.
Она выглядит растрёпанной. Несколько прядей выбились из хвоста, на щеке мазок соуса, а глаза... я вижу их отражение в оконном стекле. Они блестят от подступающих слёз.
— Малыш... — я стараюсь, чтобы мой голос звучал как бархат, а не как команда «отставить». — Всё нормально. Это обычный ужин.
— Ничего не нормально, Джонс! — Она разворачивается, швыряя лопатку в раковину. Металл звякает. — Я даже чёртову говядину пожарить не могу! Я всё порчу. Всё, к чему прикасаюсь, превращается в пепел!
Я ставлю пакет с соком и булочками на край стола. Сокращаю дистанцию между нами.
— Ты устала. Давай я помогу? Выбросим это, закажем пиццу или...
— Не надо мне помогать! — выставляет она руку вперёд, останавливая меня. — Хватит меня опекать!
Кэтлин хватает пачку сигарет, лежащую у разделочной доски, и дрожащими пальцами пытается выудить одну.
— У тебя там булочка с корицей, да? — она едко усмехается. — Принёс «утешительный приз»? Какая прелесть. Мне не нужно это притворство!
Глаза щиплет, и, глядя на этот беспредел, я сам хочу начать курить, чего не делал очень давно.
Чен была права: отношения — не боевая операция. Но сейчас мне кажется, что я стою на минном поле, и каждое моё «заботливое» слово лишь усиливает давление. Я хотел сдать позиции, но Кэтлин не берёт пленных. Она хочет войны, потому что в войне всё понятно. В войне есть враг, а не эта неправильная нежность.
— Хотел сделать тебе приятное, — произношу я. В горле першит. — Без подтекста.
— Без подтекста? — Кэтлин делает шаг ко мне, обдавая запахом гари. — Ты буквально всё это время ведёшь себя как твой отец!
— А ты ведёшь себя как твоя мама! — не выдерживаю я, хоть и говорю это не со злости, не так, как она. Я тяжело дышу, добавляя тише: — Но давай искать компромисс.
Она затягивается никотином, выпускает дым мне в лицо, и я вижу, как её трясёт, как на лбу выступают бусинки пота. Если допущу мысль, что я тот, кто сотворил с ней такое, то сломаюсь, как мост, по которому прошёл взрыв.
Я осторожно обнимаю её за талию, прижимая к себе. Вынимаю из её пальцев сигарету, откидываю в раковину. Сначала она поддаётся, дышит мне в грудь и немного тает, но вдруг начинает вырываться и царапаться, как кошка. Я рефлекторно напрягаю мышцы, удерживая её в объятиях, поглаживая по волосам и спине.
— Отпусти!
— Я хочу позаботиться о тебе, — в отчаянии шепчу я. — Кэтлин...
— Нет, нет! — дёргается она, будто мои объятия — капкан. — Не сейчас! Я расстроена!
Я отпускаю её. Не могу мучить. Если моё присутствие душит, значит, мне придётся отступить. Кэтлин забирает бутылку с вином, пулей уходит из кухни, и дверь спальни с грохотом захлопывается. Мою душу выворачивает наизнанку.
Я мою посуду, выкидываю подгоревшую еду. Сажусь в гостиной на диван и закрываю ладонями лицо. Могу представить, как пахнет наша спальня: дымом сигарет, алкоголем, её солёными слезами. Я попробовал быть строгим, попробовал быть милым... Ничего не получается. Идеи закончились. Я мог бы придумать уйму военной тактики, но не в отношениях с Кэтлин.
Время идёт, стрелка часов переваливает за час ночи. В доме прохладно и одиноко. В груди так тяжело, будто с каждой минутой без неё сердце набухает и замирает, удерживая мучительную боль где-то в горле. Я ещё никогда не чувствовал себя настолько бесполезным и никчёмным.
Мне нужно её проверить. Потрогать, поговорить, вдохнуть её запах — граната или просто её самой — или хотя бы увидеть. Иначе моя паранойя перейдёт в галлюцинации, потому что не ощущать её — это как жить без гравитации.
Не выдержав, я поднимаюсь по лестнице, тихо приоткрываю дверь. Кэтлин спит, свернувшись в пледе. Две сигареты выкурены, бутылка наполовину пуста. Я сажусь на край кровати и ещё минут десять ломаю голову над тем, как найти к ней подход.
