Глава 21
Майкл Джонс
Моя главная травма — стать роботом, агентом, который контролирует каждый шаг: свой и чужой. Который просчитывает стратегию, последствия и решения. Который защищает... Этим роботом меня и делал Мартин. Расчётливый глава ФБР «пересобирал» каждый мой нейрон под свои нужды. Он убеждал, объяснял, кем я рожден и почему Система — наш дом, наша еда, наш единственный шанс.
— Ты не хочешь, чтобы твоя семья жила под защитой, сынок? — Его голос, пропитанный сталью и ложным спокойствием, до сих пор звучит в моей черепной коробке.
Тогда я считал это угрозой. Сейчас эти слова имеют вес. Они превратились в гирю, которая тянет меня на дно. Я выбрал свободу. Выбрал риск. Выбрал план, который строился на одном честном слове: «повезёт».
И вот я стою посреди пепелища, с агонией между ребер и вкусом пепла во рту. Ничего не вернуть. Ничего не изменить.
Самое страшное — я не хочу об этом думать. За всю свою жизнь я впервые ненавижу свой разум. Я хочу утопить его в алкоголе, выжечь до основания, чтобы не видеть этой картинки: четыре недели. Четыре недели жизни, которую я проспал, пропустил, не заметил за вспышками выстрелов и азартом погони.
Я, профессиональный ищейка, пропустил самую главную цель. Я не почувствовал её в пульсе Кэтлин, не увидел в её глазах, не услышал в её дыхании, когда обнимал по ночам. Я был так занят тем, чтобы быть «крутым парнем», который играет в войну, что не заметил, как в этой войне появился кто-то третий. Кто-то абсолютно беззащитный.
Меня выворачивает от осознания собственной никчемности. Вся моя подготовка, все мои навыки снайпера — зачем они, если я не смог прикрыть тыл своего ребенка? Если я сам подставил Кэтлин под этот удар, позволив ей верить в её «я справлюсь»?
Я смотрю на свои ладони. Они чистые. На них нет крови. Но я чувствую запах железа. Это кровь несбывшегося будущего. Ребенка, которого я никогда не возьму на руки. Сына, которому я никогда не покажу, как разбирать Glock. Дочери, которую я никогда не защищу от парней, похожих на меня.
Внутри меня что-то треснуло. И эта трещина не имеет отношения к ФБР или Уоллеру. Она проходит прямо через моё сердце. Я больше не снайпер. Я человек, который опоздал на одну чертову секунду. Секунду, которая стоила жизни.
Мартин был прав в одном: без защиты Системы мы всего лишь мишени. И сегодня я осознал, что я — паршивый щит.
Я часто наблюдаю за Кэтлин, за её бледным лицом, за тем, как она судорожно сжимает край простыни, и понимаю: я должен быть сильным. Я должен «починить» это. Но внутри — только пустота и эхо того самого вопроса:
«Ты не хочешь, чтобы твоя семья жила под защитой?»
Хочу. Боже, как же я этого хочу. Но защиты больше нет. Есть только мы, ложь, которую мы выбрали как спасение, и этот липкий, мучительный страх, что я больше никогда не смогу посмотреть на неё и не увидеть в её глазах тень того, кого мы потеряли.
Я уезжаю из дома, сказав Кэтлин, что проведаю Кристофера. Я не соврал. Действительно еду в наш зал для тренировок. Но есть ещё кое-что: мне нужно сбежать, спрятаться, обдумать план, иначе мой мозг взорвётся.
Кристофер уже тут — бьёт грушу, цепи звенят, мелкая пыль взлетает. Запах резины приводит в чувства, приземляет меня. Я иду к другу, обхватываю грушу с другой стороны, удерживая её на месте, и Кристофер пробивает более точные удары, выпуская тот самый пар, что сидит и во мне. У каждого свои причины.
— Как наша эмпатичная девочка? — ехидно улыбаюсь я.
Кристофер кидает на меня один предупреждающий взгляд, прежде чем ударить так, что меня откидывает вместе с грушей, но я удерживаюсь на ногах.
— Моя. Не «наша», — поправляет он, отпивая воду.
— Расслабься, просто помогаю тебе излить эмоции до капли. — Я запрыгиваю на турник, подтягиваюсь. — Так что?
Крис пожимает плечами, капли пота и воды стекают по коже. Он вытирает лицо футболкой.
— Оплакивает так, будто ничего и никого не отпустила. Аннет здесь как последняя точка кипения — спровоцировала потоп.
— Думаешь, всё в кучу? Из-за Лии?
