Глава 25
Мы выбираемся в город. Свидание это или повод заглушить напряжение между нами — без разницы. Утром, после того как Майкл вчера прибыл за мной и всю дорогу ехал следом за моей машиной, он ни слова не сказал о моём побеге. Расстелил постель, укрыл меня одеялом и лёг на свою сторону. К обеду, то есть уже сейчас, он невзначай позвонил Грейс, чтобы спросить про интересное место в Лос-Анджелесе. Грейс с Кристофером стали чаще проводить время вместе и, не сомневаюсь, обошли многие необычные локации.
Грейс сказала: если бы «Чарли и шоколадная фабрика» решила открыть аркаду, у неё получилось бы Two Bit Circus. Это место в районе Arts District называют «микро-парком аттракционов», но на деле это гигантская игровая площадка для взрослых. Мы гоним туда.
Заходим внутрь, и по ушам бьёт какофония звуков: звон жетонов, электронные крики из колонок и чей-то истерический смех в VR-зоне. Идеально. Здесь достаточно шумно, чтобы не думать.
Майкл идёт немного впереди, засунув руки в карманы куртки. Его спина — прямая линия, которую не пробить даже танком. Он выглядит так, будто зашёл сюда за продуктами, а не пытается реанимировать наши отношения через чёртовы игровые автоматы.
Будто вспомнив обо мне, он замедляется, кладёт ладонь на мою поясницу и ведёт к зоне питания.
— Пойдём.
Майкл отодвигает для меня стул, мы занимаем столик. Он сканирует взглядом зал, видит стойку с едой и кивает в сторону меню на большой доске над кассой.
— Закажу сам, — говорит он, имея в виду, что официантов тут нет.
— Постой, — ловлю его за куртку. — Хочу пива.
Майкл не в восторге. Он прочищает горло, не в силах сдержать вздоха:
— Пиво? Не коктейль, не сок?..
— Я сказала то, что хочу.
Он уходит, а я откидываюсь на спинку стула, снимая куртку. Размышляю над словами Грейс: мне лучше не подавлять его. Я постараюсь, но даже здесь при слове «пиво» он сморщился так, будто я беременна. Раньше он позволял мне пить до потери памяти и потом нёс на руках по лестнице.
Возвращается он через несколько минут, расставляя блюда с подноса. Себе он тоже взял пиво — расценю это как попытку помириться. Следом появляется тарелка с начос, а перед ним — квадратная пицца, нарезанная прямоугольными кусками. В конце он аккуратно ставит отдельную тарелку с мороженым, а ложку кладёт рядом со мной.
Я смотрю на десерт, потом на него, и в моём голосе возвращается что-то родное, почти привычное:
— С клубникой?
— С клубникой, — подтверждает он, делая первый глоток пива.
Мы едим, и с каждым хрустом чипсов, с каждой улыбкой друг другу атмосфера смягчается. Я первая завожу разговор, откусывая начос:
— Ты обещал мне историю Алой Ведьмы.
Майкл оживляется, наконец-то напоминая мне моего прежнего парня. Он делает глоток пива и начинает рассказывать историю в красочных подробностях: где-то вставляет шутки, где-то активно жестикулирует. Он заменяет мне кино, так что я ем, увлёкшись его эмоциями.
Под конец он дожёвывает пиццу, добавляя:
— «Мстители: Распад»... Там показана трагическая история, где Ванда из-за потери контроля над способностями разрушает команду.
Я задумываюсь над этим. Правда, далеко уйти в мысли не успеваю: Майкл вдруг кладёт мне в тарелку кусок пиццы.
— Ешь, ешь. И ты выпила сегодня витамины? Не забудь, ладно?
Всё ведь было хорошо. Снова контроль. Я смотрю на его блестящие от еды губы, прямой взгляд и мимику, в которой не видно наигранности. Он искренне не замечает проблемы, разбивая наш покой парочкой слов.
Перетерпев раздражение, я откусываю пиццу.
— Да, выпила.
— Правда? — он вытирает ладони салфетками. — Не видел. Вроде рядом был.
Потеряв аппетит, я следом вытираю рот и руки. Поправляю красную помаду на губах, размазываю сверху блеск.
— Пойдём погуляем?