Костяшкой пальца я вытираю влажные дорожки с её щёк. Она всхлипывает сквозь сон, зовёт меня по имени, и на секунду я думаю, что она не спит. Нет, Кэтлин спит; просто подсознательно нуждается во мне, а я не могу пробиться сквозь её сознание. Она запуталась так же, как и я.
Я наклоняюсь и целую её в щёку. Кожа мягкая, как шёлк, даже если запах вина сжимает мой желудок. Моя ладонь поглаживает её по спине, пока тело не расслабляется настолько, чтобы перестать вздрагивать.
Забираю пачку сигарет — не чтобы спрятать, поверьте, она купит себе десять таких мне назло, — а чтобы самому затянуться. Мы в этой пропасти вместе, так что мне не лучше. Я — не лучше.
Выхожу на улицу, сажусь за тот маленький столик. На плечах плед, но холода не чувствую. Включаю телефон, затягиваюсь сигаретой. Кристофер в сети, как я и ожидал. Делаю вызов.
— Психологическая поддержка не ко мне, — отвечает он.
Я затягиваюсь никотином глубже, губы изгибаются.
— Авось получится.
— Что стряслось? Кроме того, что ты мне поведал на свадьбе.
— Тогда ничего.
— Серьёзно, Майкл, вы... — Кристофер запинается, на фоне слышатся прыжки, бормотание. — Нет... Он же мне позвонил, а не тебе...
Я отталкиваюсь от спинки стула, прижимаю локти к коленям. От сигареты тянется лёгкий дымок к ночному небу.
— У тебя там дюймовочка не спит? — Мои брови сдвигаются.
— Не спит. Со мной болтает, никак рот не заткнётся...
— Хэй, хэй, — влезаю я. — Вообще-то я хотел набрать ей, но думал, что разбужу. По-братски, передай ей телефон.
— Ты серьёзно?
— Дело срочное, — морщусь я, подгоняя. — Сам сказал: психологическая поддержка не к тебе. У тебя девушка — лучшая подруга моей и, кажется, может помочь мне разобраться.
— Чем? Рассказами снов? Ты помнишь её «блестящие» решения? — глумится Кристофер, ойкает, и вдруг голос в трубке меняется: — Ма-айкл! Наконец-то! Я думала, меня разорвёт. Сам понимаешь, вам навязываться не могу, но мне есть что сказать...
Я невольно смеюсь, затягиваясь никотином. Кристоферу явно повезло.
— Да. Ты можешь помочь. Пожалуйста.
— С удовольствием! Хотела как раз обсудить твоё состояние и...
— Нет, постой, — мягко перебиваю её я. — Речь не обо мне. Мне нужно, чтобы ты позаботилась о Кэтлин. Я перепробовал всё, и теперь она отвергает даже мою любовь. Я для неё сейчас как красная тряпка.
Грейс вздыхает в трубку; я слышу, как она подбирает слова:
— Но так не может быть. Если она закрывается от тебя, если вы не можете найти связь, значит, корень проблемы в вас обоих. Мы можем с тобой поговорить и найти...
— Кукла, пожалуйста, — умоляю я, закуривая вторую сигарету. — Ни слова обо мне. Я справлюсь. Я чёртов солдат, со мной ничего не случится. Я переживаю только за Кэтлин. Она не хочет меня видеть, так что я попрошу тебя присмотреть за ней. Тебя она точно не оттолкнёт.
Грейс некоторое время молчит, затем сквозь упрямство отвечает:
— Хорошо, действуем по твоему плану. Я за Кэтлин в любом случае присматриваю. Что конкретно требуется?
— Используй свои умения... — взмахиваю я сигаретой в воздухе. — За что тебе Крис прозвище выдал? Включи эту свою... космическую эмпатию. Вытащи её из этого огня.
Могу представить, как она закатывает глаза.
— Я поняла, Джонс. Поняла.
Потушив недокуренную сигарету прямо о край стола, я обхватываю телефон двумя ладонями. Голос становится уязвимым, совсем хриплым:
— Я рассчитываю на тебя. Не могу смотреть, как она задыхается со мной.
— Дай ей время. И сам отдохни, иначе... иначе, когда этот шторм утихнет, ты будешь ей нужен сильным и любящим, а не опустошённым призраком.
— Хватит обо мне.
Грейс цокает, что-то бубнит про мужчин и какие они толстокожие идиоты. Затем напоследок щебечет:
— Завтра заберу твою принцессу. Спокойной ночи, мой друг.