— Из-за всего, Майкл, — отчеканивает он. — Даже из-за того, о чём мы не знаем.
Я перестаю подтягиваться, повиснув в воздухе, как марионетка с перерезанными нитями. Перед глазами встаёт образ эмбриона.
— За то, что мы... не знаем? — повторяю я.
Кристофер морщит лоб, взъерошивает взмокшие пряди.
— Чёрт его знает. Она же сумасшедшая. Сквозь слёзы пытается рассказывать мне о своих снах. Я иногда думаю, что чокнусь вместе с ней. У неё так было с Эмили, но... — он разводит руками, будто сдаётся. — Клянусь, мне легче оставить её дома и кормить шоколадом, пока она не очнётся от этого транса.
— Как ты понимаешь, что ей так лучше? Почему ты не боишься, что применишь не ту тактику?
— Тактику? Майкл, я не собираюсь играть с ней в шахматы. Я вижу её — и сразу понимаю, что буду делать. Буду самим собой. Я не меняюсь. Я могу стать более тактильным ради неё, более внимательным. Но я не стану менять плясать под дудку её депрессии.
— Что ж, ты просто бездушный подонок, каким и был, — я спрыгиваю на пол, и звук удара кроссовок о резину отдаётся в зубах. — Удобно.
— Она полюбила меня таким. Значит, это помогает. — Крис бросает полотенце на скамью и пристально смотрит на меня. — А у тебя что? Ты какой-то... дёрганый. Что, «боевая подруга» требует слишком много страсти?
Я подхожу к стойке с гантелями, чтобы занять руки. Сталь холодная, надёжная. Совсем как в кабинете отца.
— Мы тоже... проживаем ту бойню, Крис. Просто делаем это молча, — я выдавливаю усмешку, которая больше похожа на оскал. — У Кэтлин сейчас сложный период. Гормоны, стресс после Уоллера. Сбои по всем фронтам. Я пытаюсь держать ситуацию под контролем, но иногда кажется, что я пытаюсь остановить лавину детским совком.
— Кэтлин? — вскидывает он бровь. — Эта девчонка сама кого хочешь под контроль возьмёт. Что за «сбои»?
Я замедляюсь, мышцы горят. Ложь горчит на языке, но правда сейчас — это ядерный взрыв. Я не готов подвести Кэтлин.
— Женские штуки, — стараюсь я придать голосу максимум безразличия. — Плюс последствия того удара в живот. Она делает вид, что она терминатор, а на деле едва ноги таскает. Я заставляю её пить витамины, слежу за каждым приёмом пищи. Она бесится, капризничает, лезет обниматься каждые пять минут, а потом замыкается. Это выматывает сильнее, чем Академия.
В зале повисает тяжёлая пауза. Я поднимаю глаза на друга.
— Знаешь, я всегда смеялся над методами Мартина. Над его манией всё зажать в кулак. Но сейчас... когда я вижу, как она рассыпается, а я не могу приказать ей «быть в порядке», я начинаю его понимать. Свобода — это круто, когда у тебя всё хорошо. А когда случается дерьмо, тебе нужен устав. Тебе нужны правила, чтобы не сойти с ума.
— Ты звучишь как человек, который собрался строить концлагерь в собственной спальне, — усмехается Крис, но в его глазах нет веселья. — Что-то я запрещаю Грейс, но это касается только безопасности. Никакой тюрьмы. Не смей отбирать у Кэтлин крылья, слышишь меня? Я помню, чем это кончается. Я сам вытаскивал тебя оттуда. Не пережми. С Кэтлин это не пройдёт.
— Она не узнает, — наперекор говорю я, приняв для себя решение. — Для неё это будет «забота». А для меня... единственный способ знать, что завтра я не проснусь в пустой постели.
Я снова подхожу к груше. Мне нужно бить. Долго. До кровавых мозолей на костяшках, чтобы выбить из головы эту цифру.
Четыре недели.
Месяц жизни, которой у нас никогда не будет.
— У вас ссоры? — не отпускает меня Крис.
— Ссоры? — Удар. — Нет, ничего такого. — Удар. — Всего лишь бытовуха.
— Она тебя на поводок посадила, — без злости смеется он.
Ему поступает уведомление на телефон. Он хмурится, затем сообщает:
— Я поеду проведаю Грейс, по камерам она исчезла где-то в ванной.
Не прекращая бить, я дразню:
— Да? А тебя она обкрутила вокруг пальца.
Кристофер быстро пожимает мне руку и выходит из зала, кидая:
— Не похоже, что мы сопротивляемся.