Майкл берёт наши куртки и несёт их сам. Мы идём через центральный зал, минуя стойку с роботом-барменом. Справа расположены стеклянные двери в маленькие комнаты, где группы людей в шлемах бродят по виртуальным болотам, натыкаясь на стены в реальности. Слева — длинный ряд ретро-автоматов. Двое парней орут у гигантского сенсорного экрана, пытаясь одновременно нажимать на десятки кнопок.
— О, смотри, кто-то оставил, — указываю я на «Дженгу».
Майкл подводит меня к столу. Здесь уже собрана башня из брусков: каждый новый «этаж» чередует направление укладки.
— Умеешь? — спрашивает он.
Я фыркаю, вытаскивая один брусок и аккуратно водружая его на самый верх.
— У меня тоже есть навыки в играх.
Мы начинаем играть, где-то напрягаясь из-за пошатывания башни, где-то ликуя, потому что она держится. Ближе к середине Майкл начинает наседать и подсказывать. Я вредно смеюсь, качаю головой и беру другой брусок. Он улыбается мне, выбирая точные элементы — Сокол ведь. Но всё равно не сдерживается и опять указывает пальцем:
— Не эту, ту, что слева. Осторожнее, шатается.
Подсказка безобидная, но меня триггерит, и я взрываюсь:
— Я сама решу, какой брусок вытаскивать, хорошо?
Он поднимает ладони в примирительном жесте.
Вскоре мы меняем автомат, но настроение уже не такое обнадёживающее. Подходим к игре на реакцию, где нужно нажимать на кнопки в определённом порядке под тиканье таймера.
Майкл играет первым, а я хлопаю при каждой его победе. Он ни разу не промазал, и меня так и тянет подколоть:
— Эх, а в игре ты успеваешь.
Он одаривает меня косым взглядом, щекочет за рёбра, когда уступает место. Я щипаю его за свитер.
— Посмотрим, насколько ты внимательна.
«Внимательна». Почему обычные слова кажутся ножом в спину? Я пытаюсь дразнить его тем же, но он не реагирует. Пот проступает на лбу при мысли, что в чём-то ему плевать. Он ведь был эмоциональным, а сейчас?..
Майкл встаёт сзади, дыша в затылок, и комментирует каждое моё движение:
— Медленнее, ты пропускаешь третий. Смотри на зелёный. — Он направляет меня, стабилизируя мои руки от дрожи. — Подожди, не туда. Перестань дёргаться.
Я срываюсь, разворачиваясь к нему:
— Если тебе так сильно не нравится, как я играю, может, сам развлечёшься? Или ты решил, что мной нужно управлять даже в том, как я пальцами двигаю?
Майкл отвечает невозмутимо, хотя его щёки слегка розовеют:
— Я всего лишь помогаю. Ты проигрываешь четвёртый раунд подряд.
— Я не записывалась на соревнования! Я просто хотела отвлечься!
Он молчит, смотрит на табло, потом снова на меня:
— Мы вроде как на свидании, да? Это делается вместе. Разве я не могу тебе помочь?
Я схожу с ума, клянусь. Раздражение разрывает изнутри, я хочу огрызаться — но тут же приходит это грызущее чувство: я всё порчу.
— Можешь. Просто не с таким... — взмахиваю ладонью перед его лицом. — Не с таким контролем, будто это очередное задание.
Майкл сильнее сжимает наши куртки и шумно выдыхает через нос. На секунду опустив голову, он кивает:
— Хорошо. Видимо, привычка. Куда ты хочешь сходить?
Я оглядываю помещение, прижав кончик ногтя к нижней губе. Мой взгляд цепляется за маленькое пятно в паре метров от нас — девочку в мятном платье. Она стоит совершенно одна возле автомата с гонками. Её нижняя губа дрожит, а в огромных глазах стоят слёзы.
Мир вокруг замолкает. Вся эта музыка, смех и звон жетонов превращаются в белый шум. Я срываюсь с места.
— Эй... — опускаюсь перед ней на корточки, ладони ласково прижимаются к её животику. — Малышка, ты потерялась?
Девочка всхлипывает, её крошечные пальчики с надеждой и паникой сжимают край платья.
— Мама... — шепчет она.
— Не переживай, мы найдём её, — улыбаюсь я ей.