— Спокойной ночи, подружка.
Кэтлин Моррисон
Грейс каким-то образом уговаривает меня поехать с ней. Я ещё сонная, живот болит — месячные. Она развела меня фразой:
— Делай, что хочешь, но через час я буду у тебя, чтобы забрать к себе и промыть всем косточки.
Подумав, я решила, что это лучше, чем столкнуться с Майклом. Даже если я долго наблюдаю за тем, как он спит, затаив дыхание: губы надуты, щёчки розовые, а под глазами — будто синяки от недосыпа. Вчера я вспылила... как всегда. Меня это мучает, но ещё больше — то, что любое его слово или прикосновение раздражают. Я не переживу, если это не прекратится. Мне нужна Грейс. Очень сильно. Пока я здесь — я делаю только хуже. Пока я рядом — я сжигаю его. Так не должно быть. Я целую Майкла в уголок губ, задерживаясь там на мгновение, сдерживая себя, чтобы не обхватить его шею руками и не прижаться всем телом к его тёплой коже.
Я собираю в сумочку необходимые вещи, надеваю спортивный костюм, делаю макияж: ресницы, выделяю контуром губы и наношу бордовую помаду. Это всё.
Грейс вот-вот должна подъехать. Я топчусь на месте, изучая кухню: чистая, пустая, без ароматного запаха. Булочки так и стоят в пакете, а сок... где-то в холодильнике.
Я беру булочки и нарезаю их. В миске смешиваю яйцо с молоком, обмакиваю в смесь толстые ломтики и отправляю на горячую сковороду. Корица почти сразу начинает пахнуть, сливаясь с маслом. Пока булочки подрумяниваются, я режу банан тонкими кружочками, а затем выкладываю всё на тарелку и присыпаю сахарной пудрой. Сок наливаю в стакан, остальное забираю с собой — и бережно храню в мыслях, что Майкл принёс это для меня.
Грейс подъезжает на своей белой машине — она всё так же отличается от наших. Кристофер никак не уговорит её купить новую. Я пристёгиваюсь, откидываю голову на подголовник и выдыхаю — тревога гнездится под рёбрами.
— Расклад такой: мы едем погулять, а потом домой, — заявляет Грейс, выезжая на дорогу.
— Почему не сразу к тебе?
— Потому что тебе надо развеяться. Дальше валяться я тебе не позволю — смена кроватей это не перемена! В тебе всегда была жилка потусить, это я у нас домоседка. Так что мы вернём тебя в твою зону комфорта.
— Спасибо, Джонс уже постарался «вернуть меня», — высказываюсь я, следя за дорогой.
— Майкл старался, — защищает его она. — Но ты права, где-то он облажался.
Подтверждение того, что мой парень — провалился, не утешает. Я бы хотела слышать, что это я вспыльчивая стерва, — так было бы легче. Это значило бы, что мы сможем выстоять.
Грейс привозит меня в салон красоты, и сначала я отношусь к этому скептически. В воздухе витает запах салонных химикатов с нотками ванили и апельсиновой цедры. Нас встречают как старых знакомых — Грейс наверняка знает администратора.
Нас провожают в глубину, к двум кожаным креслам. У каждого — свой маленький столик, пульт для массажа кресла и планшет с меню. Но меню нам не дают.
— Шампанского, девочки? — улыбается администратор.
— А какие варианты? — усаживается Грейс по-хозяйски.
— Белое, розовое, и у нас есть лимитированная серия с клубникой.
— Розовое с клубникой. И ягоды. Можно клубнику прямо целиком, и ещё лимон, — заказывает Грейс.
Как только я понимаю, что речь заходит о причёске, а не о другой косметической услуге, я расцветаю. Сомнения разбиваются, и я признаю, что давно не творила шедевров со своими волосами.
— Чего душа желает? — спрашивает меня стилист, появляясь сзади. На бейджике написано: Мишель.
— Хм, — присматриваюсь к себе через зеркало. — Сегодня… можно полоску. Красную. Не яркую, такую… глубокую. И что-то как у Мальвины.
Мишель кивает, проводит пальцами по моим волосам, оценивая длину.
— Сделаем лёгкие, небрежные волны. Локоны у висков закрепим заколками — смотри, вот такими, — она подносит маленькую серебряную заколку с крошечным рубином.
— Берём.