Я вытираю пот со лба. Горько усмехаюсь. Да... мы не сопротивляемся. Ни разу. Всего лишь чертовски переживаем за них, ставя на кон сердце и душу.
Я возвращаюсь домой, оставляю сумку и ключи в прихожей. Прохожу вперёд, держа яблочный сок.
— Хэй, я дома, — зову я, проходя на кухню.
Слышится шорох, топот. Я улыбаюсь уголком губ, видя тень. Специально приседаю, и Кэтлин запрыгивает мне на спину, обнимая меня. Её щека плотно прижимается к моим лопаткам.
— Тебя долго не было.
— Часа три?.. — Я передаю ей сок. — Это тебе.
Она забирает, но меня не отпускает. Настолько крепко держит, что мне не приходится придерживать её. Мне нравится эта тактильность. Мне не нравится то, что она вызвана страхом и ещё одной травмой.
— Спасибо, — чмокает она меня в затылок. — Ты был с Кристофером?
— Мгм.
— Что узнал? Как Грейс?
— Она... ещё оплакивает Аннет. Но по мнению Кристофера, просто накопилось многое.
Кэтлин подозрительно молчит, и я слегка оборачиваю голову к ней, давая понять, что не слышу её.
— Позвонить или приехать снова не получится? — напрашивается Кэтлин.
— Нет, Крис не позволит. Она его проблема и всё такое...
— Но я хочу видеть свою подругу! — заводится она, дёрнув ногами. — Форест не может запереть её надолго. Вдруг ей станет легче со мной? Что, если ей нужно выговориться?
Я иду к полкам, разбираю баночки и проверяю срок годности.
— Выговориться? — повторяю, стараясь не вовлекаться в её истерику. — Грейс когда-то была той, кто выговаривается, а не слушает?
Я знаю, что говорю. За капризами Кэтлин стоит крик её души: ей проще фокусироваться на боли Грейс, чем на своей собственной. Хотя ранит её именно своя травма. Мы не говорим о ребёнке — это наше табу, запретная грань, за которой рухнет вся наша кажущаяся беззаботность.
— Я скучаю по ней, — бубнит Кэтлин. — Даже если не разговаривать, мы можем с ней молчать.
— Крис ясно дал понять, что она под его контролем.
— Также как я под твоим? — огрызается она, чего давно не было.
Я шумно выдыхаю. Снимаю её со своей спины, усаживаю на столешницу, заключая в клетку из своих рук. Мой взгляд непреклонен.
— Мы делаем всё, чтобы облегчить вашу боль, хорошо? Если бы Грейс хотела нашего присутствия, она бы вынесла Кристоферу весь мозг. Если откровенно, я сам хочу, чтобы ты побыла рядом. Просто рядом. Мне и Кристоферу тоже нелегко. Единственное, что нас удерживает — это ваша любовь и присутствие. Если вы начнёте сбегать, скрываться и пропадать, всё выйдет из-под контроля. Ни мне, ни Кристоферу не хочется нервничать. Мы и так спим беспокойно.
Кэтлин опускает взгляд, ногтём царапает ладонь. Она задумывается, неохотно кивает.
— Хорошо. Я потерплю.
Я обхватываю её лицо ладонями, чмокаю её в губы, прохрипев:
— Не нужно терпеть. Просто позволь мне удержать нас. Всё, что я делаю, это ради тебя. Если тебе нужно поговорить, то говори мне. Плачь. Кричи. Молчи. Что угодно, но не замыкайся.
Глаза Кэтлин наполняются слезами, она зарывается лицом в моё горло, и я ощущаю лёгкую дрожь, пробегающую по её телу. Я придерживаю её за затылок, мягко удерживая, не давая отпрянуть.
— Мне так плохо, — всхлипывает она, хотя слёзы так и не капают. — Когда ты уходишь, всё становится чёрно-белым. Не могу это вынести.
Моё сердце ломается каждый раз, когда она ненадолго впускает меня в свою незашитую рану. Зубы стискиваются, и бессилие накатывает с прежней неумолимой силой.
— Всегда с тобой, — шепчу я как молитву. Обнимаю, целую в шею, плечо. — Скажи, что тебе нужно, и я дам тебе это.
— Хочу тебя, — прижимается она ко мне, руками обхватывая мою шею.
— У тебя есть я. В любое время. В любой момент.
Я касаюсь губами её шеи, слыша тяжёлые вздохи. Смещаюсь к горлу, запрокидывая её голову назад, языком пробую вкус кожи. Стремлюсь отвлечь, заверить, что никуда не денусь, расслабить или успокоить.