Малышка не двигается, от моих касаний она слегка напрягается. Слёзы перестают течь, однако повторять она не прекращает:
— Мама... где...
Я протягиваю руки, желая обнять её и забрать этот страх, но на нас падает чья-то тень. Майкл. Он стоит над нами — высокий, как памятник самому себе. Его взгляд направлен не на ребёнка: он обшаривает зал, просчитывая траектории.
— Кэтлин, не прижимай её так сильно. Ты пугаешь её своей реакцией.
— Пугаю? — я вскидываю голову. — Она одна, ей страшно!
— Мама, — хнычет ребёнок, потирая глаза.
Меня разрывает на куски при виде её слёз. Я знаю, что не должна трогать чужого ребёнка, но не могу иначе. Я вытираю её мокрые щёки, как-то неумело приобнимая.
— Я уже сообщил администратору, — подходит Майкл снова, не глядя на меня. — Родители скоро будут.
Девочка садится на пол и заходится в плаче. Я хочу подхватить её, поднять с пыльного пола, но, во-первых, она упрямится, а во-вторых, у меня кружится голова от плохого сна, и я боюсь её уронить.
— Джонс, будь человеком, возьми её на руки! — шиплю я.
Майкл наконец переводит взгляд на девочку. Он присаживается перед ней на корточки — спокойно, без суеты, будто разговаривает с напуганным свидетелем.
— Эй. Как тебя зовут?
Малышка всхлипывает, пряча лицо в ладонях.
— Мама...
— Знаю, милая. Сейчас найдём, — мягко отвечает он. — Поговори со мной немного. Как твое имя?
Меня начинает трясти от подступившей паники. Я никогда так не реагировала, а сейчас мне кажется, что я могу что-то упустить.
— Майкл, она плачет.
— Я вижу.
— Тогда возьми её!
Он поднимает на меня взгляд — терпеливый до невозможности.
— Она не хочет чужих рук, Кэтлин. Ты сама это видишь.
Майкл снимает куртку, заботливо накидывает её девочке на плечи и поправляет ткань под её ножками.
— Послушай, мама уже в пути. Ты потерялась совсем ненадолго, такое бывает. — Он оглядывает зал и возвращает внимание к ней: — Любишь мороженое? Скажи, какое, и я куплю тебе.
Девочка моргает, на её длинных ресницах блестит влага. Голубые глаза мечутся, и наконец она тихо выдаёт:
— Шоколадное.
— Супер. Пообещай посидеть тут, а я быстро схожу за ним.
Малышка кивает и не сводит с него глаз, пока Майкл стоит в очереди, покупает рожок и возвращается. Она сразу тянется к угощению, и её губы пачкаются вместе с носом.
— Я заслужил узнать твоё имя? — присаживается рядом Майкл, улыбаясь.
— Мэйв, — отвечает она, а ботиночки на её ножках забавно дёргаются от удовольствия.
Майкл беззаботно общается с ней, бегает за соком и сам вытирает ей рот салфетками.
Я остаюсь позади, словно растворившийся в воздухе элемент. Меня парализует его нежность к этой девочке. Он обращается с Мэйв как с маленькой леди, отвлекая её от трагедии настолько мастерски, что она уже и не помнит о слезах.
И это меня добивает.
Потому что он умеет. Умеет быть мягким — всегда чувствуя момент. Умеет не давить, а подстраиваться, предлагая не ультиматум, а компромисс. Умеет успокаивать так, что его сила не пугает, а укрывает. Я помню это. Помню, каким он был со мной «до»... А теперь он ходит вокруг меня — как сапёр по минному полю. Отдаёт приказы или прячется за маской бесстрастия. И вдруг в груди вспыхивает нелепая, острая ревность к маленькому ребёнку — к тому, кто получает то, чего так тихо просит моя душа.
— Господи, — выдыхаю я, запинаясь. — Да ты с чужим ребёнком разговариваешь теплее, чем со мной.
Майкл медленно выпрямляется.
— Ей сейчас страшно.
— А мне нет?!
Он поджимает губы, его кадык вздрагивает. Взгляд становится растерянным, почти беспомощным.
— Кэтлин, я ухаживаю за тобой точно так же. Но ты отвергаешь любую мою помощь. Ты злишься на каждый мой жест. Что опять не так?