Нам открывают шампанское: тихий хлопок, белый дымок над горлышком. Мне наливают в высокий бокал. Грейс — тоже, хотя она отставляет свой на столик, где уже появилась тарелка с ягодами.
Я делаю глоток — пузырьки щекочут нос, и волшебное чувство значимости побеждает апатию.
— Так, — Грейс откидывается в кресле и закрывает глаза. — У меня кафе. Скоро Новый год. Мне нужно новое меню, а я ненавижу готовить.
— Это все знают.
— Вот спасибо. Короче, помогай. Мне нужен напиток. Что-то необычное. Тёплое или холодное — решай сама, но не как у всех.
Я смотрю на свою клубнику в бокале.
— Горячий шоколад с малиновым сиропом. Сверху пусть будут взбитые сливки и раскрошенная меренга. Это в моде.
— Записываю, — тычет она в телефон. — Дальше. Блюдо. Что-то простое, но чтобы выглядело дорого. Отправлю это своим поварам на пробу.
Я пожимаю плечами, пока Мишель отделяет прядь для красной полоски.
— Берёшь багет, режешь, поджариваешь до хруста. Дальше: мажешь сливочным сыром, например маскарпоне. Потом — красная рыба, слабосолёный лосось или форель. Не режешь ножом, а рвёшь руками на кусочки.
— Руками?
— Руками, — повторяю я. — Так текстура интереснее.
— У меня прям «ресторан», — глумится она.
— Сверху гранат и капелька мёда, — продолжаю я, пока идёт вдохновение. — Но если у кого аллергия, мёд исключаешь и подаёшь без. От этого блюдо не умрёт.
— Звучит вкусно, — комментирует она, отпивая шампанское вместе со мной. — Но первую дегустацию я отдам своим официантам.
— Слабачка.
— Не слабачка, а осторожный ресторатор. Алекса не в счёт — за неё попробует Алекс. Он её парень, в конце концов, пусть и отдувается. Если у него живот схватит — я хотя бы буду знать, что блюдо не прошло крещение.
— Ты чудовище, — смеюсь я.
— Ц, — фыркает она, пальцами тыкая в телефон. — Продукты свежие. Никто их не травит.
Мишель чуть улыбается, колдуя над второй прядью. Грейс работает, а в кресле становится тепло и по-домашнему. Шампанское почти допито, ягоды на тарелке кончились — остаётся только кислота на пальцах от лимона.
— Икра, рыба, мёд, гранат… Я попрошу шеф-повара сделать пробную партию. Если Алекс не умрёт — ставлю в меню. Одно дело сделали. — Грейс отставляет бокал и садится ровнее. — Я хочу устроить вечеринку перед Новым годом с условием: вход в костюмах. Маркетинговый ход.
— В каких?
— В любых. Хочешь — летучая мышь, хочешь — принцесса из 90-х. Можешь прийти в блёстках и сказать, что ты «дискотека». Главное — атмосфера и то, что пьяные заказывают в два раза больше. Как тебе?
Мишель наносит цвет, и я закрываю глаза, доверяя ей это дело. Пузырьки шампанского и клубника что-то шевелят во мне. Какой-то спящий энтузиазм.
— Уже хочу пойти.
Время отдыха проходит, и эйфория, подпитанная алкоголем, запахом дорогой краски для волос и уличной суетой, улетучивается слишком быстро — стоит машине Грейс затормозить у их с Кристофером дома. Реальность со всего размаху бьёт меня под дых.
Я выхожу из машины, придерживая волосы, чтобы ветер не растрепал новые волны с рубиновыми заколками, и вдруг ловлю своё отражение в боковом стекле: красная полоса на тёмных прядях выглядит дерзко.
«Для кого я это сделала?» — проносится в голове тоскливая мысль. Для Майкла, который даже не заметит цвета, потому что будет сканировать меня на предмет усталости? Или для себя, чтобы доказать, что я ещё жива?
— Ты идёшь? — с улыбкой спрашивает подруга, забирая мою сумку. — Крис обещал заказать мне роллы, а вам рёбрышки на гриле с чими... чиму...
— Чимичурри, — невольно усмехаюсь я. — Да, это из моей традиции.
— Пойдём, а то этот проглот сожрёт всё в одиночку!
Я натягиваю улыбку, которая кажется мне резиновой. Мы проходим через двор, и я знаю: за этой дверью меня ждёт временное убежище. Но сколько бы я ни бегала, запах гари от злополучной еды и уязвимый голос Майкла всё равно остаются со мной.