Мои руки скользят по её бёдрам, слегка раздвигая их, и я делаю шаг вперёд, оказываясь между ними. Одна ладонь ложится на её грудь, вырывая очередной прерывистый выдох, а вторая проскальзывает под футболку, касаясь рёбер, живота и...
— Майкл, — отодвигается Кэтлин, поправляя футболку. Брови нахмурены, будто я принуждаю. — Не надо.
— Подумал, что ты...
— Знаю, — бормочет она. — Но не надо. Пожалуйста.
Мне требуется железное терпение, чтобы выдержать её очередное «замыкание». Я убираю руки, ощущая, как в пальцах ещё покалывает от её тепла. Внутри вспыхивает досада, но я тут же её подавляю.
Это не она. Это её травма.
— Конечно. Извини, — я киваю слишком резко, почти официально.
Кэтлин прижимается щекой к моей груди, словно пытается впитать мой ритм сердца, чтобы успокоить свой. Я чувствую, как её руки дрожат. Она боится, что её отказ оттолкнёт меня, но сама мысль о близости сейчас для неё — как прикосновение к открытому нерву.
— Принцесса, посмотри на меня. Всё в порядке. Слышишь? — подбадриваю её я. Так говорит отец, когда ситуация выходит из-под контроля. — Я никуда не ухожу.
Она кивает, шмыгая носом, и послушно тянется к соку, который я принёс. Пьёт маленькими глотками, глядя в одну точку. Я вижу, как она осунулась за эти дни. Кожа ощущается почти прозрачной, а под глазами залегли тени, которые не замазать гримом.
Я поворачиваюсь к шкафчику, достаю те самые баночки. Стук пластика о столешницу в тишине кухни кажется оглушительным.
— Тебе нужно выпить это, — я вытряхиваю на ладонь две капсулы и одну таблетку. — Витамины и комплекс для восстановления.
Кэтлин морщится, глядя на мою ладонь, как на вражеское оружие.
— Опять? Меня от них тошнит. Я чувствую себя ходячей аптекой.
— Это не обсуждается, — я пододвигаю к ней стакан воды. — Твой организм истощён. Ты сама сказала, что тебе плохо. Значит, мы будем возвращать тебе силы проверенным способом. Пей.
Она переводит взгляд с таблеток на моё лицо. Ищет там искру прежнего, лёгкого Майкла, но находит только «агента Джонса», который привык выполнять протокол. Она забирает витамины, глотает их, давясь водой, и со стуком ставит стакан обратно.
— Доволен? — в её голосе проскальзывает ирония.
— Буду доволен, когда увижу, что ты спишь больше четырёх часов в сутки. — Я поглаживаю её по волосам, но движение выходит механическим. — Кстати, о сне. Завтра никаких тренировок. Я отменил наш выезд в Академию.
— Что?! Майкл, я не могу сидеть в четырёх стенах! Мне нужно движение, мне нужно...
— Тебе нужен отдых, — перебиваю я, и мой тон не оставляет пространства для спора. — Ты едва стоишь на ногах. Тренировка в таком состоянии — это риск получить травму. Я не позволю тебе гробить себя ещё больше. Завтра у тебя день покоя. Будешь читать, смотреть фильмы или спать. Я останусь с тобой.
— Ты запираешь меня, — шепчет она, и в её голосе страх смешивается с облегчением. — Ты не можешь так поступить...
Я наклоняюсь и покровительственно целую её в лоб.
— Я делаю из тебя живого человека. Мне больно видеть тебя такой. Ещё больнее отпускать тебя на тренировку, где любой удар спровоцирует осложнение. Иди в душ. Я приду через минуту и проверю, чтобы ты легла в кровать.
Кэтлин спрыгивает со столешницы. Она выглядит побеждённой, но, проходя мимо, снова задевает меня рукой, ища этот короткий контакт. Она боится моего контроля, но ещё больше — моей свободы.
Когда Кэтлин выходит, я опираюсь руками о край столешницы и закрываю глаза. В голове крутится фраза Кристофера: «Ты звучишь как человек, который собрался строить концлагерь в собственной спальне».
Может, и так. Но в моём концлагере Кэтлин хотя бы будет дышать. Завтра она будет отдыхать. Послезавтра — тоже. Я буду увеличивать дозу этой «заботы», пока она не вернётся ко мне. Бойкая, энергичная и жизнерадостная. Я должен исправить это. Должен разбить наш шок и наконец преодолеть то, что не даёт нам двигаться дальше.