Слёзы застилают зрение. «Что не так?» — я и сама не знаю. Мозг кричит из-за этой контрастной разницы: её он балует шоколадным мороженым, а мне подсовывает витамины. Но... мне ведь он тоже недавно принёс мороженое. Я не могу сформулировать своё возмущение, не могу превратить свою боль в логичный аргумент, поэтому качаю головой.
— Кэт... — делает он шаг вперёд, но нас перебивают.
— Мэйв! Господи, Мэйв! — бледная женщина подлетает к нам, подхватывая дочку на руки. — Извините, ради бога! В уборной заклинило замок, я никак не могла выйти...
Я смотрю на подошедшего охранника, на счастливую мать, а в ушах стоит гул собственного пульса. Пытаюсь вымучить подобие улыбки. Майкл вежливо прощается с ними, и его лицо снова становится непроницаемым.
Не давая ему вставить ни слова, я разворачиваюсь к выходу.
— Отвези меня домой.
Мы едем в машине. Майкл делает музыку тише — скорее всего, замечает, как я прижимаю ладонь к голове. Проверяет, не жарко ли мне, когда я провожу салфеткой по лбу. Сбрасывает скорость, стоит мне поморщиться от подступившей тошноты. Его ладонь осторожно опускается на моё бедро, будто я дикое, раненое животное. Я никак не реагирую, просто откидываюсь на сиденье с закрытыми глазами.
— Мне жаль, что свидание вышло дерьмовым, — хрипит он.
Я потираю веки, в животе неприятно крутит. Меня всё бесит. Бесит. Его постоянные выводы в конце каждого дня вызывают у меня чувство вины и заставляют думать о худшем. Это злит и доводит до нервозности.
— С чего ты это взял? — стараюсь говорить как можно дипломатичнее. — Как ты это определяешь? Потому что я не хожу и не улыбаюсь? Потому что это не клуб, где у тебя обычно не возникает никаких проблем? Из-за того, что я проявляю характер?
Он убирает ладонь с моего бедра и кладёт на руль — мол, для обгона. Хотя я знаю, что он не гоняет ради адреналина. Это повод отстраниться тихо, без резкости, чтобы я не почувствовала себя отвергнутой. Чтобы с одной стороны — не тревожить, а с другой — не дать мне повода думать, что он дистанцируется. Чтобы я не решила, что теперь он не хочет прикасаться.
— Мне нравится твой характер.
— Мне тоже, — огрызаюсь я.
Терпению приходит конец, эмоции побеждают. Слова Грейс смывает волной, и во мне включается самая вредная версия себя:
— Остановись у ближайшего магазина.
Майкл не спорит и прижимается к обочине. Он порывается пойти со мной, но я пулей вылетаю из машины, всем видом показывая, что против его компании.
Я покупаю сигареты и зажигалку, прячу в карман, а в машину возвращаюсь с пустыми руками, если не считать пачки жвачки. Майкл списывает это на укачивание, нажимает на газ, и мы катим к дому.
Мы одновременно выходим из машины. Я застёгиваю молнию и шагаю с ним вровень. Он достаёт ключи, отпирает дверь, но перед порогом обхватывает мою талию, сжимает скулы пальцами и несколько раз целует в губы. Я шумно выдыхаю — не сопротивляюсь, и мы лениво целуемся. Это не страсть и не примирение, а скорее… подтверждение того, что мы ещё вместе. Его мышцы дрожат, губы двигаются плавно, но рвано. Он не хочет ссориться и переживает за каждый наш срыв. Я тоже не хочу отпускать его, но устала ждать лучшего.
Майкл по-джентльменски пропускает меня вперёд, и я наконец могу укутаться в домашний уют. Снимаю кроссовки и распускаю две косички.
— Приготовлю ужин. Желаешь что-то особенное?
— Давай лучше я? — предлагает он. — Или вместе... или...
В нашей паре всегда готовила я. Пытаюсь отнестись к его порыву снисходительно, но уставший мозг считывает это как очередное проявление моей слабости в его глазах. Я что, уже и ужин приготовить не в состоянии?
— Я справлюсь.
Майкл уходит в гостиную, устраивается на диване и включает какой-то фильм. Я тем временем принимаюсь за пиццу и салат, намеренно загружая себя делами, чтобы вернуть свою привычную роль в его жизни.
Минуты идут, пицца томится в духовке, а руки нестерпимо чешутся. Мне до безумия хочется показать Майклу, что я самостоятельная. Что со мной не нужно обращаться как с хрустальной вазой. Будто, если я возьму в пальцы сигарету, это докажет: я не разваливаюсь, не умираю и не превращаюсь в человека, за которым требуется круглосуточный присмотр.
Накинув куртку на плечи, я выхожу во двор через заднюю дверь. Здесь наша привычная зона отдыха: деревянные шезлонги, припорошенные опавшими листьями, и низкий кованый столик, на котором сиротливо стоит пустой стаканчик из-под кофе. Я опускаюсь на шезлонг, шмыгая носом от лёгкого мороза.
Вытаскиваю сигарету из пачки, зажимаю губами и чиркаю зажигалкой. Делаю первую затяжку, и горечь тут же щиплет горло. Я слегка кашляю, подавившись дымом. Отвыкла, что ли?
Ещё одна затяжка — выходит лучше, глубже. Пальцы слегка дрожат. Выдохнув никотин, я вскидываю голову к небу, разглядывая звёзды. Когда кто-то уходит, всегда невольно поднимаешь взгляд вверх — туда, где на месте потери загорается новая точка.
Со стороны дома доносятся шаги. Я зажмуриваюсь, мысленно чертыхаясь. Затягиваюсь снова, отчего голова кружится. Передо мной на корточки приседает Майкл. Он подносит к губам переплетённые в кулак пальцы и выжидающе смотрит на меня. Выпустив дым вниз, я перевожу на него взгляд.
Я строю из себя сильную и независимую, а сердце всё равно испуганно копошится в груди. Пытаюсь слинять:
— Мне нужно выключить пиццу.
Майкл опускает тяжёлые ладони на мои бёдра, надёжно фиксируя меня на месте.
— Я выключил.
Стряхнув пепел в стаканчик, я собираюсь сделать затяжку, но он негромко говорит:
— Сделай это, если хочешь наказать меня. Но не наказывай себя.
Сигарета замирает у самых губ, и я медленно убираю её в сторону. Прищуриваюсь.
— У тебя все выводы строятся исключительно вокруг твоего личного страха. Я не наказываю ни тебя, ни себя.
— Ты же не этого на самом деле хочешь.
Он не давит на меня — ни взглядом, ни телом, ни тоном, — но глупая совесть предательски откликается. Мы дышим этой гарью, пеплом и смотрим друг на друга так, словно ещё не упали в вязкий омут, откуда выбираются не все. Но мы уже упали.
— Знаешь, Майкл, — я шумно втягиваю прохладный воздух, опуская взгляд на свои руки. Сигарета тлеет между пальцев. — Ты всё пытаешься нас удержать. А что, если мне не за что держаться? Я дошла до того, что себя не понимаю. Каждые пару недель просыпаюсь иной... чужой. Ссоры — единственное, что даёт мне чувствовать себя живой, но они же выжигают меня дотла. Твоё спокойное лицо... оно требует, чтобы я стала лучше. А я не хочу. Не время.
— К чему ты клонишь?
Я затягиваюсь прямо перед его лицом. Просто потому, что хочу ощутить себя прежней. Вернуть это призрачное чувство свободы. Не бояться сделать что-то «неправильно».
— К тому, что я никогда не была прилежной девочкой. И не жди этого от меня сейчас. Я восстанавливаю себя так, как умею.
— Но мы вместе, — разводит он ладони, не повышая голоса. — Мы в отношениях. Я твой парень.
— И что? Это даёт тебе право решать, курить мне или нет?
— Нет. Но это даёт мне право говорить, что мне страшно за тебя. Даёт право пытаться удержать нас.
— Так не удерживай. Не удерживай, Майкл. Я в полном порядке, — вымученно улыбаюсь я. — Я не ухожу от тебя. А ты?
Майкл потирает костяшки пальцев, ветер треплет его волосы. Он выскочил без куртки, в одной футболке.
— Нет, принцесса. Я не ухожу.
— Тогда всё. Мы вместе, как ты и хотел. — Я выбрасываю окурок в стаканчик и поднимаюсь с шезлонга. — А остальное — мои личные решения. Пойдём ужинать.